1. eyes don't lie.

***

Зима. Такая завораживающе прекрасная, что больно дышать. Снег ложится на землю белоснежным покрывалом, снежинки тихо опускаются на ресницы, словно целуют глаза. Я всегда любила зиму — не за холод, а за то, как этот холод делает всё вокруг хрупким, чистым, волшебным. Зима пахнет сказкой. Когда я была младше, мне казалось, что она шепчет мне свои тайны. Особенно в канун Рождества — мой день рождения. Всё вокруг будто становилось моим личным праздником. Но в этом году зима другая. В её дыхании нет былого волшебства — лишь пронизывающая до костей тишина. Время темнеет. Мир меняется. Мои родители не делятся со мной новостями о происходящем в магическом сообществе. Я знаю об этом мире слишком мало. Зимний мороз теперь лишь только ранит. В семье Розье строгий патриархальный устрой: отец — закон. Эван, мой старший брат, единственный наследник — несёт на себе тяжесть ожиданий. А я… Я всего лишь дочь. Меня растят как красивый фарфоровый цветок — чтобы выгодно выдать замуж. Никакой роли, никакого будущего. Только внешность. Только послушание. А имя мне — Далила Розье. Мой отец, глубоко религиозный человек решил дать мне имя, которое означает "слабая" или же "бедная", а в Библии Далила была предательницей. Хотя, самого моего отца зовут Каин — не зря. После того, как Эван "опозорил" семью — поступив в Хогвартс и сделав выбор не тот, что от него ждали — родители решили не рисковать. Я осталась дома и учусь на дому, практически ни с кем не общаюсь. Мир — за окнами. Но я всё ещё смотрю на него. В комнате тихо. Только метель бьётся в стекло. Я сижу перед зеркалом в тёплом золотистом свете лампы. Мягко, почти медитативно, расчёсываю длинные каштановые волосы — у них есть золотистый отлив, как у мамы. У Офелии Розье, в прошлом Гринграсс. Меня часто сравнивают с ней: «Такая же красивая, такая же тихая». Но я чувствую, что мамина тишина не от света, а от смирения. Она никогда не закричит. Никогда не поднимет руку. Но и никогда не остановит отца, когда это делает он. Семья Розье — старая, тёмная и древняя. В прошлом — сторонники Гриндевальда. Сейчас — лояльны Тёмному Лорду. Папа — пугающе спокойный. Его гнев вспыхивает быстро, и его глаза, холодные и тёмные, не знают ни сочувствия, ни колебаний. Эвану достаётся больше всех, я же — "хрупкая", "слабая" — получаю реже. Но не меньше боюсь. Мама... мама добрая. Когда я была младше, я думала, что этого достаточно. Теперь я понимаю: иногда доброты мало. Она позволила разрушить себя. Я не хочу быть такой. Мой взгляд задержался на вазе с белыми лилиями. Я люблю лилии. Они — как я хотела бы быть: чистые, лёгкие, вне времени и власти. Символ Девы Марии и непорочности, говорит мне мама. Но я не такая, я боюсь. У меня нет ни смелости, ни хитрости. Только желание не стать птицей в золотой клетке. Только тонкая надежда на что-то своё. Мамин голос окликнул меня из коридора: — Далила, спустись, ужин готов. Я тихо отложила расчёску, бросила последний взгляд на цветы — и пошла.

***

Обеденный стол в поместье Розье казался чересчур просторным для семьи из четырёх человек. Мы сидели далеко друг от друга, словно каждый охранял свою крепость молчания. Я вошла тихо, стараясь быть незаметной — все уже были на своих местах: отец, как полагается, в торце стола, Эван — напротив. Мама и я — по бокам, словно связующие звенья между двумя полюсами. Отец безмолвно кивнул в знак начала. Его взгляд стал тяжёлым, почти свинцовым, а пальцы неторопливо сложились в молитве. Он заговорил шёпотом, привычно и уверенно, слова словно шли откуда-то изнутри, как будто он был не здесь, а в каком-то ином, мрачном храме. Мы с мамой последовали за ним, молясь искренне, привычно. Эван же — с полуулыбкой, лениво сложил руки, скорее по инерции, чем по убеждению. Он знал: не подыграешь — будет хуже. Отец был человеком веры. По крайней мере, так он себя называл. Для меня же в этом всегда было нечто парадоксальное: его жестокость никак не вязалась с благочестием. Он служил тьме, но поклонялся свету. Я часто размышляла над этим, но ответа всё равно не находила. Я и сама верю в Бога — не потому что велели, а потому что душе легче, когда есть хоть что-то выше страха. Когда отец, как обычно, первым начал ужин, мы безмолвно последовали за ним. Каждый ужин у нас — это не просто приём пищи. Это испытание. Молчаливое, тугое, как воздух в комнате, который будто бы застревал в лёгких. Я старалась даже вилкой не звякать — каждый звук здесь имел вес. Отец прокашлялся. Медленно, вкрадчиво, будто готовился произнести нечто особенно важное. — Эван, твоё поведение в последнее время вызывает у нас глубокое разочарование, — сказал он, глядя мимо тарелки, прямо в глаза сына. Его голос был спокоен, но в этой спокойной интонации слышался камень, который давит. — Тебе уже восемнадцать, ты взрослый, но мы ждём твоего решения по поводу брака с Кассандрой Селвин. Ты же понимаешь, насколько это важно для рода. Ты ведь не хочешь разочаровать нас снова? Каждое его слово звучало выверено. Он не давил напрямую, нет — он говорил так, будто бы всё уже решено, а любое отклонение — личное предательство. Говорил не «меня», а «нас». Как будто под этим «нас» был сам Господь Бог. Я встретилась взглядом с Эваном. Его зелёные глаза слегка прищурились, он чуть усмехнулся — тепло, как-то по-своему успокаивающе. Я кивнула и поспешно опустила взгляд. В последнее время мне вообще лучше было молчать. Род Розье действительно переживал не лучшие времена. Слияние с родом Селвинов было бы спасением — их влиятельность и деньги могли бы вытащить нашу фамилию из затяжной тени. Всё выглядело практично, как шахматный ход. Без чувств, без выбора. Всё — ради семьи. Эван медленно выпрямился, отложил столовые приборы в сторону. В его взгляде мелькнула хитрость, как у игрока, делающего ставку. — Я готов на этот брак. Но только при одном условии, — сказал он спокойно, бросив на меня короткий, но острый взгляд. На лице отца появилась тень раздражения. — Ты смеешь ставить мне условия? — его голос стал жёстче. — Хорошо. Какое? — Далила должна поехать в Хогвартс. Если, конечно, она сама этого хочет, — добавил Эван чуть мягче, уже глядя на меня. Моё сердце сжалось. Возможность заговорить за ужином выпадает редко, и я боялась испортить всё. Конечно, я хочу в Хогвартс. Но стоит ли это жертвы, которую собирался принести Эван? Все уставились на меня. Воздух в комнате стал ещё тяжелее. — Я была бы очень рада этой возможности, — проговорила я как можно мягче. — Думаю, это пошло бы мне на пользу. И я обещаю вести себя прилежно. Отец вздохнул, громко, с усталостью. Я почти услышала, как в его голове складываются и ломаются планы. — Видишь? Далила хочет. Значит, я соглашусь на брак в тот же день, когда ты напишешь письмо директору Хогвартса. Только так, — твёрдо сказал Эван, не сводя глаз с отца. Отец закрыл глаза, будто проверяя каждый аргумент на весах совести и выгоды. Потом, сквозь зубы, процедил: — Хорошо. Я напишу. Она поедет после каникул. Но свадьбу надо устроить как можно скорее. Я не сдержала улыбки. Глянула на Эвана с благодарностью — он лишь пожал плечами, будто это всё ерунда. — Далила, — отец повернулся ко мне. — Мы с тобой ещё поговорим. Хогвартс — это не свобода. Это ответственность. Ты ведь не хочешь испортиться, как Эван? Он сказал это почти шепотом, но от этих слов стало холодно до самых костей. Я кивнула. Мама всё ещё молчала. Всю эту трапезу — как привидение.

***

В поместье Розье уже давно воцарилась тишина — величественная и гнетущая, как всегда бывает в этих мраморных стенах, где даже ночь кажется лишённой уюта. Но я никак не могла уснуть. После ужина Эван, как обычно, ушёл из дома, сославшись на дела, которые никогда не называл вслух. Я давно знала, что это — всего лишь предлог: он шёл встречаться с теми, кого наши родители сочли бы "дурным влиянием". Они говорили об этих людях со смесью страха и отвращения. Бары, клубы, запретные разговоры... Все эти вещи существовали где-то там, за границей моей реальности, за границей дозволенного. Меня всегда тщательно оберегали, будто бы хрупкое стекло, от всей правды о мире, который может меня испортить. Или изменить. Когда я услышала мягкий хлопок двери — возвращение Эвана, — я, в своей тонкой белоснежной ночной рубашке, беззвучно подошла к его двери и постучала. — Да, входи! — донёсся изнутри его голос, чуть хрипловатый, но добрый. Комната брата всегда была хаосом: разбросанные книги, одежда, перья и старые постеры. Но в этом хаосе было что-то живое, родное. Он сам был как буря — похож внешне на отца, до пугающего сходства, но внутри... внутри был другим. Настоящим. Когда я вошла, он расплылся в улыбке, такой тёплой и широкой, какой улыбаются только самым любимым. — Далила, ты чего не спишь? Тебе ведь уже пора давно быть в постели, — мягко сказал он, но с лукавинкой, как всегда. Я слегка опустила глаза и, улыбаясь, подошла ближе. — Эван, спасибо тебе! Правда. Я так давно мечтала хотя бы немного свободы... — начала я, но радость во мне быстро сменилась тревогой. — Но ты уверен? Ты ещё можешь отказаться. Я знаю, ты не любишь Кассандру. Я не хочу, чтобы из-за меня ты жертвовал счастьем. Он взъерошил мне волосы, как в детстве, но взгляд его стал отстранённым. — Я не жалею. Ни о чём. А что до брака... Лила, ты ещё поймёшь — не все браки строятся на любви. Мы с ней чужие. И останемся ими. Но в этом, как ни странно, и есть наша свобода. Она будет жить, как хочет. И я тоже. Я задумалась, проговорив почти шёпотом: — А разве так можно? Мне казалось, что брак — это... святое. Как в книгах. Эван рассмеялся, звонко, почти горько. — О, Далила. У тебя такие светлые глаза на мир. Но Хогвартс — это не книга. Особенно когда дело касается... таких, как Сириус. — Кто это? Почему особенно? — с любопытством спросила я. — Сложно объяснить. Сириус — противоположность тебе. В каждом слове, в каждом взгляде. В тебе — тишина и свет, а в нём — гром и мрак, и он смеётся в лицо тем, кто пытается его укротить. Вы когда-то виделись — он и его брат, Регулус, с родителями бывали у нас. Помнишь мальчишку, с которым ты в снегу валялась во дворе? Я замерла. Сердце ёкнуло. Как будто снег той зимы всё ещё хранился внутри меня, хрустальный, ледяной и тёплый одновременно. Тогда я впервые почувствовала настоящую свободу. А потом — плётку отца. За одну игру. — Помню... — прошептала я, с любопытством взглянув на Эвана. — Это был он? — Он, — с усмешкой подтвердил Эван. — Вот и представь, как весело будет ваше первое столкновение. Хотя, думаю таких как он надо держать от тебя подальше. Он подмигнул мне, а я только кивнула, чувствуя, как сердце поднимается выше рёбер — будто птица в клетке, которой дали глоток воздуха.

***

Прошло ещё несколько зимних дней. Снег по-прежнему ложился тихо и мягко, как тёплое одеяло на застывший мир, но в этот раз он казался мне каким-то особенным — не холодным, а почти ласковым. Будто зима сама решила быть добрее ко мне — может быть, потому что совсем скоро, возможно, впервые в жизни, я увижу место, где всё будет иначе. Хогвартс. Эта мысль будто согревала меня изнутри, не давая мёрзнуть даже в самые ледяные утренники, когда стекло покрывается инеем, а дыхание оборачивается паром. Ближе к вечеру, когда уже начинало темнеть, отец позвал меня в свой кабинет. Обычно это означало, что нужно быть осторожной — за этой дверью редко ждали добрые слова. Но на этот раз мне казалось, что всё может быть иначе. Надеялась. Наверное, зря. Я помню, как каждый раз, входя туда, меня окутывал один и тот же запах — резкий, тяжелый, душный ладан, которым пропитаны стены и воздух, будто время в этом месте застряло где-то между молитвой и угрозой. От него часто начинала болеть голова. Или, может быть, не от него… а от того, что я вспоминала, когда чувствовала этот запах. Над столом, как всегда, висела икона Богородицы с опущенными глазами. Она выглядела словно безмолвный свидетель всего происходящего, с невидимой скорбью и, возможно, безмолвным состраданием. В кабинете было чисто — пугающе чисто. Папа не терпел хаоса, в вещах или в людях. Я постучалась и, едва слышно скользнув внутрь, остановилась у края стола. Он сидел за ним, выпрямленный, как из мрамора вырезанный. — Я слышала, вы хотели меня видеть, — сказала я, голос мой был спокойным, почти воздушным. — Да, — коротко отозвался он, вставая. Его движения были чёткими, точными, как у человека, привыкшего управлять не только собой, но и другими. — Час назад пришло письмо от директора школы, — произнёс он, обходя стол и вставая напротив меня, — Дамблдор дал согласие на твоё зачисление. Не с начала года, как принято, а после каникул. Пятый курс. Он, по-видимому, уверен, что мы добросовестно занимались твоим обучением и ты не отстанешь в учёбе. Это правда? Его взгляд упал на меня — тяжёлый, безжалостный, сквозь кожу и мысли. Не просто взгляд, а приговор. Он не спрашивал, он предупреждал. Я чувствовала: он боится не столько моего неуспеха, сколько позора. Он не хочет, чтобы я опозорила семью, как когда-то, по его мнению, это сделал Эван. Я не знала, насколько я умна на фоне других — отец не поощрял моё общение с ровесниками, а мама… мама просто молчала. Всё, чему я училась, происходило дома, под строгим контролем. Папа всегда говорил, что знания — это сила, а силу детям давать нельзя. Мне казалось, меня учили ровно настолько, чтобы я была удобной. Достаточно умной, чтобы не выглядеть глупо, но недостаточно, чтобы иметь собственное мнение. Я любила читать. Страницы книг были для меня окошками в другие миры, но даже эти окна он закрывал на замок. Все книги в доме проходили строгую цензуру — для меня особенно. Я кивнула, стараясь выглядеть искренней, но не вызывающей. — Я постараюсь учиться прилежно, папа, и не подведу вас. Он подошёл ближе, навис надо мной. В такие моменты его фигура казалась громадной. Я непроизвольно опустила глаза — так делала мама. Так теперь делаю я. — Я надеюсь на это. Мы будем в курсе всего, что будет происходить с тобой в школе. — Его голос стал ниже, тяжелее. — Не думай, что речь только об оценках. Не забывай, Далила, ты носишь имя Розье, и если ты уронишь его — последствия будут. Он говорил медленно, с нажимом, как будто вырезал каждое слово в моём сознании. — Если ты не попадёшь на Слизерин — это уже проблема. Но если ты окажешься рядом с не теми людьми, если станешь вести себя не так, как подобает… Я не проявлю к тебе той милости, что проявлял к твоему брату. Он — наследник. Мы терпим его. Ты — нет. Ты не имеешь права на ошибку. От тебя можно получить лишь одно — выгодный союз. Если ты и его испортишь… тогда ты нам ничем не нужна. Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Слишком сильно. До боли. До мурашек. Я прикусила губу, чтобы не застонать. Чтобы не показать слабость. Чтобы не дать ему этой победы. — Мы держали тебя дома, Далила, чтобы сделать из тебя нечто достойное. Чтобы ты впитала в себя правильные идеи. Ты ведь хорошая девочка. Так будь полезной. Он отпустил мою руку. На запястье, как печать, остался фиолетовый след, обещание боли — не последней. — Да, папа… — прошептала я, — я понимаю. Я буду стараться быть полезной. И дома, и в Хогвартсе. Он кивнул. Мне жестом дали понять, что разговор окончен. Я вышла. Дверь мягко закрылась за мной, и в тишине коридора я на мгновение позволила себе взглянуть на запястье. Слова отца всё ещё гудели в голове, будто не стихли вовсе. Я чувствовала, как в груди что-то сжимается, будто сердце стало слишком большим для этого тела. Может быть, это и есть цена свободы. Той, которую мне только показали — как в витрине. Я могла протянуть к ней руку, но не дотронуться. Жаль, что это была лишь иллюзия. Настоящая свобода — она, кажется, пахнет иначе. И не оставляет синяков.

***

Зима будто решила показать нам всё, на что способна: мороз был настолько пронизывающим, что казалось, он просачивался сквозь любые ткани, сковывая дыхание и пряча звуки под тяжестью снега. Небо над Косым Переулком было свинцовым, а воздух — хрустальным, звенящим от холода и едва уловимого предчувствия перемен. Люди всё ещё поздравляли друг друга с прошедшими праздниками, магазины украшали еловыми гирляндами и мерцающими лентами, а в витринах мерцали мягким светом рождественские фонари. Всё казалось замороженным в одном моменте — будто мир затаил дыхание, наблюдая. Я шла рядом с мамой, кутаясь в тёплое пальто и время от времени поглядывая на её строгий, отрешённый профиль, несмотря на всю мягкость её внешности. Её движения были точными, сдержанными, как будто она шла не за покупками, а исполнять что-то обязательное, не слишком приятное, но необходимое. Я не была на Косом Переулке с самого детства — с того самого раза, когда Эван упросил взять меня с собой перед первым курсом. Мне тогда было девять, и всё вокруг казалось волшебной ярмаркой: совы, сверкающие витрины, шепчущие книги, загадочные артефакты. Я, конечно, тут же потерялась, разглядывая каждую мелочь, вдыхая запахи и не в силах оторваться от перьев, мантии, магии. Родители решили, что я "слишком любознательная", и после этого больше не брали меня сюда. Любопытство у нас дома было чем-то вроде преступления. Сейчас я старалась быть спокойнее, внешне чуть более сдержанной, как будто это помогло бы удержать внутри тот ребёнок, который втайне восторгался каждым магазинчиком. Мы купили всё необходимое: учебники, котлы, мантию, чернила, перья — всё по списку. Всё строго, чётко, молча. Но вот… когда мы уже почти закончили, я заметила одну витрину, застеклённую и присыпанную снегом — за ней сидели птицы: не только совы, как принято, но и воробьи, голуби, попугаи, какие-то совсем южные, яркие создания. Некоторые из них спали, зарывшись в перья, другие щебетали, как будто им было неведомо, что за окном почти минус двадцать. Я замедлила шаг, невольно замерла, разглядывая их. Изо рта вырывался тёплый пар, тающий в воздухе, и я, не отводя взгляда от стекла, мягко обратилась к маме: — Мама, посмотри, какие они красивые. Может, подойдём ближе? Она колебалась. Я видела это в её лице — в том, как чуть сжались губы. Но в итоге она кивнула: — Только ненадолго. Моё сердце потеплело. Я шагнула к витрине, почти прижавшись к стеклу, наблюдая за пернатыми обитателями. Птицы казались мне существами из другого мира, чуть более свободного, чуть более настоящего. Помню, когда Эван поступал, ему разрешили выбрать сову. Может, и мне можно? Я взглянула на маму, набравшись смелости. — Мама, а можно мне тоже птицу? Маленькую, чтоб письма носила. Вы ведь в этом году не смогли подарить мне ничего на день рождения, может… Мамин взгляд стал резко холодным. В нём было не просто «нет», в нём был упрёк. — Нет, — отчеканила она. — Ты ещё ничего не сделала, чтобы её заслужить. Я опустила глаза, но не сдалась. — Я старалась весь месяц… Я бы очень о ней заботилась. И они совсем недорогие. Мама резко обернулась ко мне: — Я сказала "нет", Далила. Если твой отец узнает о твоей настырности — получишь по рукам. В этот момент между нами встал кто-то третий. Я подняла глаза — высокий парень, может чуть старше меня, с лёгкой небрежностью в осанке, с дерзкими, будто насмешливыми серыми глазами. Его волосы были чуть вьющиеся, чёрные, спадавшие на плечи. А сам он — худой, высокий, в кожаной куртке, будто мороз для него был не более чем лёгким ветерком. Он посмотрел сначала на маму, потом на меня, и довольно прищурился. — Да ну вас, — лениво проговорил он, с выраженной усмешкой, — чего вы такая суровая? Купите ей птичку. Или я сам куплю. Жалко, что ли? Ещё и угрожаете — вот это мать... Я не удержалась и чуть улыбнулась. Мама же смерила его тяжёлым взглядом и поправила платок. — А вы вообще кто такой, если не секрет? Я просто хочу уберечь дочь от… от неприятностей. Хотя… Делай что хочешь, Далила. Только отцу эту животинку не показывай. Она развернулась и пошла прочь, оставив меня с незнакомцем и снежным воздухом, в котором всё ещё витали её тяжёлые слова. — Спасибо… — сказала я чуть смущённо, — Но не надо ничего покупать. Я не смогу вернуть деньги. Он рассмеялся, нагнувшись так, чтобы быть на уровне моих глаз: — Думаешь, я не могу позволить себе птичку за пару галеонов? Считай, это подарок. Рождество же. Жди здесь. Он исчез в магазине, а я осталась с мыслью: Рождество… ведь это ещё и мой день рождения. Но у нас в семье это не было поводом для праздника. Подарки — грех. Радость — излишняя роскошь. Мои родители говорили, что я должна быть благодарна за сам факт появления на свет в такой день. Может, и правда. Но сердце всё равно щемило. Я не хотела весёлых пиршеств — я просто хотела маленькую, свою, живую птицу. Хоть что-то, что было бы только моим. Я опустила руку в карман и нащупала тоненькую цепочку — с крошечной фигуркой воробушка. Может, её можно подарить ему? Это, конечно, совсем немного, но ведь… нужно что-то отдать в ответ, правда? Хотя я и не знаю, принято ли так делать. Он вернулся — быстро, будто и не исчезал вовсе. В руке он держал клетку, а внутри сидел воробей. Необычайно светлый, с умными глазками. Он казался почти волшебным. — Вот. Только не держи его всё время в клетке, а то загрустит. Я сам выбрал — на тебя похож, — сказал он, хитро, будто играя. — Спасибо, — прошептала я, почти не веря. — Я буду его беречь. Правда. А тебе… у меня есть только это. — Я протянула цепочку. Он усмехнулся и, не колеблясь, взял её, сунул в карман. — Бродяга! — раздалось откуда-то издалека. — Ты чего там застрял? Он подмигнул мне, развернулся и исчез в толпе, оставив после себя ощущение чего-то нереального. Словно буря прошла сквозь мороз, оставив в сердце тепло. Я проводила его взглядом, потом посмотрела на воробушка в клетке. Он шевельнулся, и в его глазах будто отразилась моя собственная тень. Может быть, это и был мой первый настоящий подарок. И первое прикосновение к свободе.

***

Я стояла на пороге поместья, сдержанно вдыхая холодный утренний воздух, обжигающий лёгкие. В руке — тяжёлый чемодан, устало покачивающийся, а сверху — небольшая клетка с воробушком. Я назвала его Бродяга. Почему именно так? Наверное, потому что имя звучало немного грустно и свободно, как ветер. И ещё — в честь того самого загадочного парня, что купил его мне в Косом переулке. Не знаю, почему его называли Бродягой, но воробью оно подошло идеально. Птица суетилась в клетке, и я инстинктивно прижала ладонь к прутьям — тонким пальцем, осторожно, будто пытаясь защитить маленькое существо от резкой, ледяной тишины, повисшей между мной и родителями. Спрятать клетку было невозможно: слишком громоздкая, слишком живая. Отец, конечно, заметил. И, к моему удивлению, не сказал ни слова. Только на долю секунды в его глазах блеснул тот острый, хищный огонёк, от которого у меня всегда сжимался живот. Они с мамой не поехали провожать нас на станцию. Это было бы слишком... теплое. Слишком семейное. Но вышли, конечно, проститься. Или убедиться, что мы действительно уезжаем. Мама шагнула ко мне первой. Её глаза были холодными, как зеркальная гладь замёрзшего пруда. Она обняла меня формально, почти не прикасаясь, а вот с Эваном прощалась мягче — почти с теплом в голосе. Папа, как всегда, сначала заговорил с братом. О чём-то коротко, жестами, с улыбкой, которая никогда не доходила до глаз. Похлопал по плечу — будто поощрение. А потом подошёл ко мне. Его взгляд был тяжёлым, как олово. Он молча смотрел, и я чувствовала себя маленькой девочкой, сжимающейся под грузом того, кем не должна была быть. Он похлопал меня по плечу — почти небрежно. А затем — неожиданно — сжал мою руку, точно зацепив за старую, больную рану. Я тихо взвизгнула, не успев сдержаться. Боль прошла по нервам, как ток, а я лишь могла испугано смотреть на него сквозь длинные ресницы. — Дали, — прошипел он мне на ухо, его голос был холодным, как зимняя сталь. — Не забывай, кому ты обязана своим существованием. Я не буду милостив, если ты совершишь ошибку. Пальцы его сжались крепче, и с едва ощутимым поворотом он вывихнул мне запястье. Резкая, ледяная боль обожгла сустав, будто под кожу вогнали стекло. — Запомни эту боль. С каждой твоей ошибкой она будет сильнее. Он отпустил меня с тем же равнодушием, с каким кто-то мог бы убрать с пальто прилипшую нитку. Я стояла, дрожа, обжигаемая жаром боли, но внешне — по-прежнему ровная, спокойная. Только дыхание выдавало меня, да тень в глазах. Я подняла взгляд на мать. Она смотрела. Она всё видела. И ничего не сделала. Эван уже ждал у ворот. Я заставила себя выпрямиться, изогнула губы в мягкой, почти живой улыбке и махнула рукой. Мама продолжала глядеть на меня стеклянным взглядом, а отец смотрел так, будто хотел вырезать из меня ту часть, что не подчинилась.

***

Я тянула чемодан одной рукой, с трудом удерживая клетку, которую невозможно было поставить никуда — мой Бродяга возмущённо щебетал, чувствуя мой страх и напряжение. Левую руку я держала неловко, стараясь не шевелить — боль от запястья была глухой, но постоянной, как пульс под кожей. В поезде пахло тёплым деревом, пылью и сладким дымом. Воздух внутри купе был плотный, почти обволакивающий, особенно после утреннего холода, что всё ещё сидел в костях от прощания с родителями. Я не чувствовала пальцев на одной руке, где запястье пульсировало приглушённой болью — будто сердце забылось в коже. Когда Эван толкнул дверь купе, всё сразу наполнилось шумом, голосами и вниманием. — Ну наконец, — сказал он со своей обычной ленивой полуулыбкой, — а вы тут, я смотрю, устроили собрание выпускников. Дайте дорогу будущему поколению. Он дернул меня за локоть, втягивая внутрь, и я ощутила на себе взгляд всех пятерых, от чего на мгновение расстерялась, ещё сложнее от того, что у меня даже нет опыта общения со сверсниками. Парни в форме, небрежной, как будто школьный устав — это для скучных. Девушка с ярко-рыжими волосами стояла, опираясь на бедро, будто пыталась кого-то убедить в своей правоте. И только один парень — тёмные волосы, серые глаза, развалился на сиденье так, словно мир ему ничего не должен. Он курил, по-хозяйски заняв пространство, и только краем глаза скользнул по мне. Меня будто укололо: я его знаю. Эти глаза. Этот уголок губ, и знакомая, почти ленивая насмешка. Он. Тот, кто купил мне птицу. Но он не сказал ни слова. — Далила, это твой выход, — сказал Эван с прищуром, бросив на меня лукавый взгляд. Он знал. Конечно знал. Сам же говорил что наша встреча будет смешной. — Леди и джентльмены, — он сделал театральный жест, — моя младшая сестра, Далила Розье. С сегодняшнего дня — гордость Хогвартса. Некоторое молчание, прежде чем раздался хмык со стороны рыжеволосой девушки. — Мог бы хоть предупредить, Эван, — сказала она, подходя ближе. — Я — Лили. Староста Гриффиндора. Приятно познакомиться, Дафна. Надеюсь, ты попадёшь в приличную компанию, несмотря на... — она окинула всех остальных холодным взглядом. — А это Джеймс, — она ткнула пальцем в высокого парня с очками, который, улыбаясь, небрежно махнул рукой. — Не обращай на него внимания, у него язык работает быстрее, чем мозги. — Привет! — сказал тот, подмигнув. — Какая красивая у тебя сестра, Эван, просто ангел, чего ж ты её раньше не показывал? — Потому что знал, что ты сразу начнёшь строить из себя ухажёра, — фыркнул Эван, из-за чего я не сдержала тихого смешка. — Не дождёшься. — А вот и Ремус, — Лили указала на парня со светлыми волосами и уставшим, но добрым лицом. Он тихо кивнул мне, — Приятно познакомиться, Дафна. — Это Питер, — добавила она, и невысокий пухлый парень застенчиво улыбнулся. — А этот... — она запнулась, взгляд стал немного колким. — Этот — Сириус. Лучше с ним не связываться. Я повернула голову. Он медленно выпустил дым изо рта, и только теперь я услышала его голос — низкий, ленивый, с оттенком презрения. — О, Лили, не обижайся. Мне даже интересно. Пусть связывается сколько хочет. Только вот я не из тех, кто теряет голову из-за невинных глаз и вежливых улыбок. — Он бросил взгляд на меня. — Не по мне, не интересует. Слова проскользнули по мне, будто ледяная вода по коже. Не потому, что было обидно — скорее потому, что он говорил так, будто знал, что я в нём заинтересована. А я и не была. Почти. Я не ответила, слегка нахмурилась — чуть приподняла бровь и медленно, спокойно, перевела взгляд обратно на Лили. Если он хотел реакции — он её не получит, вообще меня легко расстроить.. но ему я этого показывать не хочу. А ведь я ещё и птичку свою в честь него назвала.. — Что ж, тогда мне вдвойне интересно познакомиться с остальными, — сказала я с мягкой улыбкой. Эван усмехнулся, качнув головой. Лили, довольная моей выдержкой, взяла меня под руку. — Пойдём, Далила. Я покажу тебе, где обитают нормальные люди. — Эй! — возмутился Джеймс. — Ну, кроме некоторых, — добавила Лили с усмешкой. — Лили, ты куда мою сестру уводишь? — раздался за нами голос Эвана. — Да, уводи. Тут и без неё тесно стало. — Её только представили, и уже уводят. Сириус, ты вообще мог бы… — но мы уже вышли в коридор. Поезд трясся на рельсах, мимо окон проносились деревья, растворённые в летнем мареве. Я шла рядом с Лили, но мысли мои блуждали. Почему он так говорил? Он сам тогда подошёл ко мне, сам выбрал птицу. И теперь… будто бы я его побеспокоила? Или это игра? Мои мысли прервал лёгкий толчок. Я столкнулась с кем-то в проходе — светлые глаза, чёрные волосы, острый профиль. Он был заметно выше меня и смотрел на меня с интересом. — Ох, прости.. — сказала я, инстинктивно сделав шаг назад. — Я задумалась. — Ничего страшного, — ответил он спокойно, и уголки губ чуть тронула тень улыбки. — Тебя тут раньше не было. Ты новенькая? — Да. Далила Розье. Его брови чуть приподнялись. — Далила? — он кивнул медленно, будто подтвердил для себя что-то. — Регулус Блэк. Голос у него был ниже, чем я ожидала. Уверенный. Немного отстранённый, как будто каждое слово он произносил с точной дозировкой, не тратя лишнего. — Надеюсь, увидимся снова, Далила, — сказал он и шагнул в сторону, исчезая в купе, как тень за тонкой занавеской. — Ну всё, теперь ты точно не соскучишься, — заметила Лили, не скрывая ухмылки. — Братья Блэки: один — бешеный, другой — холодный, но оба... мм, специфичные. Не повезло тебе с обоими познакомиться в один день. Хотя вы наверняка уже были знакомы.