4. lucid dream.

Мучительная, вязкая темнота, пахнущая ладаном и железом крови, окутывающая меня любимым холодом, жгучим, колким морозом, от которого кожа стягивается, трескается, как стекло, пока я иду по бездонной черноте, будто я — лишь призрак, наблюдающий за самой собой, идущей в белоснежном, тяжёлом, как саван, свадебном платье с длинной фатой, волочащейся по мёртвому полу, оставляя за собой влажный след, и фата, хоть и скрывает лицо, не мешает видеть собственные глаза, полные прозрачных слёз, горящих так же, как глаза Богородицы на иконе в кабинете отца, где пахнет свечами и воском. В этом холодном пространстве, где гулко раздаются крики боли и тихое, ядовитое змеиное шипение, я всё иду, поднимаюсь к алтарю, перед которым склоняю голову, как перед самой смертью, и фигура в чёрном плаще, худая, как скелет, с руками, похожими на ветви мёртвого дерева, тянется ко мне, а в тишине эхом звучит: — И простит Всеотец грехи наши. Все деяния наши. Слёзы скатываются по моим щекам, падая на каменный алтарь, оставляя на нём прозрачные ожоги, и глухо звучит голос: — Ты красивая, когда плачешь, Да-ли-ла. И смерть принимает меня всю, целиком, без остатка, сжимает в своих костяных руках, так нежно, как никто другой не умел, и в тот миг я понимаю — любить тебя, это словно любить мертвеца. — Ты принадлежишь мне, дитя света. Я возьму тебя, когда солнце умрёт. Я рывком открываю глаза, ослеплённая холодным, ярким светом больничного крыла, тут же зажмуриваюсь, чувствуя, как по спине и вискам стекает ледяной пот, и руками нащупываю золотой крест на шее, сжимаю его, будто в нём единственное спасение. Я дышу так, словно только что выбралась из-под воды, сердце болит, будто в него вбили гвоздь, я не понимаю, почему мне так плохо, а боль в груди смешивается с болью в плече, крепко перевязанном, как напоминание о том, что всё это было не сном. Я сглатываю, шипя от боли, когда слышу мягкий, тёплый женский голос, сквозь пелену, как сквозь сон, чувствую прикосновение к руке, осторожное, как если бы боялись потревожить моё хрупкое стеклянное тело. — Ты... кто? — выдавливаю я, голос дрожит. — Неважно, кто я. Я здесь ради тебя, Далила. Видишь? Я настоящая. Фраза вонзается в меня, как игла, сея панику, и я моргаю, стирая пелену сна, пока передо мной не проступает фигура рыжеволосой девушки, Лили, и я невольно вздрагиваю, боясь уже даже прикосновений. — Эй, Далила, всё в порядке? Ты чего? — встревоженно шепчет Лили. Я виновато опускаю взгляд, ощущая, как волосы липнут к влажным щекам. — Прости, Лили... Страшный сон приснился, не могу отойти. Мы в больничном крыле, да? — спрашиваю я, надеясь, что это правда. Она кивает, глаза мягкие, понимающие. — Да, вы с Сириусом пришли к мадам Помфри в ужасном состоянии, оба сразу потеряли сознание. Я, как староста... и твоя подруга, сразу прибежала, как узнала. Я перевожу взгляд на Сириуса, лежащего на соседней койке, лицо его кажется спокойным, но это обманчивая маска. — Далила, как это вообще произошло? Ещё и так поздно ночью... — осторожно спрашивает Лили. Я замолкаю, чувствуя, как к горлу подступает тёплая горечь. Тайны нельзя выдавать, не знаю, знает ли она об истинной природе Римуса, об анимагах. — Прости, Лили. Я ничего не помню, только обрывки... Если вспомню, я расскажу, обещаю, — говорю я, глядя в её добрые глаза. Лили улыбается мягко. — Бедная... Страшно представить, что случилось. Мне пора на уроки. А ты и Сириус освобождены до выздоровления, не волнуйся. — Она сжимает мою руку, прежде чем уйти, оставляя за собой запах корицы и мяты. Мадам Помфри, похожая на строгую, но добрую, заботливую женщину, несколько раз подходит, давая горькие зелья, проверяя наши раны, и тихо сообщает, что ближе к вечеру к нам заглянет профессор Дамблдор и профессор Макгонагалл, чтобы разобраться в произошедшем. Я лишь киваю, не в силах думать, мысли о сне, вчерашней ночи и страхе перед отцом разрывают голову на части. Из этого транса меня выводит взгляд, холодный и острый, как клинок, вонзающийся в сердце. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд — Регулус, стоящий над моей койкой, как тень, лицо его спокойно, но в серых глазах мерцают тёмные угли, за которыми скрывается боль, о которой он не скажет никому. — Прошу, Далила. Молю тебя — хватит, — голос его тихий, но в нём слышна безысходность, ледяная и горькая. — Всё, что я вижу и слышу, это твоя погибель. Он словно хочет коснуться моей руки, но отдёргивает свою, глаза холодеют, — Не делай ошибок. Здесь я твой Ангел Хранитель. Слова звучат, как смертный приговор, как откровение, которое мне никто не хочет раскрывать. Он смотрит на меня так, словно видит мою смерть. Он уже разворачивается, но я хватаю его за запястье, пальцы цепляются, как последний шанс. — Регулус, перестань... Просто скажи, что происходит? Что с тобой? — шепчу я, голос срывается. Он улыбается, устало, горько. — Я просто хочу счастья... тебе и себе. Слушай мои советы. Он бросает взгляд на Сириуса и уходит, растворяясь в воздухе, как тень, оставляя после себя лишь холод и запах горелого воска. Это странно, как у меня вечное чувство, словно я знаю Регулуса лучше, чем кажется, а он — меня. Словно нас связывает что-то давно забытое. Я поворачиваюсь к Сириусу, замечая, что он давно уже не спит, глаза его устремлены туда, где только что стоял Регулус, в них пляшут огоньки, как у волка перед прыжком. Он смеётся, и смех этот звучит, как лай, глухой и хриплый. — Кажется, нас обоих водят за нос, птичка. Я знаю лишь чуть больше, чем ты, — усмехается он, уголки его губ дергаются. Я подхожу к его койке, нависаю, волосы падают, как занавес, на его руку. — Мне надоели ваши намёки... Ты, значит, тоже жертва теперь? Скажи хоть ты мне хоть что-то внятное! — голос дрожит, в груди жгучая боль от злости и усталости. Он смотрит прямо в глаза, не отрываясь, жадно всматриваясь в каждую черту, почти безумно. — Поверь мне, Розье, я сам ничего не знаю. Только догадки... да и те касаются лишь малой части. Всё это грязные, тёмные игры... Слепцам, как мы, стоит держаться ближе друг к другу, а? — его усмешка колкая, как лезвие. — Но знаешь, Розье, за эти сутки я тобою сыт по самое горло. Я опускаюсь обратно на свою койку, мог бы и перестать грубить, раз уж я его спасла.. — Не обижайся. Обещаю, я исправлю своё поведение, пташка. Но даётся мне это сложно, смотря на тебя. Родные руки. Стальные мечи. Золотые кресты.

***