3. snap out of it.

***

Я просыпаюсь медленно, словно из глубокой, липкой дремоты, и сразу чувствую, как раскалывается голова, будто кто-то за ночь колотил в неё тяжелым молотком, оставив глухую боль и дрожь в висках. Я приподнимаюсь на кровати, ощущая, как сквозь сон тянутся рваные, тревожные воспоминания о вчерашнем вечере, и сердце, едва успев начать стучать, проваливается в живот, туда, где вязко, неприятно и стыдно. Я в том же самом платье, в котором и заснула, будто и не было этой ночи, только вот макияж кто-то заботливо смыл, оставив лицо странно чистым, без следов слёз или чернил под глазами, будто вытерли не только косметику, но и сам факт вчерашнего позора. В животе ноет, мутит, и от этого мерзкого чувства подкатывает тошнота, а за окном идёт снег, сыпется мелкими, настойчивыми хлопьями, как пепел, ложась на тёмные камни подоконника и растворяясь, будто и его не было. Я почти уверена, что моё состояние — это результат вчерашнего вечера, и стыд, медленно, но неотвратимо, накатывает, как прилив, тяжело, болезненно, оставляя во мне ощущение узла где-то под рёбрами, узла, который невозможно развязать, а можно только носить с собой, напоминая, что я виновата. Я не знаю, каким чудом попала на Гриффиндор, ведь вряд ли у меня внутри есть это бесстрашие, о котором все твердят, и вчера, под напором острой, омерзительно сладкой свободы, потому что я наконец-то вырвалась из плена поместья Розье, я позволила себе слишком многое, позволила то, на что в любой другой день и взглянуть бы не осмелилась. Пошла на вечеринку, дала себя напоить, пусть даже и пыталась отмахнуться, но это всё равно моя вина, моя и ничья больше, и сердце сразу начинает колотиться, бешено, неровно, потому что человек с моим воспитанием не может не бояться. Это как инстинкт, вбитый в кровь, в кости, в каждый вдох, это ощущение, что отец где-то рядом, всегда, и смотрит, даже когда я закрываю глаза, и что Бог, о котором он так любит говорить, не пропустит ничего, и даже мои мысли знает лучше меня. Я трусливая, глупая, боюсь, как зверёк в клетке, боюсь даже думать о том, что совершила ошибку, потому что сразу хочется опуститься на колени, закрыть лицо руками и попросить прощения, за всё, за то, что я есть. — Довольно, — шепчу я, зло кусая губы, и сразу чувствую во рту вкус крови, отвлекающий от дурных мыслей, и смотрю по сторонам, но в спальне пусто, и слава Мерлину, потому что мне не нужно, чтобы кто-то видел меня такой, разбитой, в платье, которое пахнет вином, дымом и чужими голосами. Ещё не поздно, я успею на уроки, и в ванной, в мутном, дрожащем зеркале я вижу, как волосы сбились в небрежные волны, упавшие на плечи, а дома мне всегда говорили, что их нужно выпрямлять, что только так прилично, только так правильно, но сейчас мне плевать, потому что я не могу заставить себя взяться за палочку ради этого, и когда я завязываю красно-золотой галстук Гриффиндора, сидя на кровати, я чувствую себя фальшивкой, потому что когда же я проявлю эту смелость, о которой они все говорят?

***

Я едва успеваю выйти из портрета Гриффиндорской гостиной, как в меня влетает Эван, взъерошенный, в помятой рубашке, но с теми же лукавыми зелёными глазами, в которых всё равно светится беспокойство, будто он пытается рассмотреть меня всю сразу, до самого сердца. Он еле заметно прикусывает губу, сдерживая эмоцию, и, наконец, цедит: — Далила, я в курсе того, что вчера произошло, — голос у него ровный, но я знаю, как он напряжён. Мне и самой противно от самой себя, и слова застревают в горле, колкими осколками. — Эван, я... не хотела, и не думала, что так всё обернётся, — выдавливаю я, и он вздыхает, словно тащит на плечах тяжесть, и кладёт руку мне на плечо, не крепко, но так, чтобы я знала, что он рядом, пока мы идём по коридору, в сторону Большого Зала, куда стекаются голоса, запахи каш и свежего хлеба. — Не надо было тебя оставлять одну, — говорит он, скорее себе, чем мне, — тут столько больных, а ты... я знаю, ты бы даже не смогла меня позвать в той ситуации. — он хмыкает, отворачиваясь, и на лице у него появляется тень злости. — Но Мерлин, я был так зол, когда узнал. Гадко это всё, даже у нас так не часто бывает, — он закатывает глаза, скривившись, и мне почему-то хочется смеяться и плакать одновременно. — А тебе ещё и в первый день нарваться на такое угораздило. Сириус говорил, что сам был слишком пьян, чтобы понять что это за ублюдки были. Он останавливается, смотрит на меня, прищурив глаза, и лукаво усмехается, но в этой усмешке нет и капли злорадства, только тёплое, смешное его «я рядом». — Спасибо, конечно, этому придурку, что он вообще помог, — фыркает он, и его пальцы быстро осматривают меня, словно проверяют, цела ли я. — У тебя, наверное, похмелье, Далила, да? Первая пьянка... М-м, напомни мне потом дать тебе таблетку, — ухмыляется он, а я, вдруг почувствовав тепло от его заботы, улыбаюсь ему. — Хорошо, напомню, — отвечаю я, и, замявшись, добавляю, тихо: — Как думаешь... отец может узнать об этом? Эван замирает, и на миг его взгляд становится взрослым, серьёзным, с тем знакомым холодом, от которого я вздрагиваю, но он только пожимает плечами, вдыхая глубже: — Не знаю, Лила, но лучше будь осторожна, — он отводит взгляд, а потом снова смотрит мне в глаза, — и не стоит тебе с этими слизеринцами... вдруг кто-то из них и вправду пошлёт сову отцу или родителям своим расскажет, а те уже нашим. — Да... наверное, ты прав, — шепчу я, и на миг вижу перед собой лицо Регулуса, и от этого мне становится не по себе. Эван внезапно смеётся, будто стряхивая тяжесть с плеч, и легонько треплет мою макушку, так, что мои волнистые волосы разлетаются, щекоча щёки. — Вот, Далила, тебе с твоими натуральными волосами куда лучше, — ухмыляется он, снова становясь тем моим смешным, нахальным, но единственным в мире братом, который всегда будет на моей стороне, пока мы идём по бесконечным коридорам школы, среди портретов и холодных каменных стен, которые эхом отражают наши шаги и тихий, почти незаметный в этом мире смех.

***

После завтрака я поспешила на первый урок — заклинания, чувствуя, как ветер холодными пальцами трогает щеки, оставляя на коже румянец, а сердце неприятно сжимается от волнения, словно я иду на экзамен, от которого зависит вся моя жизнь. Я понятия не имею, насколько я хороша рядом с другими, не знаю, насколько я отстаю, и эти мысли назойливо гудят в голове, пока я поднимаюсь по лестнице, крепче прижимая к груди учебник с золотым тиснением на корешке, который я старалась читать по ночам при лунном свете, даже если глаза слезились от усталости. Я тихо приоткрыла деревянную дверь класса, её петли протяжно вздохнули, будто разделяя моё волнение, и я шагнула в тёплый полумрак помещения, где воздух пах пылью старых книг и воском от сотен свечей. Отмечаю, что учителя ещё нет, и занимаю свободную парту у окна, вытаскивая перо и чернильницу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, пока украдкой, с любопытством рассматриваю остальных. Я замечаю, что заклинания у нас проходят вместе со Слизерином, и моё сердце слегка кольнуло — здесь нет ни Эвана, который бы подмигнул мне со смешинкой в глазах и развеял бы напряжение, ни моих других друзей, которые учатся курсом старше. Только Регулус, который тоже на пятом курсе, мелькает в памяти, как однажды виденный сон. И словно откликнувшись на мои мысли, Регулус заходит в класс, окружённый своими друзьями, которые идут рядом с ним с какой-то ленивой важностью. Его взгляд, глубокий, серо-стальной, останавливается на мне, и под вопросительные взгляды его друзей он бесшумно опускается рядом со мной за парту, от чего я растерянно упираясь взглядом в его профиль, пытаясь угадать, о чём он думает, когда он смотрит сквозь всё и всех с этим отстранённым, напряжённым лицом. Мне хочется заговорить с ним, хоть о чём-то спросить, но в этот момент в класс заходит профессор Флитвик, крохотный волшебник с взлохмаченными седыми волосами, он идёт торопливой походкой вперёд, встаёт на стопку книг, чтобы быть выше, и прокашливается. Его голос, лёгкий и хрипловатый, звучит неожиданно мягко в этом большом классе, когда он говорит, — Я поздравляю вас с прошедшими праздниками. В этом полугодии у вас уже будет СОВ, так что мы начнём усиленную подготовку. Сегодня мы повторим те чары, которые обязательно будут на экзаменах, и начнём с Авис — заклинания призыва птиц. Я внимательно слушаю учителя, я слышала о таких чарах, но никогда не пробовала их всерьёз, мне не разрешали дома. Когда профессор завершает объяснение и демонстрацию, я достаю свою палочку, её чёрное дерево кажется тяжёлым в руке, и я глубоко вдыхаю, представляя, как из кончика палочки вырывается лёгкая птица, как трепещут её крылья. Я чётко произношу заклинание, позволяя магии течь по руке, и... ничего. Я моргаю, отводя взгляд, замечая, что у Регулуса получилось с первого раза: из его палочки вылетает маленькая чёрная птичка, она слегка колышет воздух своими крохотными крыльями, и он смотрит на неё почти без выражения, как будто это не важно, хотя на самом деле в его глазах я замечаю лёгкую тень удовлетворения. Кроме него, ещё у двоих студентов получилось сразу, и я говорю себе, что не стоит расстраиваться. Я повторяю заклинание снова и снова, пять, шесть, семь раз, стараясь точно воспроизвести движение палочки и интонацию, но каждый раз из моей палочки вырываются лишь неловкие искры, которые быстро тухнут, и лишь однажды, едва слышно, вылетает белоснежное перо, которое медленно опускается на мою ладонь, и я смотрю на него с таким трепетом, словно это целый мир, хотя понимаю, что этого недостаточно. Я чувствую взгляд Регулуса, он наблюдает за мной, и я не понимаю, зачем ему это, почему его холодные глаза задерживаются на моих движениях с таким вниманием, от которого хочется отвернуться, опустить глаза. В голове всплывает голос отца, строгий, тяжёлый, напоминающий мне, что ошибки — это слабость, и я слышу в ушах стук собственного сердца, когда профессор Флитвик, ходя по классу, останавливается у моей парты. Он смотрит на меня поверх очков, поправляя светлые усы, и спрашивает: — Мисс Далила Розье, так ведь? Я киваю, сжимая пальцы на палочке. — Покажите мне ещё раз, как вы используете это заклинание. Я подчинилась, и, едва слышно выдохнув, повторила движение и слова, но снова из моей палочки вырвались только слабые искры и одиночное перо, которое, кружась, упало мне на колени. Я поймала взгляд профессора, в котором не было осуждения, только задумчивость. — Дайте-ка вашу палочку, — попросил он, и я сразу протянула её, он повертел её в руках, внимательно изучая, затем вернул мне с лёгким вздохом. — Очень странно, мисс Розье. У вас есть хороший магический потенциал, это видно сразу, да и палочка у вас характерная, не выбрала бы кого-то совсем неумелого. Но... чувствуется, что вашу магию кто-то сдерживал, будто что-то вытягивало её из вас, или ставило на неё оковы. Сейчас ваша магия крайне слаба, в вас её мало, и вам придётся много трудиться, чтобы восстановить её. Я застыла, глядя в точку, сжимая палочку так сильно, что костяшки побелели. Магия.. слабая? Вытягивали? Но ведь дома, когда отец тренировал меня, у меня всё получалось. Как так получилось, что как только я попала в Хогвартс, моя магия вдруг иссякла? А может я никогда и не колдовала на самом деле, может отец лишь водил меня за нос — промелькнула в голове мысль, от которой захотелось обречённо вздохнуть. — Регулус, будьте добры, покажите мисс Розье ещё раз, как правильно использовать это заклинание, — сказал профессор, отступая, чтобы продолжить проверку учеников. Регулус посмотрел на меня, его глаза были холодными, но в них мелькнула тень сожаления. — Жаль, что так вышло, — сказал он тихо, и я поняла, что он о чём-то задумался, глубже, чем готов сказать вслух. — Если что, буду помогать. Я кивнула ему с благодарностью, хотя внутри что-то кололось и не давало покоя, потому что мне трудно ему доверять, а он смотрит так, будто знает обо мне больше, чем я сама могу вынести. До конца урока оставалось немного, и всё это время Регулус терпеливо показывал мне движения, объясняя, как чувствовать магию, как направлять её, но у меня всё равно не получалось, и я чувствовала себя беспомощной, как птица с перебитыми крыльями. Но я не собиралась сдаваться, я ведь волшебница, надо просто больше стараться. Когда урок закончился, я стала складывать свои вещи в сумку, чувствуя, как внутри меня поднимается странное упрямство, смешанное с едва заметной надеждой, что когда-нибудь у меня получится. Я уже собиралась выходить, когда Регулус, проходя мимо со своими друзьями, взглянул на меня так, что у меня сердце остановилось на миг. Он наклонился, и его голос коснулся моего уха, тихий и холодный: — Дали, тебе лучше быть осторожнее. Ты уже вчера влезла в беду. И лучше тебе никому не рассказывать свои секреты. Ведь ты знаешь... твой отец может узнать обо всём. Я посмотрела на него, ошеломлённая, не зная, что сказать, а он, как ни в чём не бывало, повернулся и ушёл, растворившись в шуме коридора, оставив меня стоять с этим холодом внутри. Я не знала, что страшнее — то, что за мной могут следить, или то, что он всегда оказывается рядом, как тень, и произносит моё имя так, как это делает отец. Только зачем он мне это сказал? Разве ему это нужно? Намекать мне на то, что именно он может быть тем, кто следит за мной. Может потому он вчера и позвал меня на танец, я недовольно нахмурилась — не знаю какой у него мотив, но действовать мне надо умнее.

***

Предупреждения Эвана и неоднозначные, запутаные намёки Регулуса заставили меня наконец стать внимательнее, научили всматриваться в лица, слушать паузы в чужих голосах, держать ухо востро даже тогда, когда хочется просто смеяться или восхищённо разглядывать витражи Большого зала, а холодные взгляды и колкие фразы от Сириуса стали частью рутины. Я не делаю больше ничего безрассудного, стараюсь не поддаваться порывам, хоть внутри иногда всё и горит желанием испытать то, что недозволено. Я учусь сдерживать это нетерпение, прятать вежливой улыбкой, когда рядом оказываются слизеринцы (негативных чувств к ним не питаю, но на всякий случай их избегаю), и особенно, когда тень отца, словно пепельное облако, мерещится за моим плечом — мне всегда казалось что я более чем тихая и спокойная, но оказавшись в Хогвартсе, осознала, что это совсем не так. Я стала оставаться после уроков, когда уже почти пустеют коридоры, а свет факелов становится медовым, приглушённым, — профессор Флитвик с редкой для него суровостью заставляет меня колдовать снова и снова, будто пытаясь вытянуть из меня то, что должно было быть моим по праву, а не исчезнуть где-то за высокими стенами поместья Розье. Профессор Макгонагалл, сдержанная, строгая, но в её взгляде есть мягкость, когда она видит, как я до дрожи в пальцах стараюсь удержать трансфигурацию. На их вопросы о том, почему мои заклинания так слабы, почему резервы моей магии истончены, как лёгкая ткань, я лишь пожимаю плечами и отвожу глаза, хотя догадки глухо живут во мне, как мыши под полом, и я тихо, методично ищу подтверждений в библиотеке. Первая неделя пролетела как один глубокий вдох, наполненный запахом пергамента и тёплого хлеба из кухни, запахом дождя, который всегда приносит с собой ветер в узкие коридоры. Я будто в лихорадке старалась наверстать годы, которые забрали у меня, погружалась в учебники, повторяла движения палочкой, шёпотом проговаривая заклинания в углах пустых классов, откуда слышно пение дождя, — и всё равно, как мне кажется, у меня ничего не выходит. В гостиной Гриффиндора в этот вечер тихо. Только потрескивание огня в камине да шум ветра за окнами, который гонит редкие снежинки по тёмным стёклам. Я сижу, поджав ноги, на мягком диване, перелистываю страницы учебника по прорицаниям, то и дело заплетая волосы в небрежную косу, позволяя тёплым волнам спадать на плечи. Скрипнула дверь, мягко, почти виновато, и я подняла глаза, когда рядом, в кресло напротив, опустился Римус. Вид у него бледный, плечи опущены, пальцы теребят край рукава, и в глазах какая-то глубокая усталость, будто он несёт тяжесть, о которой не может никому сказать. — Привет, Римус… ты как? — тихо спросила я, положив закладку в книгу. С ним мне, пожалуй, проще всего общаться, он не задаёт вопросов, на которые я не хочу отвечать, и слушает так внимательно, будто каждый мой шёпот важен. Он улыбнулся чуть неловко, провёл рукой по русым волосам. — И тебе привет. Да так, ничего… просто голова разболелась, — он сделал паузу, опустил взгляд на свои руки. — Полнолуние сегодня, — добавил он неожиданно, словно это должно что-то значить, потом поднял глаза и мягко усмехнулся. — А ты как? Мы все заметили, что ты всё время где-то пропадаешь, Эван уже жалуется и хнычет, что ты его бросила, даже Сириус вчера спросил, куда ты всё время носишься. Я рассмеялась, поправила косу на плече, устроившись удобнее. — Не думала, что кто-то заметит, — потом я понизила голос, глядя на пляшущие языки пламени в камине. — Я пытаюсь подтянуть свои знания, Римус, мне кажется, что я отстаю, что слишком многого не знаю… А профессор Флитвик сказал, что у меня слабая магия, как будто истощённая, будто кто-то вытянул её из меня, и я… я просто хочу вернуть её обратно, если это вообще возможно. Он кивнул медленно, с тем редким, настоящим сочувствием, которое у него всегда в глазах. — Никогда о таком не слышал, но если что — обращайся, Далила. Ко мне, к кому угодно. И не забывай отдыхать, ладно? Он открыл рот, будто хотел сказать что-то ещё, но взгляд его резко дёрнулся к окну, где ветер бросал на стёкла охапки снега, и Римус быстро взъерошил волосы, выдохнув. — Чёрт… потом поговорим, хорошо? Мне нужно идти. Он вскочил, почти сбежал, оставив после себя лёгкий запах холодного ветра и чего-то тревожного, будто в комнате осталась незримая тень. Я смотрела ему вслед, задумчиво прижимая учебник к груди. Мне вспомнились слова Эвана, когда он рассказывал мне об оборотнях, о том, что они превращаются в полнолуние, о том, что это проклятие, передающееся через укус, о том, как сложно им оставаться людьми, когда поднимается луна. У Римуса шрам на лице, и он сказал сегодня «полнолуние» так, будто это важно, будто это страшно. И он выглядел таким… одиноким, когда уходил. Я не знаю, уверена ли я, но теперь в моей голове эта мысль останется, как тихая, упрямая искра, которую я берегу, если когда-то смогу помочь ему, если смогу хоть чем-то быть рядом, если он и правда несёт эту тяжесть один, каждый месяц. Я не знаю, какая может быть от меня помощь. Но знаю, что если когда-нибудь я смогу дать её — я дам.

***

Я медленно выдохнула, откладывая перо и перекладывая стопку исписанных пергаментов на край стола, чувствуя, как кончики пальцев ещё чуть дрожат от долгого напряжения, а в висках приятно отзывается тяжесть усталости после завершённого домашнего задания. Посмотрела на часы — стрелки уверенно ползли к вечеру, но до отбоя оставалось ещё немного, и меня охватило желание не тратить эти драгоценные часы впустую. Я вспомнила, как профессор Макгонагалл говорила мне, что если вдруг мне захочется потренироваться в более сложных заклинаниях, для которых тесновато в замковых коридорах, я смогу выйти на улицу, главное — не нарушать правила и не попадаться под глаза Филчу, который, кажется, даже тени за портьерами ненавидел так же, как и самих учеников. В тёплой гостиной Гриффиндора было душно, жар от камина, смешанный с запахом дыма и шерсти кресел, лип к коже, и я чувствовала, как на висках выступают капли пота, а пальцы с нетерпением сжимают рукоять палочки, словно прося дать им работу. И в этот момент мне захотелось морозного воздуха, чистого и холодного, запаха снега, который забивается в волосы, и лёгкой боли в лёгких от ледяных вдохов, что будут срывать с меня остатки усталости. Я быстро натянула на ноги тёплые кожаные сапоги, наспех застегнула короткое тёмное пальто, и обмотала горло пушистым, слегка колючим шарфом, вплетающимся в запах лаванды, оставшийся после стирки. Тихо, почти неслышно, спустилась из башни Гриффиндора вниз, чувствуя, как каменные ступени отдают холодом через подошвы, и вышла в ночь, где пахло дымом, снегом и чем-то острым, колючим, как ожидание. Я вдохнула морозный воздух, позволяя ему коснуться кожи, обжечь ноздри, вдохнуть в меня силу, когда взгляд упал на горизонт, где садящееся солнце отбрасывало на снежный лес оттенки тёмного золота и янтаря, окрашивая голые ветви в таинственные цвета, словно мир за стенами Хогвартса жил своей, особенной жизнью, полной волшебства, о котором мы могли лишь догадываться. Неуклюже пробираясь через сугробы, оставляя за собой цепочку глубоких следов, я искала место, где можно было бы остаться незамеченной, где я могла бы позволить себе быть упрямой, как всегда, и повторять заклинания, которые упорно не хотели слушаться, сжимая палочку так крепко, что побелели пальцы. Каждый взмах оставлял в воздухе лёгкий светящийся след, который тут же гас, оставляя после себя пар изо рта, растворяющийся в зимнем воздухе. — Акцио… — тихо, почти шёпотом, с очередным взмахом, чувствуя, как магия, едва слышно, проходит через меня и тут же умирает, оставляя после себя странное опустошение. — Десцендо, — едва слышно повторила я, не прекращая попыток. Я наконец нашла место под большим, старым деревом, его ветви, тяжёлые от снега, тихо скрипели на ветру, сбрасывая на мои волосы белые хлопья, когда я наклонилась, чтобы подобрать ветку, покрытую инеем. Положила её перед собой, направила палочку, прикусила губу и выдохнула, прежде чем решиться. — Дуро! — ветка едва дрогнула, сдвинувшись на дюйм, как будто издевательски, и я бросила на неё долгий, обиженный взгляд, будто она виновата в том, что я не могу найти в себе силу. Снова и снова, я пробовала, меняла заклинания, повторяла движения палочкой, проговаривала слова, чувствуя, как устают плечи, как ломят запястья, и как внутри во мне пульсирует злое, горькое упрямство, не дающее остановиться, пока хоть что-то не получится. — Редукто, — сказала я с надеждой, и из кончика палочки вылетел лишь крошечный огонёк, мигнувший и исчезнувший, как комар в летней ночи. — Редукто, пожалуйста… Редукто! — уже без души, просто повторяя, цепляясь за надежду, что хоть одна попытка окажется удачной. — Редукто…! — выдохнула я последний раз, но ничего не произошло. Словно что-то оборвалось внутри, и я позволила себе упасть на снег, под старое дерево, прижимая ледяные ладони к лицу, чувствуя, как в глазах проступают горячие, злые слёзы, когда по телу пробежала дрожь, и холод начал заполнять каждую клеточку, убаюкивая боль и разочарование. Я всего неделю учусь магии — всего неделю, если забыть все те долгие годы, когда я училась колдовать так, как меня учили дома, не зная, что, возможно, я не училась, а теряла, теряла себя и свою магию, как песок, ускользающий сквозь пальцы. И теперь, с этим слабым, жалким потенциалом, который у меня остался, я не знаю, смогу ли когда-нибудь колдовать по-настоящему, так, как мечтала, как видела в книгах. Я вытерла ладонями слёзы, чувствуя, как кожа горит от холода, подняла глаза к небу, которое уже стемнело, и где редкие звёзды пробивались сквозь облака, понимая, что давно уже должна быть в спальне, где тепло и свет, где пахнет мёдом и старым деревом. Но меня удерживало упрямство, а теперь меня удерживала усталость, тяжёлая, вязкая, как снег, липнущий к моим сапогам. И в этот момент, когда я, кажется, была готова сдаться, я увидела. Вдали, в самом краю поляны, стоял лис, пепельный, с густой шерстью, которая серебрилась под лунным светом, и с глазами, зелёными, как у Эвана, живыми, внимательными, удивительно знакомыми. Он стоял, слегка наклонив голову, и рядом с ним лениво шёл огромный чёрный пёс, с развевающейся шерстью и непринуждённой походкой. Я не успела разглядеть их как следует, как их фигуры начали меняться, и это было похоже на сон, на мерцание воздуха над огнём, когда силуэты животных превратились в человеческие, вытянулись, закачались, и вот уже вместо лиса стоит Эван, в его взгляде вспыхнуло озорство, а пёс превратился в Сириуса, чёрные волосы слегка растрепаны. — Надо поспешить в хижину, Бродяга. Римус вот-вот должен будет перевоплотиться, Хвост с Сохатым уже там, — услышала я голос Эвана, доносящийся сквозь снег и ветер, когда они зашагали прочь, их голоса таяли в ночной тишине. Я поднялась, прислушиваясь к звукам леса, всматриваясь в их удаляющиеся фигуры. Так значит, они анимаги. Незарегистрированные, нарушающие закон, рискующие Азкабаном за эту свободу, надеюсь их никто не заметит… Римус действительно оборотень, как я и подозревала, и моя догадка теперь подтвердилась, обрушившись на меня странным, горьким знанием. Сириус и Эван уже давно исчезли в глубине леса, растворившись среди сугробов и теней, оставляя после себя лишь зыбкий след тепла в воздухе, который быстро поглотила ночная стужа, и только теперь я услышала, как из той самой хижины, о которой они говорили, донёсся глухой грохот, сдавленная ругань и яростный, хриплый лай, звучавший так, будто зверь внутри не желал отпускать человека, спрятанного в собственной шкуре. Я отвела взгляд, сглотнула, ощущая, как холод пронзает горло, будто предупреждая меня, что не стоит туда идти, не стоит приближаться, если не хочешь сорвать чужую хрупкую тайну и, того не зная, привести за собой тех, кто охотится за подобными секретами. Я подняла дрожащую руку, стиснула палочку, почти касаясь костяшками губ, и выдохнула в морозный воздух, который сразу окутал дыхание паром, прежде чем шёпотом, таким тихим, будто сама боялась нарушить ночь, произнесла: — Люмос… Слабое, но удивительно тёплое золотистое свечение расплылось в темноте, мягко осветив снежинки, что медленно кружились в свете, и это было одно из тех редких заклинаний, которые у меня действительно получались, хотя бы оно, хотя бы свет в темноте. Я уже собиралась повернуться обратно, к мягкому свету замка, к его высоким окнам, где, наверное, Серая Дама уже проплывала по коридорам, унося за собой запах сырости и пыли, но тогда я заметила в темноте фигуру, высокую, худощавую, и длинные чёрные волосы, которые развевались в ночном ветре, как тёмное знамя, пока он шёл мне навстречу. Сердце в груди заколотилось, будто пойманная птица, испуганно и болезненно, и мне на мгновение показалось, что он мог видеть то, что не должен был видеть, мог видеть их превращение, мог увидеть, как мои брат и его друзья нарушают все законы магии ради того, чтобы быть рядом с тем, кого другие назвали бы чудовищем. Когда я всмотрелась в его лицо, озарённое тусклым светом от моей палочки, я узнала его. Северус. Северус Снейп, слизеринец, о котором я слышала только от брата, слышала, как они смеялись над ним, бросая обидные слова, когда думали, что я не слушаю, слышала, как они шептались за обеденным столом в общей комнате. И в эту секунду я поняла, что, возможно, он здесь, чтобы выследить их, доказать их вину, и тогда всё, что они скрывают, рухнет в один миг. Я сглотнула, влажный холодный воздух резанул горло, но я подняла голову и заставила себя шагнуть вперёд, не давая ему пройти мимо. — А… Ты Северус, верно? Я Далила. — затараторила я, чувствуя, как предательски дрожат пальцы на рукояти палочки, стараясь говорить так, будто я здесь случайно, будто я глупая девочка, заблудившаяся в снегу. — А ты что тут делаешь? Северус остановился, и его чёрные глаза, тёмные и раздражённые, прожгли меня, губы скривились в едкой ухмылке, и он попытался пройти мимо, но я снова шагнула, загораживая ему дорогу, чувствуя, как дрожь в ногах от ужаса и холода борется с тем упрямством, которое всегда горело внутри меня. — Я знаю, как тебя зовут, Розье. Дай мне пройти. Знаю ведь, что твой брат и его друзья что-то там затевают, а ты здесь на страже, — процедил он с такой горечью, что я вздрогнула, но не отступила, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Хочешь сказать, Эван здесь где-то бродит? Да не может такого быть, я его не видела, — я говорила невинно, стараясь улыбнуться, а внутри молилась, чтобы он поверил хоть слову, — а его сложно не заметить, — добавила я, будто случайно, но всё это звучало неубедительно даже для меня самой. — А я.. я вообще здесь по другой причине. Я практиковалась в заклинаниях, — выдохнула я, опуская взгляд в снег, где отблески света от моей палочки играли на ледяных кристаллах. — Понимаешь… они у меня совсем не получаются. Тренируюсь день и ночь — и ничего. Я подняла глаза, встречаясь с его холодным взглядом, но не нашла в них даже тени сочувствия. Я сцепила руки за спиной, взглянув на него карими глазами. — Хочешь, покажу? Ты ведь умный, правда? Может, скажешь, что я делаю не так? Он молчал, его глаза были темны, как ночь, и я уже почти поверила, что он просто уйдёт, оставив меня здесь с моим слабым светом, но он только холодно сказал, — Нет. Я вздрогнула, как от пощёчины, стиснув зубы, но снова подняла взгляд, цепляясь за надежду. — Ну, пожалуйста… я так давно мечтала учиться в Хогвартсе, думала, что здесь я смогу колдовать, как все, а оказалось, что я не умею ничего. Я стараюсь, стараюсь… и всё впустую, — голос мой сорвался, и, хотя в словах была наигранная лёгкость, они были правдой. — И я не поддерживаю тех, кто издевается над тобой. Правда. Северус тяжело выдохнул, будто сдавшись, и опустил плечи. — Показывай. Но потом ты отстанешь от меня. Я улыбнулась, слабой, благодарной улыбкой, и подняла палочку, показывая ему те простые заклинания, которые у меня едва получались, те, которые не слушались меня, ломались в моих руках, оставляя после себя только искры и тишину. Но он поправлял меня, указывал на ошибки, раздражённо щёлкал языком, показывал, как правильно держать палочку, как лучше направлять магию, и некоторые заклинания действительно начали получаться чуть лучше. И мне казалось, что он не замечает, как задерживается здесь, увлечённый исправлением чужих ошибок, словно доказывая, что он может сделать лучше, может научить, может быть сильнее. И мне не верилось, что такой простой, глупый способ действительно может отвлечь такого умного волшебника, но Снейп, похоже, не мог упустить возможность показать, что он знает больше, умеет больше, и я впервые увидела в нём не просто раздражённого слизеринца, а человека, которому есть что терять. Вдруг из хижины раздался рваный, болезненный вой, такой, что воздух дрогнул, а сердце ударило в горле, и Северус встрепенулся, шагнув в ту сторону, но я бросилась за ним, перехватывая его за рукав. — Не иди туда! Там в лесу завелась стая волков, ты разве не слышал? Все об этом говорят, кто-то даже пострадал, — я старалась, чтобы голос звучал встревоженно, и это беспокойство было настоящим, потому что я знала, чей это был вой, знала, кто сейчас теряет контроль и превращается в то, от чего самому страшно. За моей спиной треснула ветка, и я резко обернулась, встречаясь взглядом с зелёными глазами, светящимися в темноте, и узнала их, узнала Эвана, но не в его человеческом облике, а в облике лиса, с густой шерстью, в глазах которого стояла паника. Он застыл, увидев меня рядом с Северусом, а затем начал метаться, озираться, будто что-то искал, что-то очень важное. — Тут и лисы водятся… — пробормотала я, переводя взгляд на Северуса, — тебе лучше вернуться, правда. Я тоже скоро пойду, просто сумку где-то обронила, нужно найти. Северус посмотрел на меня так, что я поняла: он не верит ни слову. Но он устал, замёрз, и, наверное, понял, что я всё равно не дам ему пройти. Он смерил меня взглядом, резким движением взмахнул мантией и ушёл, растворившись в снегу. Я стояла, не двигаясь, пока он не исчез, и только тогда, когда ночь снова осталась только со мной, я подняла глаза на лиса и тихо сказала: — Эван, я знаю, что это ты. Я всё знаю. И про Римуса тоже… Если что-то случилось, я помогу. Лис вздрогнул, его глаза расширились, и в следующий миг он снова был человеком, дрожащим, с встревоженными глазами, и его руки легли мне на плечи, сжимая так, что стало больно. — Чёрт… я не хотел просить, но мне нужно… Римус укусил Сириуса, когда был в облике пса, к счастью, но он всё равно ранен, не может ходить. Пожалуйста, отведи его в больничное крыло. Мы не можем бросить Римуса, ему сейчас особенно плохо… — Эван сглотнул, отвёл взгляд. — Только не попадись ему на глаза. Ты ведь не можешь превратиться, а он не контролирует себя. Я кивнула, почувствовав, как страх подступает к горлу, но сильнее было другое — решимость. Эван снова обернулся лисом и побежал вперёд, а я бросилась за ним, спотыкаясь в снегу, ощущая, как ледяной воздух режет кожу, слыша, как в лесу замирают звуки, а где-то впереди, под ледяным светом луны, таится опасность.

***

Добежав до заброшенной хижины, я последовала за Эваном, стараясь не шуметь, скользя по снежным, укрытым инеем доскам, и протиснулась внутрь, прижимая к груди палочку, будто она могла хоть как-то защитить меня от того, что там скрывалось. В хижине гулко отзывался вой, переходящий в хриплый рык, а за выбитыми окнами ревела метель, небо раскалывалось вспышками луны, и ветер швырял ледяные иглы мне в лицо, так что ресницы и волосы покрывались кристаллами льда, а тело казалось окованным хрупкой коркой инея, и каждый шаг отдавался глухой болью в сбитых от бега ногах. Я шла за Эваном по скрипучим, угрожающим провалиться ступеням, вверх, в эту темную, пропахшую плесенью и кровью комнату, где лунный свет, пробиваясь сквозь треснувшее стекло, выхватывал из тьмы силуэт большой черной собаки, свернувшейся на пыльном полу. На её боку зиял чудовищный рваный укус, и я знала — это Сириус, и знала, что если бы оборотень вцепился в него, когда он был человеком, он бы тоже стал им, пленником луны. Глаза мои дрогнули, я отвела взгляд, и лишь короткий, острый взгляд Эвана дал мне понять, что нужно забирать Сириуса как можно быстрее, пока еще не поздно, пока в соседней комнате не прорвалась наружу та ярость, что билась о стены, выбивая из них пыль и крики, пока когти и клыки не прорвались в реальность, ломая двери, как бумагу. Я шагнула к собаке, осторожно, будто боясь потревожить остатки её сознания, подхватила её под брюхо и плечи, и еле-еле подняла — он был тяжелым, гораздо тяжелее, чем казался, и мне пришлось напрячь каждый мускул, прикусить губу до крови, лишь бы не уронить его. Сириус тихо, почти по-человечески заскулил, и мне показалось, что я слышу, как трескаются мои кости под его весом. Я пыталась найти такое положение, чтобы тащить его было чуть легче, чтобы руки не разрывались от боли, и, дрожа, начала спускаться вниз, пока за спиной, наверху, не раздался хруст — и я поняла, что дверь больше не держит, что кошмар прорвался. Он выбежал в коридор, волк, и в то же время не волк, с человеческими глазами, наполненными болью и жаждой, раздирающими его изнутри, и я почувствовала, как холод и страх оплетают меня, сжимают горло, лишают воздуха, но я не останавливалась, шаг за шагом, быстрее, быстрее, и только мельком заметила, как Эван, в сопровождении оленя и крысы, бросился на него, пытаясь остановить, сдержать, хоть немного выиграть нам времени. Но этого было мало. Боль вспыхнула яркой, острой звездой, когда когти вонзились мне в плечо, разрывая ткань и кожу, и я с глухим криком потеряла равновесие, падая по лестнице вниз, крепко прижимая к себе Сириуса, потому что я знала, что он ранен сильнее, что он не встанет, если я отпущу. Мир закружился, снежная пыль заплясала перед глазами, и, дрожа, я поднялась, хромая, чувствуя, как горячая кровь стекает по руке, капая на холодный пол. Я задыхалась, всхлипывала, почти не слыша собственного голоса, когда нащупала палочку. — Остолбеней..! — сорвалось с моих губ, и я увидела, как оборотень замер, дрогнув, с усилием, словно борясь сам с собой, как волна магии пронеслась по воздуху, оставляя за собой запах озона и дыма. Этого было достаточно. Этого хватило, чтобы я рванулась к двери, к ночи, к ледяному воздуху, который резал легкие, и выбежала из хижины, прижимая к груди Сириуса, почти падая, но продолжая бежать, надеясь, что Римус не пойдет за мной, что без запаха человека рядом он сможет остановиться, не сойти с ума до конца. Я бежала, пока ледяной воздух не начал обжигать горло, пока снег не стал краснеть там, где капала кровь, пока руки не начали гудеть от тяжести, а боль в плече не превратилась в горячее, пульсирующее пятно, которое отзывалось в каждой клетке тела. Сириус зашевелился, рыча, и мне показалось, что он наконец приходит в себя, и я выдохнула, с трудом, с хрипом, будто лед раскалывался внутри меня. Снег хрустит, а может мои кости. — Не брыкайся, Сириус, если я сейчас упаду, ты тоже не дойдешь до Хогвартса... — прошептала я, почти не чувствуя губ, онемевших от холода, пока руки дрожали всё сильнее, теряя хватку. Но впереди, сквозь метель, в дымке луны, показались огни Хогвартса, и я почувствовала, как будто мир протянул ко мне руку, дал последний шанс. Сириус вдруг дернулся и превратился обратно в человека, и я чуть не упала, пошатнувшись под его тяжестью, глядя, как он корчится от боли, держась за кровавую рану, тянущуюся через спину и бок. Но он все равно ухмыльнулся, несмотря на ледяной воздух, несмотря на кровь, капающую на снег, оставляя алые дорожки. Он посмотрел на меня, и его серые глаза вспыхнули. — Чего... уже в наши авантюры влезла, грешница? Смотри, Регулусу не попадись, а то будет весело... — проговорил он, хрипло засмеявшись, и кровь заструилась по его руке, оставляя пятна на мантии. — Помолчи, придурок, — выдохнула я, чувствуя, как колени подкашиваются, как мир кружится перед глазами, и не понимая, как это он ранен сильнее, а я та, кто почти валится в снег. — Не обижайся, я шучу, моя спасительница. Грешник тут только я, — Сириус поморщился, перехватив мое плечо, и его вес давил, ломал, но он тут же чуть отстранился, боясь меня уронить, но не отводил взгляда, и его взгляд, даже в этот момент, прожигал, как пламя в холоде, оставляя меня дрожащей, будто не от холода, а от него. Он тихо усмехнулся, так, словно говорил только себе. — Если мы сейчас иссякнем и рухнем в этот снег, это будет как в нашу первую встречу. Но теперь я знаю, что ты настоящая, птичка.

***

И наконец, мы добрались до больничного крыла, проваливаясь внутрь, подняв на ноги бедную мадам Помфри, когда посреди ночи в ее двери ввалились двое заледеневших, окровавленных учеников. Сколько же будет вопросов... и как же я устала.