12 марта 1876 года. Лондон

Австро-Венгрия беспокойно била веером по своей ладони, пока сидела в движущейся карете. «Если так будет происходить каждый божий раз, то я больше никогда не приеду в Англию ни под своим именем, ни инкогнито. Пускай с ней разбирается матушка,» — подумалось ей от раздражения. Хотелось наговорить множество нелестных слов об британской королевской семье, но манеры и временами даже сильная совесть спасали её от этой оплошности уже не единожды. Но раздражение это, впрочем, только распаляло. Помогала лишь хофдама Тольна, отвлекавшая её от переживаний разговорами. — Ваше величество, граф С*** хотел бы подарить вам собаку. — О? Правда? — императрица отложила веер в сторону и устремила всё внимание к ней. — Да, ваше величество, и более того: он даже оставил фотографию. Вот она, — хофдама протянула фотографию императрице, которая нетерпеливо выхватила её и с интересом начала рассматривать. Очень быстро она возвращает снимок обратно с явным разочарованием. — О нет, снова слишком мала для меня. Толли, мне кажется, что не существует такой собаки, которая будет удовлетворять меня своими размерами, — произнеся эти слова, Австро-Венгрия потянулась за портсигаром в едва заметном кармане платья, желая за раз скурить неприлично много, но тут же его отложила. Сейчас не положено, иначе быть скандалу. Газеты будут пестреть колонками со сплетнями, яростно кричащими: «Императрица Австро-Венгрия любит шокировать народ: курит, пока едет в карете на визит к королеве Великобритании!», а из кустов покажется наглый папарацци, от которого придётся укрываться веером, как щитом от острых стрел. Вдобавок потом ей напишет письмо матушка с просьбой хотя бы в поездках инкогнито не позорить семью. — Ваше величество, вы обеспокоены… — О да, Толли! Ради чего я так спешила?! В первых числах марта я приказала собрать вещи и приехала, чтобы охотиться в компании английских графов, а теперь вынуждена терпеть капризы британской королевы и гнев матушки за то, что я не собираюсь проводить свой день рождения на родине, — правительница выглянула в окно. — Одно лишь радует: Лондон — очень красивый город. — Сами лондонцы, увы, так не считают… — Жаль, — Австро-Венгрия развернула и тут же закрыла с громким хлопком веер. — Неужели она так мстит мне за то, что я тогда до последнего откладывала визит в прошлый раз?.. — Вполне возможно. Но в любом случае это крайне невежливо со стороны королевы. — Я так рада, что ты, мои люди и некоторые джентльмены разделяют моё негодование… — Столько бумаги на гневные письма потрачено… — Бог с ней. Новую приве… — карета резко затормозила. Императрица еле удержалась на месте. Весь её вид говорил о возросшем недовольстве. Воспитание позволило только весьма сдержанно и тихо сказать сквозь зубы: — Кучер, как видно, очень пьян. Лакей помог выбраться и ей, и Тольне из кареты. Оглянуться они не успели, как кто-то из придворных начал вести их к кабинету королевы. Правительница, уже привыкшая к светлым ярким позолоченным помещениям своих дворцов, чувствовала себя неуютно в мрачных коридорах. «Здесь темно как в склепе. И всюду странный запах… Плесени? Тут просто невозможно жить», — подумала императрица, оглядываясь и прикладывая веер к губам. Краем глаза она взглянула на хофдаму. По её выражению лица стало ясно, что она полностью разделяет её чувства, даже не зная о них. На душе стало легче. Широкие двери отворились перед женщинами, впуская их в несколько более светлое помещение, где уже сидела ожидавшая их Великобритания. Простое, такое же сдержанное, как и его владелица, скудно украшенное коричневое платье. Ничего примечательного, иными словами. Рядом стоял Лондон — верный и вечный спутник монархии. — Вы приехали, — без интереса сказала королева, откладывая газету. — Садитесь. Вы вовремя. Австро-Венгрия вздохнула с облегчением. Хоть где-то угодила. Но едва Тольна села следом за ней, как она разразилась громким хохотом. Все смотрели на императрицу с негодованием и смущением, будто перед ними неотёсанная кривозубая крестьянка, а не самая красивая женщина в Европе. Фрейлина имела неловкость осторожно и едва заметно дёрнуть свою госпожу за рукав, ибо сцена длилась непозволительно долго и терпение Британии было на исходе. Императрица пришла в себя и, кашлянув в кулак, виновато улыбнулась. — О, простите, мне вспомнилась такая нелепая шутка… Прошу, простите мне мою наглость!.. — …Конечно, — произнесла с недоверием Британия. — Как прошла ваша дорога? — Без происшествий. — Как обстоят дела в Вене? — Как и всегда. Ничего, что бы могло вас заинтересовать. А теперь позвольте поинтересоваться, почему вы всё откладывали встречу. — Австро-Венгрия, вам, как такому же монарху, как и я, должно быть известно, что наша жизнь состоит не только из увеселительных мероприятий вроде езды на лошади в полном одиночестве, но ещё и из работы над благополучием наших подданных. Я не могла бы вас принять при всём желании, когда у меня оказывается больше работы, чем обычно. К тому же, вы хотели поставить свой визит на день, когда я с семьёй шла в оперу. — Но что мешало провести визит через день? Вы были свободны! — К сожалению, вы переоцениваете свои знания о моём распорядке дня, — Королева укоризненно покачала головой. Уголки её губ едва заметно приподнялись. — Я и так пошла на большие уступки, позволив вам в посетить меня в воскресенье. Этот день я предпочитаю посвятить семье, а не гостям. «Ей приятно видеть моё негодование, — со злобой подумала Австро-Венгрия, изо всех сил стараясь не показывать сию эмоцию. — Чтоб её черти…!» — Лучше расскажите мне о вашей матери… Тольна, не зная, как вклиниться в и без того напряжённый разговор, осторожно рассматривала убранство кабинета. Хофдама подумала, что зря она воротила нос от «низких» любовных драм в газетах, считая их скучными, ведь нашлось что-то гораздо более удручающее: разговор двух держав, которые разговаривать-то и не хотели; по сути, такие разговоры не то чтобы что-то новое для неё, но уныние от невозможности составить императрице компанию это не умаляло. Все эти встречи, беседы, званые приёмы пищи проходили под знаменем приличия и боязни осуждения. Скука адская, даже для неё, женщины, которая неоднократно успешно служила при дворе. Она краем уха улавливала суть разговора правительниц, в основном обращая внимание лишь на речь Австро-Венгрии. Натянутая атмосфера так и не развеялась за весь разговор. Всё шло медленно, чрезвычайно медленно… Эти полчаса казались всем присутствующим мучительным и едва преодолимым испытанием. Сказать им нечего, но приличия должны быть соблюдены. Вздох облегчения срывается с губ, когда императрица встаёт и поспешно уходит прочь. Не медля ни секунды, она стремительным шагом покинула стены дворца. — Ваше величество, отчего вы тогда засмеялись? — спросила Тольна, когда они сели в карету. Взмах плётки — и вот они неспеша едут обратно на арендованную виллу. — Ах, это, Толли… — АВи рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Дело в том, что когда я посмотрела на Лондон, то сразу вспомнила свои шпоры для верховой езды. — Шпоры?.. — О да, мои латунные шпоры, — ответила она на недоумение хофдамы. — На них выгравировано «левый Лондон» и «правый Лондон». Мне показалась эта мысль такой забавной, что я не сдержалась! Тольна едва ли понимала причину веселья её спутницы. Но это не мешало ей радоваться за свою хозяйку так же сильно и искренне, как за себя. Главное, что императрица не болтает лишнего и знает, где, с кем и что надо говорить. Этот забавный, пусть и крайне смущающий эпизод — обычная мимолётная нелепица, об которой британская королевская семья очень скоро забудет. Покачают головой, скажут пару крайне преисполненных моралью фраз, сидя у камина в одной из многочисленных гостинных — и всё. Да и она это не услышит, так что, какая разница? — Толли, это так нелепо. — Ваша мысль? — О да, и она тоже. Я об том, что англичане не доверяют моим способностям и предоставляют мне инструктора. Я им покажу на следующей охоте всё, на что я способна! Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. — Господи помилуй! Только будьте осторожны, я вас умоляю! Иначе ваш отдых может очень плохо кончиться! Австро-Венгрия снова засмеялась. Она смотрела на удаляющийся дворец и надеялась, что никогда там больше не появится. Хофдама всё заглядывала ей в лицо, пытаясь узнать её расположение духа, но пришла лишь к мнению, что это занятие походит на попытку решить сложную головоломку: в общем-то интересно, но очень быстро надоедает. Императрица в конечном счёте недовольна встречей, но напоминание об сцене смешит её. На лице нет ни тени былой скуки. «Пусть будет так. Она счастлива благодаря мне. Я очень хочу в это верить.»