Часть 7

Тот вечер в его доме был не продолжением – он был священнодействием. Нежность после дневного откровения переплавилась в белый жар, в потребность не просто обладать, а доказать через тело то, что слова выразить не могли: "Я вижу тебя. Весь. Принимаю. Здесь, под этой кожей – ты мой". Он запер дверь, и щелчок замка прозвучал как стартовый выстрел. Еще не дойдя до спальни, он прижал меня к стене в полумраке прихожей. Его поцелуй был не вопросом, а утверждением права. Голодным, властным, с легкой болью от зубов на моей нижней губе. Его руки не ласкали – они раздевали, рвали пуговицы на моей блузке, швы на тонком свитере не выдержали. Ткань треснула с тихим стоном, обнажая кожу. «Не жалко?» – хрипло выдохнул он, его губы уже скользили по моей ключице, оставляя влажный, жгучий след. «Купишь новую,» – прошептала я, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как под тканью водолазки играют мышцы. Он сорвал ее через голову одним движением. В полумраке его тело было как изваяние – мощное, с рельефом, высеченным годами и дисциплиной, но сейчас – живое, дышащее, покрытое тонкой пленкой пота у шеи. Он поднял меня, как перышко, мои ноги автоматически обвили его талию. Не донося до спальни, он прижал меня спиной к прохладной стене, его бедра втиснулись между моих. Ткань моих джинсов, его брюк – все было лишним, грубым барьером. Его рука проникла под юбку, сильные пальцы рванули тонкое кружево трусиков. Хлопок порванной резинки был дико эротичен. Его пальцы нашли влажную, трепещущую плоть – не лаская, а констатируя факт. «Вся мокрая… для меня?» – его шепот обжигал ухо. Я могла только кивнуть, закусив губу, когда один палец, потом второй вошли в меня глубоко, уверенно, выгибая спину дугой. «Миша!» – его имя сорвалось с губ стоном. Он двигал пальцами внутри, находил ту точку, от которой мир расплывался, а затем он расстегнул свою ширинку. Звук молнии – как щелчок взведенного курка. Он вошел в меня стоя, прижимая к стене всем весом. Резко. Глубоко. До упора. Воздух вырвался из легких в тихом вопле. Не было нежности вчерашнего утра – была ярость обладания, смешанная с отчаянной благодарностью за то, что я не сбежала. Его руки держали меня за бедра, пальцы впивались в плоть, поднимая, опуская на свой размер, задавая неистовый, почти болезненный ритм. Голова его была откинута, шея напряжена, как тетива, на горле играли сухожилия. Он смотрел на меня не в глаза, а на губы, на грудь, сотрясающуюся в такт толчкам, на живот, где угадывалось его движение внутри. Его взгляд был животным, лишенным привычного контроля. «Смотри!» – рыкнул он хрипло, его бедра били в меня с новой силой, заставляя скользить по стене. «Смотри, кто тебя трахает! Видишь его? Видишь меня?!» Каждое слово было ударом. Исповедью. Мольбой. Я видела. Видела капли пота на его висках, тень страха в глубине синих глаз, даже когда тело его совершало грубое чудо. Видела шрам над ключицей – маленький, белый, который я поцеловала на рассвете. Видела не актера. Видела Мишу. Сломленного днем и рвущегося к жизни во мне. «Вижу!» – выкрикнула я, мои ногти оставляли следы на его спине. «Вижу тебя! Только тебя!» Мои бедра сами пошли навстречу его толчкам, поглощая всю длину, всю ярость, всю боль. Стена была холодной за спиной, а спереди – адское пламя. Он нашел мою грудь губами, зажал сосок между зубами, не больно, но властно, заставляя выть от нарастающего спазма. Его пальцы нашли клитор, терли быстро, безжалостно, в такт его ударам. Мир сузился до точки трения, до его стонов, до жгучей полноты внутри. Кончила я внезапно, с тихим, переломанным криком, тело выгнулось, цепляясь за него судорогой. Он не остановился. Его движения стали еще резче, глубже, отчаяннее. Его руки сжали мои бедра так, что останутся синяки. «Держись!» – прохрипел он. И через три мощных, вырывающих душу толчка он вошел в меня до предела, замер, и его крик – низкий, гортанный, лишенный всякой выучки – разорвал тишину дома. Горячая волна накрыла меня изнутри, смешавшись с моей. Он прижал лоб к стене рядом с моей головой, тело его тряслось в последних судорогах, дыхание было как у загнанного зверя. Мы сползли на пол в прихожей, в полумраке, в беспорядке сброшенной одежды. Он не отпускал, его руки обвили меня, прижимая к потной, дышащей груди. Его сердце колотилось, как молот, о мою щеку. Дрожь пробегала по его телу – не от холода, а от капитуляции, от сброшенной на миг тяжести. «Ты…» – он пытался говорить, голос был разбитым. «Я…» Я положила пальцы ему на губы, заставив замолчать. Потом поднялась, заглянула в его глаза, все еще темные от отдачи, но уже без страха. Следы моей помады были размазаны у него по щеке, по шее. Я наклонилась, слизала языком след со щеки – медленно, ощущая солоноватый вкус его кожи и косметики. Потом слизала с шеи. Его дыхание перехватило, глаза расширились. Я опустилась ниже, к его груди, оставляя влажный след языком по центру, к соску. Взяла его в рот, легонько засосав. Он застонал, глубоко, его пальцы впились в мои волосы. «Я знаю, кто ты,» – прошептала я, глядя снизу вверх, мои губы в сантиметре от его живота, где все еще пульсировало после кульминации. «Ты – мой. Здесь. Сейчас. Весь». Моя рука скользнула между его ног, обхватила мягкую, чувствительную плоть, лаская. Он вздрогнул. «И я хочу все. Остатки твоей ярости. Твою дрожь. Твою… благодарность». Я взяла его в рот, нежно, медленно, чувствуя, как он оживает под языком, как пальцы в моих волосах сжимаются в кулаки. Его стон, на этот раз долгий, прерывистый, был моим именем. И в нем не было ничего, кроме правды. Ни масок. Ни мифов. Только я, он и щемящая, бесконечная ночь, где каждое прикосновение было гимном его настоящему «я». Он снова стал твердым во рту, и я вела его к новой вершине уже медленно, влажно, с полным знанием силы, которую дала мне его уязвимость. Он был мой. И я не собиралась останавливаться.