Пробуждение

В душной комнате стоял плотный запах застоявшего алкоголя и пельменей. А жира в комнате было настолько, что казалось он обволакивает своей скользкой структурой все поверхности помещения; пол, весь в свежих и не только объедках и упаковках, стены, покрытые во многих углах плесенью из-за давней в этой квартире гостьи влаги, пота, потолок. Посередине комнаты располагался не менее дряблый и вонючий чем его хозяин диван, на котором пластом брюхом к верху лежала волосатая туша. Это был давний, уже знатно поднадоевший даже бесчисленным клопам и тараканам житель этого дома. Его огромное, мокрое от нескольких ночных попыток уложиться поудобнее на ложе тело не помещался в казалось бы, далеко не маленький диванчик. Внезапно гробовую тишину словно острым клином вонзил глубокий хрип. Он был настолько низкий и словно, что казалось он доносится от чудовища, огра, обитающего глубоко в недрах земли и живущий лишь с мыслью схватить любого, осмелившегося потревожить его покой и проглотить. Или на гром, устрашающе доносящийся из высот неба, который стал бы кульминацией уже давно темневших туч. Но нет, это был наш уже к сожалению давно знакомый и пару месяцев дурно пахнущий друг Куплинов. За хрипом последовало еще несколько таких же, а затем, словно проснувшийся из спячки голодный, неуклюжий медведь, чревосвин сумел шевельнуться. Каждая попытка движения для его окаченелого мяса казалось мучением. Его трясущиеся жировые складки после нескольких мучительных попыток соизволили дёрнуться и сорвать с треском всепоглотителя с гнилой пастели. С трудом, еле борясь с желанием снова превратиться в месиво Куплинов привстал. От его пролежней давно слышалось зловоние. В тот момент в его голове, которая казалось непропорционально маленькой по сравнению с гигантским туловищем промелькнула мысль о ду́ше, но он не поколебавшись ни секунды отряхнулся от столь отвратной и грязной ему идеи. Тут резко из своих масляных мыслей Куплинова выдернул запах. Знакомый, до боли приятный запах. Осмотревшись, он быстро смекнул источник столь благородного амбре — его трусы. Купленные еще в молодости, когда-то синие как гладь моря, теперь уже почти серые, плохо пахнущие от многочисленных, порой извращённых эксплуатаций нашего героя. Словно ливень после прорыва плотины; словно вспышка удара молнии, Куплинову пришло осознание: он обосрался.