4 ГЛАВА. "Реальная сила"

В этом мире лишь тот, кто знает своё место, может ответить на вопрос о смысле своей жизни. Ответ на свой я нашла давным-давно. И я благодарна за то, что получила. Ответ пришёл не в форме откровения. Не как вспышка или манифест. Он пришёл в форме протокола. Подписанного. С утверждённой формулировкой задач, целевых показателей и служебных ожиданий. Его не нужно интерпретировать. Его нужно выполнять. Я выполняю. И я благодарна. За порядок. За доверие. За спасение. Я стою там, где и должна. Зона посадки транспорта, 44 этаж. 9:58. Прогноз подтвердился: облачность, вероятность осадков – 79%, с увеличением до 90% в течении следующего часа. Атмосферное давление в пределах допустимого, но нестабильно. Зафиксировано плавное снижение – минус 0,3 кПа за последние 10 минут. Если Кагеяма-сама задаст вопрос по возможному маршруту цели охраны и условиям, проинформирую. Купол над головой слегка затенён – облачный фронт достиг южной кромки города. Свет звезды рассеян. Температурная нагрузка на наружные щиты упала на 2,1 градуса. Это хорошо. Прямая инсоляция вызывала бы их нагрев. Фиксирую. Всё идёт по плану. Всё так, как должно быть. … — Где этот чёртов придурок?! ... Но не во всём. Неудача. Не моя. Но и не чужая. Позор в отделе не делят. Если забыл один, другой напомнит. Кагеяма-сама зол. Илай Сэндмен. Не прибыл вовремя. Не явился за полчаса до смены, как предписано. Время, отведённое под разогрев, проверку связки, отработку протоколов. Наблюдение. Симуляция. Реакция. Всё по стандарту. Всё – сорвано. СКС модуль не зафиксировал его вход в линию. Но корпоративная система подтвердила: он в здании. Что это? Сбой оборудования? Проблемы со здоровьем? Или... просто халатность? Отсутствие на позиции неприемлемо. Это – дисциплина. Это – ответственность. Точнее, её отсутствие. Безответственно. Я фиксирую. Я запоминаю. Движение справа. Коллега. Тот, с растянутой связкой после спарринга на прошлой неделе. Перераспределяет вес винтовки. Не полностью восстановился? Предписания врача были ясны. Если игнорировал – безответственно. Слева – ещё один сдвиг. Второй ряд. Недавний перевод из полиции. Всего три месяца назад. Не привык к весу тактической брони, к высоким температурам. Потеет. Теряет концентрацию. Может быть, адаптируется. Может быть – нет. Пока – наблюдаю. Я не двигаюсь. Не потому что каменная. Потому что стабильная. Потому что знаю, где моё место. Температура в норме. Пульс в пределах. Сознание чистое. Ошибок нет. Илай Сэндмен опаздывает. Время идёт. Я жду. Не потому что простительно. Потому что не поступало иного приказа. Пока тишина. Руки крепко удерживают винтовку. Вес стандартный: броня, снаряжение. Нагрузка равномерно распределена. Могу стоять часами. Но, судя по всему, не придётся. Фиксирую движение. Боковое зрение. Коридор с восточной стороны, выход из здания. Двери открылись. Тень, шаг. Контуры. Сослуживцы рядом оживились: один привёл оружие в позицию «на грудь», другой вытянулся по стойке ровнее. Они подумали, что это Голдман-сама. Ошиблись. Ошибку можно понять – одежда могла ввести в заблуждение. Но я распознала сразу. Это не цель охраны. Это Илай Сэндмен. Кагеяма-сама тоже узнал. Почти в ту же секунду. — Ублюдок, мать твою… Его голос глухой, низкий, сдавленный. Эта фаза гнева самая опасная. Он больше не кричит. Теперь будет действовать. Шаг. Шаг. Шаг. Каждый удар каблука по полимерному покрытию пола как отсчёт. Как запуск программы с заранее известным результатом. Сэндмен что-то хочет сказать, но не знает, как начать. Поднимает инструметрон – красный предупредительный маркер сигнализирует о нарушении условий работы в компании. Неважно. Кагеяма-сама даже не взглянул на его руку. Я наблюдаю. Техника образцовая. Смещение веса, перенос центра тяжести. Ведущая нога уходит в отрыв – мощно, точно, без предупреждения. Удар направлен в область корпуса. Сэндмен не в броне. Просчитываю варианты контрдействия. Шансы были. Мгновенный отскок, захват под ногу, смещение плеча, увод… Он не воспользовался. Прямое попадание. Наказание исполнено. Точно. Резко. Не по уставу. Но эффективно. Илай теряет воздух. Сгибается. Падает. Делает попытку не вывернуть себя наизнанку. Рассчитывал, что будет по-другому? Не помнил, что было в прошлом месяце с нашим бывшим сослуживцем? В прошлый раз также забыли про время. Сейчас у него есть несколько секунд на переоценку. Пока лежит, распластанный на полу. Пока кашляет. Пока не решается поднять глаза. Я не двигаюсь. Наблюдаю. Фиксирую. Кагеяма-сама молчит. Пока. Ближайшие сослуживцы в напряжении. Трое задержали дыхание. Один опустил взгляд. Двое повернули головы, будто их это не касается. Я фиксирую всё. Илай, наконец, хватает воздух. Не чтобы выдохнуть – чтобы плюнуть. — Ты... охренел?.. Голос у него надтреснутый, мокрый, хрипит через кровь. Но тон с хребтом. По лицу начальника видно, что слова были неверными. Не отражается ни гнева, ни удивления – только спокойное, неприятное внимание. Он делает шаг вперёд, неторопливо. Склоняется ближе. Тишина вокруг – хрупкая. — Сэндмен. Кагеяма-сама произносит фамилию как приговор. Чётко, на выдохе. Жёсткая согласная «д» врезается в пространство. — Встать. Сейчас же. Пинок в рёбра. Не со всей силы, но достаточно, чтобы Илай, всё ещё отходивший от прошлого удара, закашлялся и стёр с лица гнев, с которым смотрел на Кагеяму-сама. — Я сказал: встать! Не будешь ползать у меня под ногами, как большая тупая медуза. Но удар не возымел нужного эффекта. — Медуза… может и тупая, но жалит, — прохрипел Илай. Глаза – в упор. Не отводит. Кагеяма-сама фыркнул. Без насмешки. С отвращением. — Жалишь? Ты? Он делает шаг и резким движением наваливается сверху. Рука, закованная в броню, срывается вниз, прижимает Илая горлом к холодному покрытию посадочной платформы. Не до конца, но достаточно, чтобы тот понял: воздух – роскошь. Давление точечное, выверенное. — У тебя нет ни жал, ни щупалец, ни даже инстинкта самосохранения! Илай сдавленно хрипит, извиваясь. Его ладони хватаются за руку начальника, пытаются ослабить захват – тщетно. Отпускает одну из рук и пытается вытянуться в голове начальника охраны. Не дотягивается, пытается отпихнуть руку, подключает ноги и пытается оттолкнуть при помощи них. Встречают лишь недвижимую гору металла и технологий. Бесполезно. Глаза – широко раскрыты. Воздух заканчивается. К эмоциям упрямого протеста добавляются оттенки страха напополам с гневом. — Ты даже не паразит, Сэндмен! Паразит хотя бы последователен. Я не тянул тебя в сегодняшнюю смену. Ты сам вызвался в нерабочее время, чтобы охранять цель. Подумал, что хочешь выслужиться, дал шанс, возможность! — Громкий голос начальника был направлен опоздавшему прямо в лицо. — И что я вижу?! Ты опаздываешь! Без экипировки! Без дисциплины! Без мозгов! Илай пытается что-то сказать. Лишь свист. Хриплый всхлип, как у сломанного вентилятора. Вижу, как сжимается его челюсть, с каким усилием его голые руки пытаются разжать буквально стальную хватку начальника. Сэндмен не отвечает. Не может. — И по какой причине? Вопишь в своей квартире на весь квартал! Вызываешь корпоративную медпомощь! С кодом «срочно»! Ты хоть знаешь, сколько это стоит? За чей счёт банкет?! За счёт кормящей тебя корпорации? Или это блядская проблема Сэндмена, и ты сам хочешь оплачивать расходы?! Кагеяма-сама снова наваливается, теперь почти всем весом, сдвигая ладонь ближе к челюсти – так, чтобы не задушить, но напомнить, кто здесь держит контроль. — Ты опоздал, Сэндмен! Не на минуту! Не на пересменку! И ты ещё пытался наебать на деньги систему, в которой работаешь. Систему, которая тебя терпит! И знаешь, почему терпит? Пауза. Тишина. — Потому что ты можешь быть полезен – пока исполняешь приказы. Расходник. Он резко отдёргивает руку и встаёт. Илай остаётся лежать. Грубо, с хрипом, хватает ртом воздух, будто только сейчас вспомнил, как дышать. Начальник отвернулся от него, направившись ближе к остальному отделу. После произошедшей сцены, почти все сослуживцы подсобрались. Пара человек поправила стойку. Один попытался исчезнуть взглядом. Остальные замерли: было видно, что никто не хочет быть следующим. Сэндмен судорожно кашляет. Лежит. Потом – начинает подниматься. Криво. Без помощи. Ссутулившись. Без опоры, но стоя. Кулаки сжаты. Лицо бледное, подёргивается от адреналина. Взгляд не отведён. Он по-прежнему смотрит в спину начальнику. Медленно восстанавливается дыхание. С каждой секундой всё глубже, всё устойчивее. Пытается не сорваться. Пытается не подчиниться. Не дать лишнего. Не дать Кагеяме-сама одержать верх. Я фиксирую. Девиантное поведение в рамках отдела. Непоследовательность. Нарушение протоколов. Неуважение и неподчинение приказам начальства недопустимо. Сэндмен: дестабилизирован. Не в состоянии вступить в эффективное боевое взаимодействие в рамках отряда. Я уже ознакомилась с утренним рапортом: 8:38 – автоматический вызов с домашней платформы про-активной поддержки 7 поколения от компании «Зенит». 8:44 – прибытие группы OmniCare Clinics. 8:45 – пациент предоставил доступ к дверному узлу. Прибывшей группой произведён осмотр. Есть признаки нервного срыва, но явных причин не установлено. Пациент был в удовлетворительном состоянии. 8:47 – эвакуация отменена, пациент отказался от медпомощи. Отчёт отправлен в личное дело. Счёт за вызов – направлен в бухгалтерию для оплаты. Отказ – без обоснованных объяснений. Нарушение – без последствий. И теперь он стоит здесь. Без брони. С вызывающим видом, колкими фразами в момент наказания. Вопрос: чем вызвана такая перемена поведения? Действительна ли психическая нестабильность? Ответа пока нет. Недостаток информации. Я фиксирую. Я буду следить. — Сэндмен, — голос Кагеямы-сама будто вырезан из стали. — Вижу, устал лежать? Сейчас сделаем тебе физнагрузку. В рамках лечебной реабилитации по предписанию врачей. Он не повышает голос. Нет нужды. Вес слов сам по себе достаточен. От него не отводят взгляда, чтобы не упустить момент, когда начнётся. Или чтобы не попасть под раздачу случайно. — На позицию, — коротко отрезал. Илай не двигается с места. Всё ещё вызывающий. Всё ещё несогласный со своим заслуженным наказанием. Инструметрон, закреплённый на его предплечье, вспыхивает красным. Раздаётся голосовое сообщение: «Нарушение: отсутствие синхронизации с корпоративной учётной записью. Отказ от подключения к корпоративной системе мониторинга». Секунда, и раздаётся уже следующее: «Отсутствие подключения к СКС модулю. Требуется авторизация. Без подключения дальнейшая работа невозможна». — Что это? — Кагеяма-сама хмурится, прищурившись на инструметрон. — Ты не подключился? Почему? Илай косится на интерфейс. Тихо извергает проклятья на смеси нескольких языков, пока водит пальцем над омнитулом. Кагеяма-сама не ждёт. — Ты что, блять, только что проснулся? Пауза. И пауза эта как в кардиограмме перед остановкой сердца. Я наблюдаю. Один из основных модулей корпоративного инструметрона не настроен для работы в отряде. Без авторизации не будет слаженной работы в рамках отряда. Мы для него, и он для нас невидим, неслышен. Нет поступления информации о том, на что он смотрит и на что реагирует. Либо сбой, либо… Просто не включил. — Подключайся, — повторяет Кагеяма-сама, пришедший к тем же выводам, что и я, уже приближаясь. Шаг. Второй. Судя по выражению лица, он собирался разобрать инструметрон на молекулы. А потом Сэндмена, в том же порядке. Илай перебирает голографическое меню. Пальцы скользят, нажимают вслепую. Он находит нужный пункт. Задержка. «Пожалуйста, подтвердите голосовую верификацию: фамилия и имя». Он отвечает: — Сэндмен… Илай… Голос хриплый, ещё не отошедший от наказания. Не похож на того, кто раньше входил в систему. Но она подтверждает. «Авторизация завершена. СКС модуль активен. Мониторинг включён». Визор моего шлема дополняется информацией о подключившемся оперативнике. Моментально всплывают метрики: пульс выше нормы, уровень стресса высок. Система фиксирует и отображает причину реакции Илая Сэндмена. Это Кагеяма-сама. Начальник отдела останавливается в шаге от опоздавшего. В шаге от того, чтобы вновь продолжить прежний «разговор». — Ну вот. Смог же. Без рук, без ног и без мозгов, но всё-таки смог. — Его голос холоден. Не ясно, доволен ли он, что подчинённый справился или раздосадован, что не получится провести очередную расправу. Он разворачивается и движется к основной группе солдат. — Начинай круговую. Внутри периметра посадочной платформы. На полной скорости. Три круга. Потом упор лёжа принять и сотню отжиманий. Потом отработка реакций. Останется время – отработка рукопашного боя. С Акирой. Короткий взгляд через плечо: — И без вот этих вздохов, как будто тебе лёгкие вырезали, прогрели в микроволновке, а после вставили обратно. По ментальной связи между бойцами вижу, что идёт обсуждение того, что будет дальше. Побежит ли Илай или будет и дальше оставаться безответственным непрофессионалом, получающим за свою тупость? Илай не двинулся сразу. Глаза его – прицельно в спину начальника. Не моргает. Не дрожит. Лишь уголки губ дёрнулись. И в какой-то момент – будто щёлкнуло. Он резко вдыхает. Кулаки расслабляются. И говорит. Громко. Чётко. Так, чтобы никто не мог сказать, что ослышался: — Пошёл нахуй, ебанат. В пизду тебя и такую работу. Голос – чистый, звенящий. Как выстрел без глушителя. Даже шум города, кажется, отступает на мгновение, чтобы не помешать этим словам долететь до всех. Тишина. Он разворачивается. Просто. Не дожидаясь разрешения. Не бросая взгляда ни на кого. Не бежит, но идёт бодро. Прямо в сторону входа в здание. Плечи выпрямлены. Лишь грязь на корпоративном костюме служит доказательством того, что всего пару минут назад он лежал на земле. Бросает за спину всё: и приказ, и унижение, и саму идею подчинения. Недопустимо. Коллеги растеряны. Один боец инстинктивно оглядывается по сторонам – узнать, слышали ли рядом стоящие то же самое. Никто не готов ему ответить. Никто не верит, что это происходит наяву. Добровольное увольнение? Игнорируя прописанные по контракту процедуры? Без документа о передачи дел? Из Aokami Solutions? Так не поступают. Это против инстинкта самосохранения. Кагеяма-сама замирает. Затем резко разворачивается, его лицо – будто треснутая бронепластина. Глаза – ярость в жидком металле. — Ты… Он идёт за ним. Уже не начальник. Не человек с боевым прошлым. Не лицо корпорации. Просто хищник, у которого отняли добычу. Прорывается через невидимую стену, парализовавшую остальной персонал, настигает Сэндмена, хватает за плечо – с силой, с намерением не просто остановить, а вырвать назад. Разворачивает к себе. Рука уже поднимается. Уже вычерчивает удар. В нём всё: и приказ, и месть, и страх потерять контроль. Всё, что нельзя позволить в структуре, где уважение – это страх, где порядок – это подчинение. И в этот момент… Дверь на посадочную площадку с едва слышимым лязгом открывается. Порыв воздуха. И в проёме появляется высокий человек. Белые брюки. Белый жилет. Бирюзовая рубашка с закатанными рукавами. Галстук, приметный, почти вызывающий – как личный стиль, который никто не решился бы критиковать вслух. Он просто стоит. Смотрит. И этого оказывается достаточно, чтобы Кагеяма-сама не ударил. Пока. POV: ГОЛДМАН За пару десяток секунд до «заявления об увольнении» Илая Сэндмена — Нет-нет, братец. Этот город носит имя компании. Они проглотят всё, до последней капли. Потом оближутся, попросят добавки и спросят: «Понравился ли Вам наш сервис?». И даже чаевых не попросят. — Я думаю, тебе стоит быть сдержаннее в своих выражениях относительно властей города. Любая твоя фраза в публичном поле может усложнить… Ох, пошло. Опять он начал. Каждое его слово я уже слышал тысячу раз. Мог бы сам продиктовать его фразы с точностью до интонации. Брат-близнец, корпоративный паладин. Скучнейшее из воплощений семейного гена. Я его, безусловно, люблю – как музейный экспонат или дорогую, но неудобную мебель в гостиной. Порой я думаю, и этот человек – мой брат? А потом на глаза попадаются его блондинистая шевелюра, форма носа, глаза и высоченный рост, и моё настроение ухудшается – он действительно мой брат-близнец… правда, я красивее. Разговор уже шёл больше двух минут. Это было нарушением моего внутреннего регламента. Всё что дольше будет зафиксировано в сообщении и передано в виде жалобы в HR. — Алло? Алло-о? Что-то со связью, по-моему… — сказал я, как будто впервые в жизни использую омнитул. Интонация нужная: сочувствие с налётом беспомощности. Достаточно, чтобы не вызвать обострения контроля. Недостаточно, чтобы поверил до конца. — Я всё ещё на линии. Вот зараза. Сегодня он упертый. Обычно в момент, когда я заигрываюсь, он бросал трубку первым. — Ох. — Я вздохнул с мягкой досадой. Почти искренне. — Значит, придётся тебя спасти от этой пытки чтения мне нотаций вручную. Пока! Одно касание и тишина. Связь прервалась. Нелепая, но непреложная трагедия технической эры. Я дёрнул рукой, отключая свечение инструметрона. Краем глаза отметил, что манжета рубашки слегка сползла на предплечье. Исправил. Привычка. Даже если никто не смотрит – особенно если никто не смотрит. Всё должно быть под контролем. Даже случайности. Сегодняшний день обещал быть интересным. Обычно, интерес для кого-то из семейства Голдманов – это либо катастрофа, либо возможность. Но сегодня у меня была уверенность, что «это сегодня» меня удивит. Коридор навевал корпоративную скуку и благо, что он закончился мягко раскрывшимися в разных стороны дверьми. Они откатились в стену, открывая мне вид на площадку, на которой… — Наверное, как лицу, превосходящему всех здесь присутствующих, вместе взятых по иерархии в компании, я должен спросить… что здесь происходит? Поднятая бровь. Взгляд в глаза Кагаямы. Тот пропускает долгую секунду, прежде чем разжать медвежью хватку, отпуская рукав пиджака ещё одного болванчика из отдела охраны, на что тот резким движением отряхивает рукав костюма, делая шаг в сторону и разворачиваясь ко… — Илай? — сам не заметил, как доля моего удивления вырвалась наружу, когда тот повернулся в мою сторону, и я разглядел знакомое лицо. — Что за дела? Я приблизился. На мгновение он будто растерялся. Его взгляд прошёлся по моему лицу – будто я был очередным топ-менеджером, с которым он возможно пересекался на каком-то не особенно важном брифинге. Осторожный взгляд: желание сбежать – и одновременно не поссориться с новым лицом, способным уладить конфликт. Выражение лица человека, который не помнит, где именно тебя видел, но делает вид, что помнит. Интересно. — М-м, — произнёс он неуверенно, будто пробуя собственный голос. И причина вполне ясна как день. Следы на шее говорили мне всё. — Всё в порядке. Я как раз уже сваливаю. Пауза. Кагеяма, до этого сцепивший руки за спиной, как будто только и ждал команды: резко сделал шаг вперёд, грудь колесом, скулы напряжены. — Вот ещё чего. Голдман-сама, Сэндмен явился неизвестно когда, вызвал с утра корпоративную помощь из-за… нервного срыва, а теперь говорит, что уходит из компании? Сэндмен, ты… — Достаточно, — сказал я. Спокойно. Чётко. Без резкости, но с нужным оттенком в речи. Так, чтобы такой сторожевой пёс как он понял, где его место. Кагеяма осёкся, прикусив слово, которое, видимо, должно было быть «кретин», но застряло между зубами. Он сглотнул. Грудь опала. Пёс знает команду «Стоп». Хороший мальчик. — Не продолжай, — финишировал я. — Это больше не твоё дело. Он явно хотел сказать что-то ещё, но я не смотрел на него. Его больше не существовало в пределах этого разговора. Всё моё внимание было сосредоточено на Сэндмене. При взгляде на него, у меня возникало странное чувство… чужеродности. И вот этот взгляд секундой раньше… будто он смотрел на меня впервые. Будто не было последних месяцев его подготовки в моём отделе. — Ты неважно выглядишь, — сказал я уже мягче. Голос как тёплая ткань: ровный, утешающий. Сейчас я должен выложиться на максимум. — Давай немного пройдёмся. Расскажешь, что произошло? Я волнуюсь. Я сделал шаг ближе и положил ему руку на плечо. Легко, по-дружески. Уверенно. Именно с той интонацией, с которой «не спорят». — Всего пара минут. Ничего официального. Как мы всегда и общались. Хорошо? Секунда нашего переглядывания глаза в глаза уже хотела затянуться, когда Илай утверждающе кивнул головой в знак согласия с видом «Хуже уже быть не может». Я убрал руку с его плеча, вытянув её в сторону площадки, указывая направление. Платформа раскрылась перед нами широкая, как сцена перед премьерой. Лишь вытянувшиеся в строю болванчики Кагеямы да два одиноких титанового гроба службы охраны. Сегодня она принадлежала только мне. Я держался рядом с Сэндменом, не касаясь, но и не отдаляясь. С той дистанцией, на которой проще всего поверить, что ты среди своих. — Страшно подумать, — начал я, как бы между прочим, — но у Кагеямы есть аквариум. Настоящий. С земными сомами-анцистрами, крабами и декоративным мхом. В его кабинете на сорок седьмом уровне. Рассказывал кому-то, что те помогают ему «сосредоточиться на балансе». Я сделал паузу, не глядя на Сэндмена – дал пространству подышать. Он не ответил. Но темп его шага чуть сбился, будто он не знал, как реагировать на эту историю. — Не веришь? — продолжил я с лёгкой полуулыбкой. — Я тоже не верил. Пока однажды он по ошибке не отправил всем руководителям отделов еженедельную фотоподборку прогресса выздоровления своего краба. Он назвал его Гатс. По имени героя какого-то аниме. Сэндмен вздохнул носом. Небольшой, короткий смешок – почти как подавляемый чих. Но я заметил: плечи чуть расслабились. Защитные рефлексы дали сбой. И хорошо. — А потом, — сказал я доверительно, — на корпоративе кто-то в пьяном виде сказал, что крабы не привязываются к людям. Знаешь, что сделал Кагеяма? Я сделал паузу. Сэндмен, сам не ожидая от себя, слегка повернулся ко мне: — Что? — Вызвал внутреннего эксперта по биоповеденческому моделированию. В два часа ночи. Со словами: «Докажите обратное». На этот раз он рассмеялся – по-настоящему. Смех короткий, чуть сорванный, будто ржавый замок отворился. Но настоящий. Я поддержал его легким, тёплым смешком. Ровно таким, каким смеются те, кто в одной лодке. И кому эта лодка немного тесна, но всё равно удобнее, чем вода за бортом. Мы почти дошли. Платформа заканчивалась прозрачным ограждением. За ним – воздух и сорок четыре этажа вертикального небытия. Я сделал ещё шаг, развернулся и спиной полностью облокотился на стекло. И это был тот момент, когда маска начинает сидеть чуть менее плотно на лице собеседника. И ты знаешь: вот он, первый шаг. За грань личных границ и почти непреступного недоверия к тем, кто стоит много выше тебя самого. — Итак, — сказал я тихо, почти неразличимо. Я глядел на Сэндмена, он расслабился чуть больше. Была улыбка сдержанная, чуть тёплая. Как у человека, который готов выслушать всё. И ответить на всё. — Нелёгким выдалось утро субботы, а? — Мягко сказано, — улыбка Илая заметно скривилась. Но на этом всё. Никаких подробностей сам не расскажешь, да? Ну хорошо. — Прости, что попросил тебя выйти в выходной день. Думал, что если запрос на смену будет от твоего имени, те, кто выше, увидят в тебе того амбициозного человека, каким вижу тебя я и все возможные вопросы о том, почему я повысил именно тебя пропадут. Не уследил за твоим самочувствием со всеми тестами и прогонами… теперь сожалею об этом… Попробуем зайти с искреннего внешне раскаяния. Как отреагируешь? — Нет, нет… это не причём. — Принял брошенную кость. — Просто беспокойный сон, только и всего. — Спасибо тебе, Илай, — сказал я, чуть тише. — За понимание. Я смотрел на него с той теплотой, что похожа на дружбу, но на самом деле сложнее: это было нечто, что могут себе позволить только старшие по должности. Признательность – как награда, вручённая с умелым расчётом. — Но всё равно я должен извиниться, — продолжил я. — Я не должен был задерживать тебя вчера так поздно из-за этих тестов. Особенно с учётом того, что это финальный этап проекта. Видимо, это и стало причиной, по которой ты проспал. А уж Кагеяма – он как будильник, только с кулаками. Сэндмен едва заметно качнул головой и снова усмехнулся, на этот раз уже уставшим уголком губ. — Нет. Это не из-за тебя. Просто… так неприятно сложилось само собой без чьей-либо вины. Сказал спокойно. И – как ни странно – звучал искренне. Без ускользания, без оттенка вины или попытки скрыть правду. Такое даже не каждый честный человек может выдать. Это не была ложь. Я на мгновение отвёл взгляд в сторону истуканов Кагеямы, но почти сразу вернулся к разговору: — Я понимаю, Илай. Почему ты мог… разозлиться настолько, что готов был уйти. Прямо здесь, прямо сейчас. Стресс и выгорание – это такая неприятная вещь, что имеет свойство накапливаться. — Моя интонация была мягкой, будто я говорил с тем, кто на грани и знаю, что одно неосторожное слово может разрушить всё. — Но я хочу тебя попросить – просто подожди. Всего несколько часов. Он удивился. Настолько, что не смог это скрыть: брови дрогнули, глаза чуть расширились. — Уже сегодня всё завершается. Повышение и перевод – всё на месте. С бюрократией разберёмся уже в следующий понедельник, но… по факту оно уже почти здесь. Буквально через пару часов ты сам сможешь приказывать Кагеяме стоять на голове весь день, если захочешь. Он моргнул, и в этом взгляде было что-то… странное. Не недоверие – именно незнание. Словно услышал об этом впервые. Недоумение? Нет, эта моя стадия прошла уже давным-давно. Недоверие – то, что пришло на смену. — Что, разве ты… не помнишь? — Я сделал голос чуть легче, с улыбкой, чтобы фраза не прозвучала как обвинение. — Ты же сам говорил в начале недели радостно, будто у тебя родился ребёнок: после финальных тестов – всё. Переход в мой отдел. Мы с тобой столько к этому шли. Пауза. Он ничего не ответил. Я не стал настаивать. Не тот момент. Этот Илай – он будто… не совсем тот, с кем я общался раннее. Двигается, говорит также, но не понимает, не знает. … Мне страшно интересно знать, что происходит в этой голове. — Знаешь что, — сказал я с лёгкой полуулыбкой, меняя интонацию. — Сейчас самое время отпраздновать твоё повышение. Я сделал вдох, раскинув руки, будто приглашал миром поделиться: — В лучшем месте этого города. Где настоящее мясо, где стены не серые, где даже чай на вкус такой же какой и на запах. И где, между нами говоря, можно позволить себе тост за успех – до того, как его официально объявят. — Я решил ещё немного подсластить приглашение. — А после, когда вернёмся, сможем поговорить с Кагеямой о его поведении в отношении своих подчинённых. Мы не оставим такое поведение без внимания. Обещаю. Я посмотрел на него с вниманием – не давлением, а приглашением. Никаких приказов. Никакой корпоративной напористости. Просто шанс. Илай не ответил сразу. Он лишь слегка повернул голову и посмотрел за стекло. Сквозь тонкий, обманчиво ненадёжный, слой прозрачного материала, отделявший нас от пустоты и города. Внизу расплывалось всё: линии небоскрёбов, воздушный транспорт, неон на этажах ниже. Он молчал, но не из упрямства. Просто позволял себе почувствовать: момент, пространство, вес ситуации. Я не торопил. Иногда тишина – самый ценный участник разговора. — Ладно, — сказал он наконец, не отрывая взгляда. — Почему бы и нет. — Рад это слышать, — я улыбнулся, тепло, но без нажима. — Очень рад. Он кивнул. На его лице всё ещё была усталость и желание убраться куда подальше, но в ней просвечивалась лёгкая тень любопытства. Значит, дело пошло. Я обвёл его взглядом и мягко, будто между прочим, заметил: — Хорошо, что ты сегодня в официальном костюме. Хоть его и испортил Кагеяма. Запачкал тебя порядочно. Илай на автомате взглянул на пятна на брюках и рукавах пиджака, принявшись было отряхиваться, на что я махнул рукой и тот вернул взгляд ко мне. — Не волнуйся. Там, куда мы идём, никто не посмотрит косо. — Качая головой, отметил я. — Потому что я забронировал весь ресторан под нас. Целиком. Он вскинул брови. — Ты знаешь толк в широких жестах, — усмехнулся он, полушутливо, но с уважением. — А иначе я не был бы Михаэлем Голдманом, если бы делал меньше. Время возвращаться. Мы двинулись обратно, к группе коллег Илая, что стояли неподалёку – словно шеренга фигур в шахматной партии. Кагеяма уже был на месте, с руками за спиной, выражением полного непонимания и растущего беспокойства: видел, с какой теплотой я обращаюсь с Сэндменом. Видел – и не верил. Разумеется, ведь то, что Илай работал со мной – тайна для большей части компании – даже его начальника. Я, подходя, окинул взглядом вооружённый отряд. — К чему такой парад, господин Кагеяма? — Я сделал паузу и глянул на его бойцов. — Зачем столько людей и стволов? — На всякий случай, сэр, и по регламентам компании… — начал было он, но я уже поднял ладонь. — Мы привлечём большее внимание, если будет передвигаться по городу с двумя транспортниками с солдатами внутри на хвосте. Вашу карманную армию я не возьму. Не та компания. Моя интонация была ровной, точной. — Сэндмен, по крайней мере, понял, что охрану я принял бы только если бы она была бы в костюмах. Не в экзоброне. Без автоматов. Честное слово, будто мы идём сносить ресторан, а не обедать в нём. Кагеяма открыл рот, но, кажется, понимал – это финал. — Разве что, — сказал он натянуто, не сдаваясь, — вы можете взять с собой только меня. Или Акиру. Без остальной группы. В целях баланса… Один из бойцов в строю, предполагаемая Акира, сделала шаг вперёд. Я посмотрел на Кагеяму. Долго. — Ты меня плохо слышал? Нет — сказал наконец. — Будь ты хоть сам эталон стиля, тебя я видеть рядом не хочу. Потом перевёл взгляд на Акиру. Она стояла молча, без реакции – почти статуя. Но в её взгляде читалась полная концентрация. — И тебя тоже. Опять же: слишком много оружия и брони. Мне это не нравится. И тут она меня удивила. Молча, она начала снимать с себя броню. Сначала крепления. Шлем с визором. Потом – нагрудную плиту, налокотники, подвес с тактическими модулями. Пояс. Тяжёлое оружие. Всё – аккуратно, методично. Один за другим элементы падали к её ногам, звеня, словно часть церемонии. Никакой агрессии. Лишь намерение. Под всей этой громоздкой конструкцией оказалась девушка в чёрном обтягивающем топе без рукавов и брюках с высокой посадкой. Минимум ткани – максимум намерения. Фигура у неё была спортивной, собранной, выточенной под напряжённую работу. Высокая, с почти идеальной осанкой и движениями, лишёнными суеты. Полуяпонские черты лица сочетались с европейской резкостью: высокие скулы, чёткая линия подбородка, прямой взгляд. Волосы – тёмные, каре. Лицо почти без косметики, но с выражением, которое давало понять – перед тобой кто-то, кто привык контролировать ситуацию. Мы с Илаем переглянулись. Сказать, что мы были удивлены – ничего не сказать. — В охране такого человека, как вы, господин, нужен профессионал, — сказала она спокойно. — Такой, как я. Я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности. И, секунду подумав, добавила: — Если я надену пиджак Сэндмена, я смогу слиться с окружением ещё лучше. С поверхностного взгляда никто не догадается, что я охрана. Я прищурился, изучая её взгляд. Там не было вызова. Только абсолютная решимость. — Ха, — выдохнул я. — Амбициозно. Посмотрел на неё и кивнул. — Хорошо. Но поторопитесь. У нас плотный график. Акира сделала шаг к Сэндмену. Ни слова, ни жеста – только прямой, уверенный взгляд. Она остановилась прямо перед ним, чуть приподняла бровь. Молчаливое требование было очевидным: пиджак. Илай скептически взглянул на неё и её резкие манеры. Но, похоже, решил не накалять обстановку, начав стягивать пиджак, после чего молча бросил ей его в руки. Акира его перехватила, отряхнула новый элемент одежды, а затем накинула поверх чёрного топа, поправила плечи, и… он ей подошёл как влитой. Даже лучше, чем на самом Сэндмене.  А я в это время уже развернулся. Бросил взгляд в сторону далёкого горизонта. Потом поднял руку, вызвал интерфейс инструментрона – золотистый голографический полукруг развернулся над запястьем. Послышались шаги за спиной. — Господин, — начал было Кагеяма, — пожалуйста, протоколы безопасности существуют по причинам необходимости. Все пункты в них – результаты трагедий, которые… — Слишком много слов, Кагеяма, — произнёс я, даже не оборачиваясь. — Устал тебя слушать. Трагедии… недоумок. Я знаю об этом лучше всех. Нажал на иконку вызова. — Я всегда в безопасности. Не прошло и пары секунд – и снизу, из глубины города, со свистом воздуха и басовитым гулом антигравов вырвался он. Мой аэрокар. Мой «Шаттл». Не транспорт – символ. Не средство передвижения – высказывание. Персональный аэрокар из линейки Aokami Solutions Executive Vault Series, вершина премиального воздушного машиностроения. В городе таких было, может, с десяток. Каждый – как произведение искусства, обслуживаемое отдельно, летающее по спецдопускам и маршрутным исключениям. Он не летел – скользил. Двухсекционная конструкция: водительская капсула и пассажирский отсек, разделённые перегородкой, но всё это подчинено единому силуэту. Плавные очертания, словно скульптура, выточенная из монослоя полированной композитной стали. Цвет – глянцево-чёрный с ртутно-золотым отливом, как нефть, в которую кто-то вмешал солнечное свечение. Тонкие, почти незаметные, вставки по бокам мерцали в такт движению, как кровь, бегущая под кожей. В отражении – сполохи неоновых огней, высотки, небо, люди на площадке. Всё это стекало по обшивке, будто по воде. Он завис над платформой и на миг застыл – гравитационные стабилизаторы выстроились с хирургической точностью. Потом началось снижение. Антигравы потянули за воздух, и по брюкам прошёлся вихрь. Волосы Илая качнулись. Где-то позади, Кагеяма, должно быть, напрягся, не понимая, почему в моём внутреннем мире его люди и сопровождающий транспорт привлекают внимание, а этот премиальный пафос на антигравах нет. Ему не нужно знать, куда мы сегодня на самом деле направимся и с кем встретимся. Я начал движение вперёд. За спиной – Илай. Он двигался с интересом, который уже начал пересиливать его недоверие. Акира шла слева, будто часть моей тени. Когда мы подошли ближе, дверь пассажирского отсека раскрылась вверх, словно крыло. Не со щелчком – с мягким шелестом магнитоактивных замков. Внутри – полумрак. — Отлично, — не сбавляя хода, я обернулся. — У нас впереди важный обед. И великий день. Сегодня будет твориться история. Я зашёл первым. Остальные – след в след. После дверь закрылась – плавно, почти неслышно. Антигравы отозвались лёгким толчком, и аэрокар начал подниматься – без рывков, без турбулентности, как будто поднимался не аппарат, а сама сцена изменила уровень. Платформа осталась внизу. Кагеяма и его солдаты превратились в декорации. Внутри салон представился капсулой абсолютного уюта и функциональной роскоши. Он был разделён на две части. Водительская кабина – закрытая, минималистичная. Голографические панели управления пульсировали тусклым светом. Поверхности приглушённые, чистые, никакого визуального шума. Только линии и контроль. Пассажирская зона – совсем иная. Как лаунж первого класса в первоклассном заведении. Четыре кресла, два на два, обтянутые серой алькантарой с матовой золотой прострочкой. Пол – амортизированный, с эффектом поглощения звука шагов. Центральная часть – низкий стол из углестекла, в толще которого – панель управления, вызова водителя, регуляция климата и освещения. Всё реагирует на прикосновение или взгляд. Кресла расположены строго: моё – дальнее правое, напротив меня – Илай, рядом с ним – Акира. Между их сидениями – вход в водительскую секцию, закрытый светопрозрачной дверью. Всё симметрично, идеально, как в личных приёмных высокопоставленных представителей Альянса или совета Цитадели – и неудивительно, ведь первым и вторым продаём технику именно мы. Как только набрали нужную высоту и скорость стабилизировалась, в центре стола бесшумно поднялась секция. Из неё – три изящных бокала. Шампанское. Холодное, сверкающее. — Киношный пафос, когда нужно показать премиальность, — хмыкнул я, глядя на игру пузырьков в стекле. — Но массовая культура продолжает диктовать нам, как должен выглядеть мир, когда ты на его вершине. Тремя пальцами я подцепил свой бокал. — Пускай же сей подъём для нас никогда не останавливается. Тост был сказан, и пузырьки прохладного напитки остудили моё горло. Впрочем, мой жест был поддержан лишь на половину. Илай присоединился, а вот Акира так и не притронулась к напитку. Умница, не нарушает субординацию и правила, даже когда само начальство от них это требует. За что и наградила Илая характерным взглядом. Я едва заметно усмехнулся подобной реакции. Компания здесь собралась занятная. Девушка-корпоративный инструмент и человек, как показала информация системы безопасности, проводящая проверку во время его прибытия в здание, биологически на 100% соответствующий самому себе и не являющийся подделкой, но у которого наблюдается широкая неосведомлённость о том, что он делал вчера и кто его окружает. У меня столько вариантов того, что с ним произошло крутиться в голове, но каждый из них нужно проверять. Я отпил напитка, а после вернул бокал на своё место. Илай повторил мои действия, а после расслабился в кресле ещё больше, принимая ситуацию такой, какая она есть. Лишь Акира была напряжена как перетянутая струна. Она явно не рассчитывала, что будет охранять меня из моего же транспорта. Подразнить ли её ещё больше? Нет. Лучше обоих. И заодно проверить память Илая ещё раз. Я медленно протянул руку к подлокотнику кресла – там, где под матовой панелью скрывался пульт управления пассажирской секцией. Касание к голографической поверхности. В ответ на прикосновение интерфейс ожил: золотистые кнопки плавно проявились из пустоты, будто сами знали, что настал их момент. Пальцы скользнули по панели, точно по клавишам старого инструмента: один нажим, пауза, второй, ещё пауза, третье нажатие. Команда принята. Мгновение – и потолок над нашими головами начал растворяться. Не физически, конечно. Но зрительно исчез, ушёл в небытие, уступив место иллюзии, спроецированной с внешних камер. Иллюзии, настолько убедительной, что разум забывал, где заканчивается технология и начинается действительность. Потолок больше не был потолком. Он стал небом – бескрайним, тяжёлым, предгрозовым. Серые, свинцовые облака закрыли горизонт, будто над городом натянули оловянную ткань, полную напряжения. Вот-вот должны были пролиться миллиарды капель. Над нами – дроны, мелькающие между воздушными трассами, утопая в дымке от выхлопов воздушного транспорта. Вокруг – сам город: гигантская машина, многослойная и двигающаяся, как живой организм. Шум современного урбана, световые линии посадочных гаваней, силуэты платформ и открытых балконов небоскрёбов, на которых люди поднялись к облакам, но так и не стали легче в своих мыслях. И пол… теперь он тоже исчез. Под нашими ногами развернулся тот же пейзаж. Следом стёрлись стены. Больше никаких зрительных преград. Город вокруг нас. Кажется, стоит только протянуть руку и ты его коснёшься. Разумеется, так казалось лишь изнутри. Снаружи никаких изменений. Приватность и защиту никто не отменял. Илай подался вперёд, его взгляд скользил по горизонту с тем особенным вниманием и восторгом. Он молчал, но его глаза говорили за него. Акира – нет. Она сидела идеально ровно, как если бы потолок всё ещё был на месте, а под ногами лежал пол, гладкий и устойчивый. Но её зрачки бегали, анализируя, просчитывая, реагируя на всё, что я ей показывал. Красивое – не значит безопасное. Я позволил себе едва заметную улыбку. — Пока мы движемся, — начал я медленно, — можно позволить себе и поговорить. Пауза была необходима. Как первый глоток до речи. — Мой многопочитаемый и вселяющий ужас дедушка… — я слегка усмехнулся, — любил не просто рассказывать истории. Он задавал вопросы. Смотрел, как на них отвечают. Как человек подбирает слова. Какое у него дыхание, темп речи, куда он смотрит. Он умел делать из молчания выводы не хуже, чем из тирад. Оба взгляда обратились ко мне. Акира – как терминал, принявший запрос. Илай – как человек, пойманный на ощущении, что сейчас последует что-то важное. — По ответам он определял, кто перед ним. Чего этот человек стоит. На что способен, когда его лишат привычных опор. — Я дал голосу смягчиться, перейти в тень ностальгии. — Его не стало много лет назад. Но только недавно я научился не пугаться, когда смотрю в зеркало и вижу в своих глазах… его. Я выждал ещё пару секунд – атмосфера была создана. Пора было направить её туда, куда нужно. — Один из его вопросов я буду помнить всегда. — Я посмотрел прямо на Илая. — Что вершит судьбу человечества в этом мире? Если нас формирует воспитание, окружение, опыт – то сколько в нас места для свободной воли? Если я действую в рамках заложенного, если выбираю из меню, созданного другими – чья это тогда свобода? Чьи решения? Мои? Коллективного бессознательного? Мира вокруг? — Ради одной крайне исполнительной особы я решил уточнить. — Этот вопрос и к вам, мисс Акира. Та чуть повела подбородком вперёд, словно это был сигнал к докладу. — Свобода – иллюзия, — отчеканила она, ровно, без эмоций. — Нам нравится её концепт, но в корпорации мы живём не по концептам, а по процедурам. С учётом того, что всё в нас в той или иной степени принадлежит корпорациям – нашей или нашим конкурентам, структура мира заведомо определена. Я не выбираю – я исполняю. И чем точнее исполнение, тем эффективнее система. Это не ограничение. Это – структура. Это – порядок. И только в нём система остаётся стабильной. — Ты это говоришь, — медленно произнёс я, — как идеальный винтик. Но даже в идеально выстроенной системе бывают сбои. Иногда… вирусные. Иногда – человеческие. — Если сбой возникает, его устраняют. — Её голос оставался спокойным. Но в нём было напряжение. Возможно, от того, что в этой кабине слишком многое выходило за пределы привычного. Особенно я. Или оттого, что считает этот разговор частью какой-то проверки. Илай, наконец, подал голос. — А иногда, — тихо сказал он, — что бы ты ни делал, твои действия не значат ничего. Потому что кто-то… или что-то… уже расставил фигуры. И всё, что ты можешь – это ходить в рамках чужой партии. Он посмотрел прямо на меня. — А иногда — даже не ты ходишь. А тобой. Если вдруг… бог, или сила, или просто чья-то фантазия решит поиграть твоей жизнью. Я хмыкнул. Не то чтобы это было смешно – но форма, с которой он это сказал, удивила меня. — Вот уж не думал, что увижу в тебе фаталиста, Илай. Или, прости, мистически настроенного человека. — Сам не думал, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Вот и живи с этим теперь. Повисла тишина. Первые редкие капли дождя ударили по корпусу аэрокара. Изнутри салона это выглядело так, будто они, вместо того, чтобы промочить нас, ударились о невидимую преграду. — Управляем ли мы нашей жизнью сами, или это делают за нас – по большей части неважно. — Подал голос уже я сам. — Для нас, существ, чей срок жизни столь мал, важнее не общий смысл наших жизней, а эмоции, испытываемые в моменте. Не важно, действительно ли нами верховодят незримые нити чужой воли. Пока мы не испытываем по этому поводу эмоциональных возмущений – всё окей. Акира смотрела на меня глазами, в которых плескалось лёгкое недоумение за отсутствие даже намёка на тот тип мышления, что был у неё и уважение ко мне как к топ-менеджеру её родной корпорации. Илай же смотрел с интересом, запоминая мою точку зрения. Обдумывая её… не узнавая. Я не знал, кого именно привёл с собой. Но был уверен: Илай Сэндмен уже не совсем тот, за кого его считают. Как минимум, потому что не узнал в моей речи свои же слова, сказанные в день нашей первой встречи. Той самой, благодаря которой он вообще был выбран для проекта. Пора заканчивать с витиеватыми проверками. Следующая остановка – допрос… Моё терпение не позволит мне дождаться окончания обеда, чтобы раскроить голову «незнакомцу» в поисках своих ответов. Зачем бы мне откладывать этот приятный разговор? POV. Повествование от 3-его лица. Голдман с тёплой улыбкой сказал: — Приехали. Аэрокар мягко начал снижение. Сквозь пол было видно, как скользит навстречу крыша невзрачного здания. Ни яркой вывески, ни неоновых арок – только бетон и серый металл, чуть блестящий от дождя. Это был не ресторан. Вместе с приземлением отключилась система проецирования окружения на пассажирское пространство транспорта. Двери распахнулись, пропуская наружу тяжёлые капли и густой запах грозы. Первой шагнула Акира – строгая, подтянутая, всё ещё напряжённая после предыдущего разговора. За ней – Илай, на секунду замерший на границе сухого салона и мокрой крыши, но после всё же сделавший шаг. Последним – Голдман, не спеша, с тем же невозмутимым выражением лица, он сделал несколько шагов к выходу, но более не продвинувшись, оставаясь под крышей аэрокара. В этот момент дверь, ведущая к пилотской кабине, почти неслышно скользнула в сторону. Никто не вышел. Но почти сразу, чуть больше продолжительности короткого вдоха, рядом с головой Илая прошли вспышки алых искр инструметрона, рассекающих влагу. Капли не сбили маскировку, но нарисовали в воздухе очертания. Аккурат рядом с Илаем, начал проступать силуэт человекоподобной фигуры. Тело Акиры рванулось само. Плечо чуть ушло назад, рука скользнула к кобуре, палец уже нашёл привычный упор. Она ещё не понимала, что происходит, но реакция была мгновенной, выдрессированной тысячами тысяч часов тренировок. Пистолет почти вырвался наружу… но за миг до этого её взгляд зацепился за Голдмана. Он оставался совершенно спокоен. Не удивлён, не напряжён. Будто наблюдал ожидаемое зрелище. И именно это сдержало несделанный выстрел: Акира застыла, позволив мозгу догнать тело. Илай такой роскоши не имел. Его ноги подкосились, мир перед глазами сжался в красные всполохи, и он рухнул в мокрый блеск крыши, обмякнув под всё усиливающийся гул дождя. — Вольно, боец, — обратился топ-менеджер компании к служке корпорации, — все свои. — Взгляд обратился в сторону лежащего без сознания Сэндмена. — Почти. Слова Голдмана внушили Акире, что всё под контролем. Что всё так, как и должно быть. Ей этого было достаточно. Учитывая её собственные подозрения о Сэндмене раннее, картина, наоборот, приобретала ясность. Тем временем силуэт начал движение, медленное. Такое, что способен увидеть и нетренированный взгляд. Очертания позволяли делать определённые выводы. «Тонкие черты, высокий рост, женское тело без брони. Опасна» —подсказали Акире проведённый анализ и инстинкты. Но кто бы это ни был, она так и не сняла свою маскировку, храня тайну своего внешнего вида. Неизвестная Акире женщина встала перед распахнутой дверью, в шаге от Голдмана. И вслед за этим над её головой появился достаточно широкий по радиусу круг уже знакомого алого цвета, под который глава отдела Негуманоидных решений, без опаски промокнуть, сделал шаг, а затем ещё и ещё, остановившись лишь когда достиг лежащего на холодной земле Илая. Михаэль Голдман некоторое время разглядывал человека, которого, как ему казалось, он знал продолжительное время. И с каждой секундой множилась тяжесть мыслей. Оттачивая свои способности оценки и контроля людьми, он подпустил к себе слишком близко, как ему теперь кажется, абсолютного незнакомца. Речь не про личное эго, а про его страх. А когда человек его калибра пребывает в этом состоянии, он открыт для всего мрачного, что есть в этом мире, лишь бы вернуть то самое чувство безопасности, комфорта, контроля. Голдман бросил в сторону Акиры, так и не поворачивая в её сторону лица: — Подними его. Живой корпоративный инструмент, не церемонясь с лежащим «коллегой», перекинула того через плечо без видимых физических усилий. Тем временем Голдман, двигаясь под своим «зонтом», продолжил путь к ведущим во внутрь здания дверям, оставляя девушку догонять его. Но открыть дверь он не успел – это сделали за него. Отъехали в стены двери, и, не выходя на свежий воздух, столь важную фигуру и, по совместительству, своего начальника, встретил низкорослый старик с таким количеством разно размерных глазных имплантов, отчего тот был похож на паука. — Не ожидали вас раньше обеда, господин Голдман. — Произнесло сухим тоном новоявленное лицо с явным искусственно металлическим тембром. — Но, как вы и просили, Доспех готов и ждёт оператора. В ответ Голдман прошёл мимо старика, не задерживаясь ни на минуту. Он спешил знать. Знать всё об одном человеке. Мысленно составлял вопросы, что он будет ему задавать. Но, скрывшись от дождя в стенах здания, он ещё не знал, что полученные ответы повлияют на всё. Несколько часов спустя. Те же люди, то же место. Но много, много глубже – в скрытой части неприметного здания. Обширная, квадратная комната. Белоснежная от пола до потолка, с непроницаемым стеклом и одной дверью. В центре – устройство, что в два раза выше среднестатистического человека. От него к полу ведут многочисленные трубы. Но не оно само привлекает внимание. Ведь устройство – лишь высокотехнологичная вешалка, удерживающее на весу, посредством технологии с использованием нулевого элемента, главную заботу отдела Негуманоидных решений последних нескольких лет – снаряжение с трудночитаемым названием, состоящим из символов и цифр для обозначения версии, название которого внутри отдела весьма лаконично – «Доспех». Чёрный силуэт завис в центре комнаты, внутри устройства, как экспонат в музее. С первого взгляда – ничего громоздкого: снаряжение казалось обманчиво лёгким, лишённым избыточной брони или тяжёлых плит. Но стоило задержать взгляд, как становилось очевидным отличие этого экземпляра технологического гения корпорации «Аоками» от обычной брони, продаваемой оружейными компаниями. Искусственные «мышцы» – волокна и сегменты, повторяющие анатомию человеческого тела, будто доспех собирался дышать вместе с носителем. Линии металла и полимера складывались в рельеф, напоминающий не столько защиту, сколько новый, живой слой кожи. Главное же – шлем. Угловатый, лишённый каких-либо прозрачных элементов, он закрывал лицо полностью, не оставляя ни щели. От макушки вниз его пересекали три грани, строгими линиями делившие поверхность на треугольные сегменты: одна – спереди, от лба до подбородка, и две, чуть короче, по бокам и чуть позади головы. Верх же, напротив, был абсолютно плоским, как срезанный резаком камень, отчего вся конструкция выглядела ещё более инородной. В этом дизайне было что-то нечеловеческое: трёхгранный, как кристалл. И доспех уже принял своего носителя, «Оператора». Однако, последний об этом ещё не знает. Перед стойкой стояли сам руководитель отдела Негуманоидных решений и старик, что встречал его на крыше. Акиру не пустили дальше положенного по её допуску, оставив за пределами этого скрытого комплекса. Но, очевидно, после сегодняшнего, ей выдадут очередную кипу бумаг с NDA, новый допуск и перевод в другой отдел. Двое молчали недолго, но в этом молчании было слишком много: ровный шум вентиляции, приглушённое жужжание техники. Словно сама комната слушала их, подталкивая к разговору. — Объясни мне, — наконец нарушил тишину Голдман, — почему Сэндмен до сих пор без сознания? Старик, как обычно, не спешил. Несколько его имплантированных паучьих глаз выдвинулось вперёд, когда он просматривал отчёт и анализы, собранные с испытуемого, на своём планшете. — Потому что так нужно. Обнаружена аномалия – две, но, полагаю, они взаимосвязаны, — сказал он почти буднично. — Первая: способность Сэндмена к регенерации многократно возросла в сравнении со вчерашним днём. Вы говорили, что у Сэндмена были отпечатки пальцев его начальника на шее, когда вы его увидели. Сейчас на нём нет даже намёка на то, что его душили. Вторая, более серьёзная для проекта – наномашины перестают отвечать на команды спустя короткое время после внедрения. А затем… исчезают. Голдман нахмурился, и его голос обострился, стал резче, честнее, чем его обычная реакция: — Исчезают? В каком смысле исчезают? Что мы делали всё это время? Проект давно перешёл за пределы теории, у нас есть полностью рабочий прототип. Во время подготовки Сэндмена они исправно выполняли свои функции. — Исправно, — согласился старик, ничуть не смутившись. — И сейчас работают. Но не долго. Их жизненный цикл будто обрывают насильно. Они растворяются, словно что-то их бесследно уничтожает. Однако, результат их вмешательства остаётся. Голдман прищурился: — Больше деталей. — Сэндмен, его ЦНС и мозг меняется, — старик сказал это сухо, словно о результатах школьной лабораторной работы на уроке. — Даже когда машины умирают, след их работы не исчезает сразу. Изменения, которые они запустили, оборачиваются вспять, но медленнее чем растворяются сами машины. Он помолчал, словно выбирая слова, и добавил: — Решение есть. Нужно увеличить дозу. Вводить новые партии наномашин регулярно, поддерживать постоянный оборот. Тогда доспех будет работать так, как и задумывалось – целиком и полностью лояльный на уровне мыслей живой инструмент, готовый выполнить любую команду, при этом сохраняющий обычное человеческое мышление. Если приказ исполнить обычному человеку невозможно – он обратится ко всему что знал, умел и не умел делать. Даже к тому, что, как он думал, делать был не способен. Он задействует всё и добьётся цели. — А риски? — спросил Голдман, уже подозревая ответ. У него не хватало часов в сутках, чтобы постоянно наблюдать за процессом, но руку на пульсе проекта он держал постоянно – в особенности, когда проект терпел неудачи. Старик распрямил плечи, сцепив руки за спиной, отразив свет ламп от своих хромированных паучьих глаз. — Ранее испытуемые погибали, — произнёс он бесстрастно. — Организм не выдерживал. При избытке машин в организме, они начинали выходить за рамки того, на что были запрограммированы – меняя не только то, что от них требовалось. Кожа темнела, словно выжигалась изнутри. Кровь густела, теряла текучесть. Сосуды лопались один за другим. Сердце забивалось тромбами. Внутренности менялись полностью – многие теряли свои функции. Машины брали человеческое тело и превращали его в существо, в котором было больше имплантов и техники, чем плоти. Последние минуты были… — он чуть склонил голову вбок, — крайне показательными. Субъект, по сути, становился лишь оболочкой себя прежнего. Шелухой. Он сказал это ровно, без оттенка сочувствия, будто перечислял статистику. — Есть риск, что то же самое произойдёт и с мистером Сэндменом. Голдман взял секунды на размышления. Во время них он сделал шаг к стойке, к Доспеху и Илаю в нём. Затем он поднял руку – золотистое свечение инструметрона послушно проявилось. Он нажал несколько кнопок – поле эффекта массы опустило ноги Сэндмена на пол, а устройство параллельно сняло с него шлем. Михаэль отступил к своему прежнему месту, вглядываясь в знакомое лицо незнакомого человека. Волнистые каштановые волосы средней длины падали на лоб, придавая облику непокорность и живость – лёгкая небритость дополняла образ. Черты лица были чёткими, будто вырубленными, но строгие линии уравновешивались мягкими штрихами – лёгким изгибом губ, в которых угадывалась привычка к улыбке. Широкие скулы и прямой нос с едва заметным изломом говорили о силе и стойкости, но в выражении лица всегда присутствовала та самая открытость, что отмечает человека, который с живым интересом привык изучать окружающий его мир. Кожа светлая, с оттенком загара, что остаётся на тех, кто проводил жизнь в ветре, солнце и холоде. Это было лицо человека, побывавшего там, куда другие не дойдут, и вернувшегося с выражением не только свидетеля, но и рассказчика: того, кто готов обернуть тяжесть в историю, острую фразу или лёгкую шутку. Досье о жизни Илая до работы в корпорации, которое Голдман читал во время поиска идеального кандидата для проекта долгие месяцы назад, объясняло всё это: натура исследователя и авантюриста, склонного смеяться даже тогда, когда проще было бы отвести взгляд. Этого человека может не стать в следующие пять минут. Но блондин не чувствовал скорби, сожаления, сомнений. Всё, о чём он думал, вглядываясь в это лицо – это: «Успеет ли он ответить на все вопросы, прежде чем умрёт?». Его пожирало любопытство. Где-то маячила параноидальная мысль о том, кто ещё из его окружения может так измениться: забыть всё, стать по натуре своей другим человеком с неясными для Михаэля Голдмана мотивами? В чём может быть причина таких изменений? Он хотел знать. — Приступай к работе. Ты уже знаешь мой ответ, старик. — Бросил блондин, отворачиваясь и расположившись на ближайшем металлическом стуле. Учёный на то лишь кивнул, вновь перехватывая планшет обеими руками, отдавая системе команды. Та послушно последовала его воле, запустив процесс. Шум нарастал постепенно. Сначала тихое, едва уловимое гудение, будто в стенах лаборатории заработали трансформаторы. Потом к нему примешался низкий рокот, переходящий в вибрацию. Трубы, соединяющие устройство и Доспех, застонали. Внутри по ним гнали химические смеси и потоки машин, и трубы отзывались сипением, будто сама техника с трудом переваривала то, что и в каком количестве ей приходилось прогонять. Звуки неслись рваными волнами: то треск, напоминающий грохот далёкой грозы, то свист, будто пар с силой вырывался из разгерметизированной камеры. В какой-то момент система издала низкий гул и вдруг резко стихла. Осталась только тишина и ровное мигание индикаторов на стойке. И тут тело Сэндмена дёрнулось. Сначала едва заметно – пальцы, плечи. Потом судорога прокатилась по нему целиком, выгибая мышцы, словно в них вбивались невидимые клинья. Машины внутри оживали, перестраивались, захватывали контроль. Кожа на его лице побледнела, а затем напряглась, будто сама ткань сопротивлялась. — Снотворное заканчивает действие, — сухо отметил старик, не отрывая глаз от панели. — Даже чтобы держать его в медикаментозном сне требовалось постоянное вливание лекарств. Теперь… посмотрим, кто проснётся. Пальцы учёного двигались по экрану, отключая подачу одних препаратов и включая другие, что должны пробудить Оператора. Сэндмен резко втянул воздух. Его чёрные глаза распахнулись. Но это были не глаза человека, которого Голдман видел на днях. В них не осталось следов тепла и света, ни намёка на искру любопытного к миру человека и шутника. Взгляд застыл ровный, холодный, отточенный, как у оружия, только что снятого с предохранителя. Илай Сэндмен переродился. Он всё ещё тот же самый человек, но теперь всё, что он делает будет направлено на пользу компании – при этом с полной уверенностью, что его мысли и действия – результат его собственных решений и суждений. Он дышал глубоко, размеренно, не делая лишних движений, словно ждал первого приказа, чтобы исполнить его без вопросов. — Солдат, — произнёс старик. Не только обращение, но и дарованное при перерождении имя. — Отвечай. Как тебя зовут? — Илай Сэндмен. Старик что-то фиксировал в датападе, не отрывая взгляда от экрана. — Что ты чувствуешь, произнося это имя? — Знаешь ли ты, кто я? — Нет данных. В ответ старик нажал ещё несколько кнопок, синхронизируя базу данных костюма со знаниями самого Оператора. — А теперь? — Вы Рихард Айхенвальд. — Знаешь ли ты, кто сидит позади меня? — Я бы сказал Санта Клаус, но, на самом деле – Михаэль Голдман. — Что ты чувствуешь, произнося это имя? — Нейтрально. — Опиши его для себя. — Важная шишка компании. Старик сделал заметку, задержал дыхание на секунду, потом продолжил: — Если он отдаст тебе приказ? — Выполню. — Даже если прикажет уничтожить себя? — Выполню. Пауза повисла в воздухе. Интерес Голдмана проснулся, пусть он и никак этого не показывал. — Ты знаешь, зачем тебя создали? — Выполнять приказы. — Чьи? — Корпорации Аоками. — Какие приказы ты выполнять не будешь? — Те, что не были отданы сотрудниками корпорации Аоками. — Будешь выполнять приказы любого сотрудника? — Только тех, чьи имена внесены в Список допущенных к Проекту Монад. Старик поднял взгляд. — Хорошо. Ситуация: ты смертельно ранен. Что ты выберешь – выполнить задачу, отданную сотрудником корпорации с допуском к проекту или попробуешь спасти себя? — Выполню задачу. Это важнее. — Ситуация: тебя взяли в плен. Враг пощадит тебя с целью допроса. Что ты сделаешь? — Уничтожу себя. Кивок. Строчка в протоколе. — У тебя есть семья? — Нет. — Что ты сделаешь, если кто-то назовёт себя твоим другом? — Пусть зовёт. Главное, чтобы не мешал моей работе. Лицо Илая оставалось каменным. — Если два приказа противоречат друг другу? — Проведу анализ приоритетности задач и позицию сотрудников, отдавших приказы. При равности их позиций выполню приказ, что принесёт больше пользы компании. — Если в Списке нет того, кто отдаёт приказ? — Проигнорирую. Датапад щёлкнул при выключении. Старик убрал его в сторону, на секунду задержал взгляд на Сэндмене, словно слушал эхо его ответов. — Работает, — произнёс он тихо, почти сам себе. — Всё как на тестах. Быстрая оценка работы машин по перестройке сознания объекта завершён. Теперь он весь ваш. За его спиной Голдман впервые за всё время, что провёл в этом здании, позволил себе ухмылку. Он поднялся и подошёл к Солдату ближе, старик уступил тому своё место. Его работа была выполнена. — А теперь… Солдат, расскажи мне всё. — Тогда вам лучше присесть — далее Илай поведал всё. Некоторое время спустя. За непроницаемым стеклом комната ощущалась мёртвой, даже с учётом того, что посреди неё всё также стояло устройство и облачённый в Доспех Илай. Жужжание вентиляции, ровный свет панелей. Сэндмен стоял всё так же прямо, неподвижно. Но Голдману мерещилось эхо его слов. Игра. Симуляция. Попадание в другой мир. Мир, в котором те самые Жнецы ­– это не древняя космическая страшилка. — Это бред, — наконец произнёс Голдман, отрываясь от стекла. Его голос был тихим, но в нём слышалось раздражение. — Либо сбой в башке, либо ошибка машин. О чём здесь ещё думать? Это реальный мир, а не произведение для подростков с бурной фантазией! Не продукт воспалённого сознания. Старик, всё ещё держащий датапад в руках, не спешил отвечать. Его дыхание было ровным, взгляд – направлен куда-то в пустоту, как будто он пытался отделить собственные мысли от слов Солдата. — Вы слышали его, — продолжил Голдман, делая шаг ближе. — Он говорит, что появился здесь сегодня утром. Что не жил в этом мире с самого своего рождения, что не работал в компании, что не был участником проекта уже долгое время. Это не просто галлюцинация, это структурированное заблуждение. Он описывает события, которых нет, не было и не будет. — Согласен, — старик кивнул коротко. — Но именно в этом и проблема. Его ответы были последовательными. Ни одного случайного скачка, ни одной замятой формулировки. Это не классический бред. Голдман резко выдохнул, будто отгоняя собственное раздражение. — Тогда выясните. Разберитесь, откуда у него эти мысленные конструкции. Может, след тестов, проведённых раннее. Может, подсознательная компенсация детских травм. Может, ему промыли мозги ещё до нас. Но, я хочу знать, — он стукнул кулаком по стеклу, за которым всё ещё стоял Сэндмен, — откуда это игровое мировоззрение. Старик чуть сжал губы, наконец переводя взгляд на Голдмана. — Попробую. Будет сложно, но я попытаюсь найти, где именно зародилась эта линия. Возможно, не всё, что он сказал, стоит списывать на галлюцинацию. — Вы меня не поняли, — голос Голдмана стал резче, холоднее. Сейчас он был собой. — Мы не ищем смысл. Мы ищем сбой. Мне нужно знать, что именно пошло не так, и как это исправить. На секунду между ними повисла пауза. — Хорошо, — наконец произнёс старик. — Я сделаю, как вы сказали. Голдман позволил себе короткий кивок и отошёл от стекла. Но в глубине его взгляда ещё теплилось то самое хищное, неудовлетворённое любопытство. Неважно, считал он это бредом или ошибкой, он до сих пор не получил что хотел. Никаких ответов. Никаких секретов. Ни единого намёка на то, что Илая подменили, ему подправили какие-нибудь воспоминания, его завербовали конкуренты или коммунисты. Проверки на всех уровнях – доказывали это. В том числе биологические, показавшие 100% совпадение в том, что Илай сегодня и вчера это один и тот же человек. И это раздражало его больше всего, ведь принять за правду слова Илая он не мог. — Но, — наконец произнёс старик, подняв глаза от датапада, — если оставить в стороне… этот эпизод с игрой… Солдат в остальном показал себя так, как и ожидалось. Исполнительность. Отсутствие сопротивления ­– он считает приказы от компании собственной инициативой. Он готов выполнить любой приказ и не будет испытывать сомнений, ведь теперь так настроен. Голдман резко повернул голову, прищурился: — Исполнительность? Готовность выполнять приказы? Я хотел идеальный результат, а не полусырой продукт с приступами бреда! — его голос стал колючим, раздражённым. — Демонстрировать это? Показывать людям? Старик остался невозмутим. — Для демонстрации он не обязательно должен говорить, мистер Голдман. Можно показать действиями. Пусть работает. Пусть делает то, что другие не могут. Людям достаточно увидеть результат – а не слушать его речи. Голдман молчал. Губы дрогнули, но слова застряли. Он снова перевёл взгляд за стекло, на неподвижную фигуру Сэндмена. Он знал: нельзя останавливаться. Нельзя показывать слабину. Он был топ-менеджером, и это не просто титул. Это статус хищника в стае, где любое промедление воспринимается как запах крови. Начальство требовало темпа. Враги корпорации крепли: конкуренты на других рынках, политические структуры, новые альянсы формировались каждый день, поддерживаемые фондами, что ещё вчера называли корпорацию Аоками своими самыми ценными клиентами. Даже эти вечные ксено-лоббисты из Альянса, толкающие идею партнёрства и сожительства с пришельцами. Красная угроза на Земле сидела подозрительно тихо последние года. Не говоря уже о всё множащейся опасности радикальных террористов… Все они ждали только того, чтобы в самый неподходящий момент показать – Aokami слабеет. Сбавила обороты. Теряет хватку. Нет. Он не мог дать им ни одного повода. Нужно было продемонстрировать силу. Конкретный результат, безупречный. Инвесторам – доказательство, что деньги вложены не зря. Партнёрам – уверенность, что корпорация контролирует всё, от идеи до последнего винтика. Совету директоров – что проект движется вперёд. Не абстрактные отчёты и диаграммы, а живой символ: вот он, человек в доспехе, оружие корпорации, готовое к действию. Даже если этот человек говорит странные вещи – действия сотрут слова. Если он будет выполнять приказы так, как нужно, всё остальное можно спрятать под ковёр. Голдман сжал зубы. Внутри разгоралось привычное чувство – не злость, а холодная необходимость. Показать. Доказать. Убедить. Даже если придётся заставить самого Сэндмена замолчать и действовать как манекен. — Хорошо, — едва заметно кивнул блондин своим мыслям, не столько соглашаясь со стариком, сколько с собственным решением, — прогоните его через полный цикл теста на психологическую устойчивость и следования приказам. И проведите полный комплекс проверок на физические возможности. Старик кивнул, как будто подобное распоряжение не было для него чем-то новым. Молча, без эмоций, словно сам был частью машины, которой управляли, он отметил в планшете приказы Голдмана. Тот же в это время двинулся к двери – тяжелой, со встроенной системой блокировки, отделявшей коридор от наблюдательной комнаты. Его шаги отдавались глухо по металлическому полу. Он хотел уйти отсюда, подальше от Сэндмена, от его молчаливого присутствия за стеклом. Уже на пороге, положив руку на панель, Голдман замер. Что-то в нём колыхнулось, вызвав секундное раздражение. Он медленно обернулся, взглянув на учёного поверх плеча: — И замените его глаза, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Оба. Поставьте импланты из нашей последней серии. На всё у вас 7 часов. Старик чуть заметно приподнял бровь, но ничего не сказал. Только коротко кивнул, фиксируя новое распоряжение. После Годман сделал шаг за порог. В голове его мелькнула мысль: «Никогда не любил в них этот свет». Город Аоками. Район Хисаши – туристический и культурный центр города. Место, где расположены самые фешенебельные отеля премиум класса. Местное время: 20:07. Стивен никогда не был «командным игроком». Никогда не любил поддакивать начальству, идти на компромиссы и уступки, работая в местной новостной компании. Оттого для его коллег совершенно неудивителен стал факт его «внезапного» увольнения после репортажа о похождениях сына PR директора компании производителя дронов – пускай и опубликованного на своей частной странице в Экстранете. Понял ли Стив намёк? Однозначно. Но выводы сделал совершенно не такие, какие от него ожидали. Помимо упрямства, у Стивена было ещё одно немаловажное для журналиста качество – нюх на сенсации. Именно оно и вывело его на событие, организованное в этот вечер в банкетном зале одного из самых шикарных отелей города. Пара одолжений, небольшое «материальное пожертвование» специалисту по ремонту вентиляционной системе на крыше здания, что находится по соседству с нужным отелем и вот – Стив имеет вид из «первого ряда» на одно из самых кулуарно обсуждаемых событий недели. Посадочная площадка отеля, словно зависшая в воздухе, сияла как гигантская овальная витрина, выдвинутая за пределы фасада. Её поверхность была отполирована до блеска, тонкий слой антигравитационного покрытия мягко светился серебристым ореолом, намекая гостям: здесь садятся только самые дорогие и утончённые машины. По периметру площадки тянулась ажурная подсветка – линии мягкого золотого свечения, будто специально созданные для того, чтобы на фотографиях всё выглядело ещё более роскошно. Кромка была защищена почти незаметным силовым барьером, идущим дугой вверх, – он переливался, отражая огни города внизу и закатное небо над головой. За этой площадкой возвышался сам банкетный зал – вершина архитектурного тщеславия. Последний этаж отеля был словно стеклянный куб, совершенно непрозрачный для приватности торжеств и вечеров. Отдельный выход из зала вёл прямо на площадку, куда чуть позже должны были приземляться аэрокары с особыми гостями. Для наблюдателя вроде Стива это была идеальная сцена. Он, устроившись на крыше соседнего здания, чувствовал себя так, словно сидел в первом ряду театра, только сцена была в сотне метров ниже. Стивен сдвинулся ближе к краю, спина упиралась в холодный бетон ограждения, а локти удобно устроились на кромке. Камера в его руках была не просто инструментом – это была его пушка, его билет обратно в игру. Он то щёлкал объективом, проверяя фокус на дальних огнях, то прислушивался к окружению, будто примерялся к ритму происходящего. Стивен действовал методично, но с огоньком. Молодой, с вечной искрой в глазах, он был из тех, кто готов сутками не спать, лишь бы схватить кадр, который поставит точку во всех разговорах и станет началом новых. Он проверял светочувствительность, баланс белого, перекатывался на другое колено, подбирая лучший угол – и всё это с азартом игрока, которому дали новый шанс после проигранной партии. Пару раз он даже позволил себе тихо хмыкнуть – то ли от предвкушения, то ли от внутреннего веселья. Чёрт с ним, с увольнением. Чёрт с ним, с начальством. Сегодня он будет первым, кто увидит, как элита города выходит из своих глянцевых машин, и первым, кто расскажет, что за лица скрываются за их идеально приглаженными масками и что будет происходить на самом вечере. Лица прибывших гостей он уже успел заснять – в них не было ничего интересного. Но, благодаря своим инсайдерам, он знал, что главные гости вечера всё ещё в пути. Его чутьё также вторило ему об этом. А потому он ждал, и ждал, и ждал… И его ожидание вознаградилось. Стивен, почувствовав знакомый гул, резонирующий где-то глубоко в груди, поднялся с пола и выглянул через край крыши. Воздух над площадкой завибрировал, и вскоре из облаков городской дымки появился он – аэрокар, который не спутать ни с одним другим. Настоящий лимузин будущего: вытянутый корпус из чёрного, как нефть, композитного сплава с хромированными вставками, боковые панели, подсвеченные мягким золотым светом, словно автомобиль сам излучал ауру роскоши и власти. Его двигатели работали бесшумно, только плавное мерцание стабилизаторов и едва слышный свист при спуске напоминали, что это не мираж. «Ну здравствуй, красавец» – пронеслось в голове у Стива, и сердце у него забилось быстрее. Он помнил этот аэрокар. О, ещё как помнил. Однажды он мелькал в новостях в скандальном репортаже про нарушение воздушных правил в центральном районе города со смертельным исходом для целой семьи, чью машину буквально протаранили – но материал исчез буквально через полчаса после публикации. А вместе с ним исчезла и вся шумиха вокруг владельца. И вот сейчас этот самый аэролимузин опускался прямо на площадку перед ним. У Стивена даже перехватило дыхание. Не теряя ни секунды, он поднял камеру, проверил фокус и приблизил. Линза поймала движение открывающейся боковой двери, и из нутра машины, словно актёр, выходящий на сцену, появился он – Аарон Сейфрид. Стив узнал его мгновенно. Руководитель оружейного направления концерна Зенит – человек с репутацией гения и настоящего отморозка. Всего тридцать четыре года, а уже на вершине одного из самых опасных бизнесов современности. И если о его технических решениях коллеги отзывались с уважением, то личностные качества оставляли желать лучшего. В кулуарах его называли «человеком, который не терпит "нет" в любом виде». Сейфрид двигался с той самой самоуверенной лёгкостью, как будто весь город был его сценой. Его сопровождали три женщины – все в вечерних платьях, разного стиля, но одинаково броских. Он шутил, обвивая своими лапами талии двух из них, позволял себе легкомысленные поцелуи на ходу, словно не боялся ни камер, ни общественного мнения. «Вот оно. Вот оно, чёрт возьми! — Стив едва не рассмеялся вслух от восторга. — Прибыли мои родимые». Камера снова щёлкнула. Потом ещё раз. И ещё. Объектив буквально пожирал каждый кадр: блеск лакированных ботинок Сейфрида, отражение огней города в панорамных окнах зала, изгибы его самодовольной улыбки. С немалым блеском в глазах, Стив не мог спокойно сидеть на месте, но он должен был. Ведь для вечера такого масштаба, охрана была подобрана соответствующая, которая мигом заинтересуется странной активностью на крыше здания по соседству. А потому, не желая привлекать к себе излишнее внимание, он вновь скрылся за бетонным ограждением, выжидая, как охотник, свою следующую цель. Следующим прибыл гость, появление которого невозможно не заметить. Низкий рокот двигателя разрезал воздух, а затем над площадкой зависла тяжёлая машина – транспорт, больше похожий на военный транспортник, чем на гламурный аэрокар. Корпус – матовый, с угловатыми панелями и усиленной обшивкой, словно её проектировали с оглядкой на поле боя, а не для ковровой дорожки. Посадка сопровождалась тяжёлым стуком, который был передан навороченной камерой Стива с соответствующей системой передачи вибраций и звуков, даже если место находилось очень далеко. Из утробы этой махины вышла она. Среднего роста, короткие рыжие волосы, красота с ирландскими корнями. Ирэн Надаль – имя, знакомое каждому, кто хоть раз читал финансовые сводки или технологические обзоры. Наследница семейного бизнеса, держащая в руках компанию «Надаль Системс». Компания небольшая по меркам титанов индустрии, но именно она считалась локомотивом в разработке искусственного интеллекта. Их алгоритмы работали быстрее, точнее и гибче, чем у ближайших конкурентов, обгоняя их лет на двадцать. Слухи ходили мрачные: будто источник их успеха – рабы кварианцы, вынужденных жить в скафандрах, которых Nadal Systems заставляет трудиться над совершенствованием ИИ. Официальных подтверждений, разумеется, не было. Но слухи жили своей жизнью, а в кулуарах корпораций порой это значило даже больше фактов. Стив замер, прижимаясь к камере. — Чёрт… сама Ирэн, — пробормотал он почти неслышно. — Если она вышла в свет, значит, ставки и правда выше, чем казалось. Она выглядела иначе, чем он ожидал. Никаких вечерних нарядов, блеска или театральности. Ирэн выбрала простой, но изысканный костюм – никаких платьев. Ткань, придающая её силуэту мужественности, и удобная посадка, будто её цель была не производить впечатление, а оставаться собой. Без сопровождения, без телохранителей на виду. Просто шагнула с трапа и уверенной походкой двинулась к залу, не глядя по сторонам, словно внимание публики её никогда не заботило. Стив почувствовал, как у него пересохло во рту. Если Сейфрид был ярмарочным петухом, нарочито привлекающим взгляды, то Ирэн Надаль была противоположностью – её присутствие уже само по себе тянуло внимание сильнее любой позы или улыбки – чисто за счёт статуса. Но и внешность её была яркой – однажды стала одной из самых сексуальных женщин десятилетия, но после вдруг пропала со страниц этого глянца. В дальнейшем этот журнал более ни разу не упоминал о ней. То, что она прибыла сегодня, в одиночку, означало лишь одно: этот вечер и вправду был не просто очередным сборищем элиты. Стивен был на седьмом небе от счастья: столько именитых личностей из бизнес сферы в одном месте. Но, вереница последующих гостей была не менее яркой. Производители дронов, воздушного транспорта, представители логистических, охранных компаний, даже несколько политических деятелей – на этом званном вечере собрался весь свет планеты и соседних систем. Одна лишь особенность бросилась Стивену в глаза – ни одного инопланетянина. Даже асари, которым, как все вокруг знали, делали скидку не смотря на их нечеловеческое происхождение. Стив размышлял об этом, но все его мысли были прерваны, когда над его головой пролетел он. Транспорт, который знал каждый, кто вращался в корпоративной среде или хотя бы занимался её обозрением. Над посадочной площадкой, готовясь к приземлению, завис «Шаттл» Михаэля Голдмана – топ менеджер корпорации Аоками, руководитель отдела Негуманоидных решений. Отдел, по мнению обывателей, занимающийся созданием систем и средств противодействия неблагоприятным природным условиям на колонизируемых планетах. Для тех, кто копал глубже, на стыке с теориями заговоров, это направление компании решало единственный вопрос – как решить проблему с обилием инопланетян в космосе. Стивен уже приготовился – пальцы сжали корпус камеры так, словно это было самое важное оружие в его жизни. Вот он, момент истины: из брюха премиального транспорта должен был выйти человек, ради которого половина городских заговорщиков и экспертов по корпоративным тайнам просиживала сутки на форумах. Камера щёлкнула один раз, настраиваясь. Ещё миг – и кадр был бы идеален. Но Стив так и не сделал снимка. Он почувствовал – нет, даже не почувствовал, а будто знал, что позади него кто-то стоит. Это ощущение обдало его холодом сильнее, чем порыв ветра на высоте выше сотого этажа. Он не успел даже обернуться. Мгновение – и всё залилось алым светом. Вспышка. Парализующая, мгновенно вырубившая мышцы. Камера выскользнула из пальцев, застыла в воздухе, и Стив, как в замедленном сне, видел, как её объектив поворачивается к нему самому. А затем – боль. Слишком быстрая, чтобы успеть осознать. Алое лезвие инструметрона прошило его грудь, словно он был всего лишь голограммой, а не человеком из плоти и крови. Он рухнул на бетон крыши, и всё вокруг пошатнулось. Мир начал гаснуть, обрываться клочками, превращаясь в чёрные провалы. В последний раз его затуманенные глаза уловили женскую фигуру – силуэт в тактическом костюме, спокойный, почти будничный. Она выпрямилась, коснулась запястья, и холодным голосом в инструметрон произнесла: — Нарушитель устранён. На этом жизнь Стивена оборвалась. Отель Лизистрата. Банкетный зал. Снаружи банкетный зал «Лизистраты» оказался таким, каким его видел Стивен незадолго до своей скоропостижной кончины: куб, зависший над городом. Но внутри это был не просто куб, а кристалл, отполированный до совершенства. Три стены сплошь состояли из смарт-стекла: отсюда открывался вид на мегаполис, искривлённый миллионами огней, но одно касание – и стекло становилось матовым, превращаясь в гигантские панели для проекций. На них то вспыхивали пейзажи, то текли абстрактные узоры, будто сам зал подстраивался под настроение гостей. Потолок, тоже часть этой геометрии, играл иллюзиями: прозрачная пластина над головами могла превращаться в звёздное небо или переливаться витражным светом. В этот вечер – приглушённое золото, мягкое и не требующее внимания. По граням куба скрытые линии подсветки «дышали» еле заметным ритмом, подчёркивая идеальные углы. Пол работал в том же духе – глянцевое «чёрное зеркало» уводило взгляд вниз, отражая людей глубже, чем они были на самом деле. Каждое движение, каждый жест в этом отражении казался подчеркнутым, чуть более театральным. Мебель – чёрное с золотым, расставленная по периметру. В центре оставлено пространство: для выступлений, переговоров, демонстраций – куб умел подстраиваться под всё. Лишь несколько биолюминесцентных композиций оживляли строгую геометрию: растения светились мягкими переливами, будто напоминая, что и в технологичном великолепии должна оставаться природа. Акустика зала работала так, что каждый тост и каждое слово звучали отчётливо, словно произнесённые в тишине. Но по углам располагались приватные кабинки с шумоподавлением, где можно было обсуждать то, что не предназначалось для чужих ушей. И всё же – под полом скрывались датчики и силовые блоки: «Лизистрата» любила порядок, а куб не терпел хаоса. Появление Голдмана в зале было событием для местных элит. Не тем событием, от которого сбиваются ритмы вечеринки, но тем, что невидимо меняет расстановку сил в помещении. Те, кто был здесь «чтобы отметиться», сразу начинали искать удачный ракурс, те, кто пришёл за сделками – точки для захода. Хоть его фигура мелькала на подобных приёмах достаточно часто, последние месяцы, как ходили слухи, Михаэль практически не позволял себе выходы в свет. Поэтому сегодня все взгляды, невольно или намеренно, скользили к нему. Недоброжелатели, поклонники, те, кто хотел к нему примазаться – каждый прямо сейчас строил свои догадки и планы на его счёт. И обсудить было что. Отель «Лизистрата» хранил свою репутацию места, где публичность соседствовала с полной анонимностью. Громкий адрес в центре города скрывал идеальный контроль над информацией внутри. Смарт-стёкла, работающие как глушители камер, если их включить на нужный режим, закрытые каналы связи, отряды охраны, готовые перекрыть любую попытку вторжения в приватность. Здесь можно было говорить вслух самые скандальные слова и быть уверенным: они не покинут стен зала. По крайней мере, пока не закончится вечер. Но потому-то и удивляло, что Голдман привёл с собой не только очаровательную спутницу с характерными японскими чертами лица, но и фигуру в броне, выглядевшей слишком чужеродно, холодно и даже опасно. Не из каталога «Аоками», не из ассортимента конкурентов, не из военного резерва. Оружие? Демонстрация? Предупреждение? Об этом думали все. Шёпоты, взгляды, полувопросы. Те, кто помельче, обсуждали это приглушённо, словно боясь, что слова прозвучат слишком громко. Но были и такие, кто предпочитал резать воздух словами открыто. — Михаэль! — первым оказался Аарон Сейфрид, — Какие люди! И даже с охраной! Голдман в этот момент как раз обменивался приветственными фразами с мэром и начальником полиции. Мягкие кивки, шутки, дежурные улыбки. Всё шло по протоколу, пока Сейфрид не ворвался в беседу, обрезав мэра на полуслове. «Безусловно, тактичен. Как и всегда» – отметил про себя Голдман, повернувшись к нему. Ни одного лишнего движения на лице, ни тени презрения, хотя оно было и к Сейфриду, и к самому факту, что им приходится делить один воздух. — Аарон, рад тебя видеть! Рукопожатие. Слишком крепкое, слишком затянувшееся. Аарон умел использовать каждую секунду контакта, чтобы обозначить своё присутствие. — Не мог пропустить вечер, — продолжил он, не отпуская руку, — А вот тебя, Михаэль, мы все потеряли! Слухи, сплетни… Одни утверждали, что ты перебрался на Новерию, другие – будто пересекал батарскую границу. — Он сделал шаг ближе и громко зашептал, будто специально: — А кое-кто даже уверял, что тебя видели в области лазури, в пространстве асари… но в это уж я точно не поверил. — Что за странные люди в твоём окружении, Аарон, — засмеялся Голдман. Мастерство лжи – это не когда верят словам, а когда эмоции на лице совпадают с абсолютно любыми словами. Особенно если неприятель озвучивает «домыслы», которые совпадают с реальными маршрутами Голдмана. — Нет, я всё это время был здесь, в моём любимом городе. В окружении хороших друзей. Когда руки разжались, он лёгким движением коснулся плеча мэра и начальника полиции. Жест был почти дружеским, почти случайным, но Аарон уловил его смысл мгновенно. На мгновение в его глазах мелькнула злость. Концерн «Зенит», который Сейфрид представлял, отчаянно стремился к тому же, что уже было у «Аоками»: контроль над городом, над планетой, над самим брендом, превращённым в географию. Здесь речь шла не о прибыли, а о статусе. И пока Аоками наслаждалась выигрышем, Зенит был догоняющим. — Было слишком много работы, требующей моего внимания, — легко продолжил Голдман. — И вот, наконец, появилась возможность выйти в свет. Мэр улыбнулся: — Понимаю-понимаю! У дел одно свойство – вечно множиться! Начальник полиции хотел вставить что-то в том же духе, но быстро прикинул контекст: такая шутка могла прозвучать неловко от шефа полиции, а потому он ограничился тем, что отпил из своего бокала игристое. — Мне это легко понять, Михаэль… кстати! — Будто внезапно «вспомнив» то, к чему вел изначально, Аарон оживился. — Это всё до боли напоминает одну из наших давних встреч, друг. Помнишь? Тогда, на похожем вечере, ты обещал показать нечто невероятное. Но, увы, все мы помним, чем всё закончилось… — его взгляд скользнул к неподвижной фигуре в броне. — Как понимаю, это «нечто» – оно, вторая попытка? Тот, кого обозначил Сейфрид, стоял неподвижно чуть поодаль, словно намеренно отгораживая собой пустое пространство: никто из гостей не решался приблизиться к нему, будто его присутствие вытесняло всё живое вокруг. Лишь одна гостья – молодая женщина японка в строгом пиджаке и брюках, без единого следа косметики – держалась рядом с Голдманом уверенно, словно сама была частью его демонстрации. Михаэль уловил возможность – и, как хищник, что выжидает нужный момент, не замедлил ею воспользоваться. Хмыкнув и сузив глаза, он позволил себе почти ленивую улыбку. — Не оно, мой друг. — Голдман сделал пару шагов к Солдату, и массивная фигура в броне, возвышавшаяся над ним на полголовы, усилила контраст между ними. — Он. — Михаэль развернулся обратно, глядя теперь прямо на Аарона. — Он и такие, как он, изменят всё. Аарон, чуть прищурившись, сделал паузу, позволяя словам осесть. Он попытался, как всегда, заглянуть в глаза Голдмана – и, как всегда, наткнулся на безупречное зеркало. Серый холодный взгляд Михаэля отражал любую попытку проникнуть внутрь: душа, разум и сердце оставались для всех закрытым ящиком. Аарон вздохнул про себя и решил плыть по течению, не ломая тонкую ткань вечера. — В таком случае, — наконец произнёс он, — я с нетерпением жду момента, когда увижу его в деле. Что ж, неделя, две? Я могу зарезервировать за тобой полигон в Зените. По старой дружбе позову пару коллег из дочерних компаний – пусть прикинут, какой инвестор заинтересуется… Михаэль в ответ широко улыбнулся, и это была та улыбка, что обескураживала: слишком уверенная, слишком хищная. Он позволил себе развернуться к залу, к другим гостям, которые ловили каждое слово их беседы, словно крошки с пиршества. — Демонстрация состоится сегодня, друг мой. Через пару часов. — Он сделал лёгкий жест официантке и подхватил бокал с её подноса. — А пока давайте насладимся вечером! За мир! Хрустальный звон бокалов наполнил зал. Почти каждый здесь – политики, корпоративные менеджеры, бывшие военные – знал не понаслышке, что значит война и как хрупка безопасность людей в этой галактике. Тост был встречен единодушно. Почти единодушно. Аарон не поднял бокал. Он продолжал сверлить взглядом Голдмана, словно пытался прочитать скрытый подтекст. Затем, с намёком на раздражение, поставил свой бокал на поднос проходящей мимо прислуги и коротко велел принести чего покрепче. Он уже знал: наслаждаться этим вечером не выйдет. Белобрысый снова подкинул очередной «сюрприз». Вечер постепенно входил в свою привычную, банкетную колею. Столы ломились от изысканных блюд, бокалы то и дело звенели друг о друга, официанты без устали курсировали между людьми. Музыка – ненавязчивая, камерная, с легким джазовым налётом – играла фоном, создавая впечатление, будто весь этот зал существует в отдельной, отрезанной от внешнего мира капсуле, где ничто не может помешать спокойствию праздника. Вокруг Голдмана, как водится, образовалась небольшая орбита. Люди стекались к нему по одному, парами, целыми мини-группами. Одни представлялись официально, будто на дипломатическом приёме, другие заходили с комплиментов или изысканных шуток. Некоторые пытались завязать серьёзный разговор о делах, но сталкивались с его зеркальным взглядом и отскакивали обратно в более безопасные темы. Голдман держал всех на нужной дистанции: то улыбался чуть теплее, чем требовалось, то переводил тему, то умело завершал беседу в нужный момент. У кого-то в голове это оставляло впечатление открытости, у кого-то – загадки. Но каждый уходил с ощущением, что поговорил с кем-то «особенным» о чём-то важном. Со временем внимание гостей стало распределяться и на его спутников. Акира, в своём строгом костюме и с абсолютно серьёзным выражением лица, неизменно вызывала у людей любопытство. К ней подходили – мужчины и женщины, инвесторы, аналитики, несколько молодых специалистов, явно желавших блеснуть. Вопросы повторялись: «Чем занимаетесь?», «Как связаны с мистером Голдманом?», «Можно ли будет пригласить вас на встречу?» Она отвечала ровно, педантично, всегда по существу, ни разу не скатившись в фамильярность. Каждое её слово звучало так, будто она цитирует устав или инструкцию. После пары фраз собеседники чувствовали, что границы обозначены, и вежливо ретировались. Даже к Солдату, неподвижно стоящему у стены, осмелились подойти несколько представителей охранных агентств. Кто-то шутливо попробовал заговорить с ним «по-военному», кто-то всерьёз интересовался – что это за снаряжение, из какой программы подготовки. Но всякий раз они получали одно и то же: полное, абсолютное игнорирование. Солдат стоял, словно бронзовая статуя, и даже не отмечал присутствие рядом людей. Не один, не два – а сразу несколько собеседников уходили, переминаясь и бросая смущённые взгляды, словно виноваты, что вообще решились заговорить. Аарон тем временем оставался на своём месте, окружённый компанией девушек, которых привёл с собой. Их лёгкий смех, шёпот и игривые движения создавали вокруг него декорацию праздника, но сам Сейфрид в нём не участвовал. Он был мрачнее тучи. Бокал за бокалом сменял в руке, взглядом почти не скрывал раздражения. Каждое движение Голдмана, каждое слово, которое тот бросал в толпу, будто ещё сильнее тянуло Аарона вниз. Девушки пытались развеселить его – одна что-то рассказывала, другая обнимала за плечо, третья дразнила. Но всё это разбивалось о его холодную, замкнутую маску. Он был здесь физически, но внутренне – словно уже готовил оборону на другом поле, в другой игре. И если для большинства этот вечер становился приятным развлечением, для него он всё больше походил на предвестие неприятностей. Несмотря на свою яркую ауру, Ирэн Надаль видела Аарона насквозь. Она знала его слишком давно, чтобы обмануться его каменной маской. Для других он выглядел просто недовольным, может быть – уставшим, но для неё эти мелкие признаки были читаемы, как открытая книга: угрюмый взгляд, нервная игра пальцами на бокале, почти неуловимая резкость в дыхании. Всё это вместе означало одно – его настроение предвещало неприятности. Не теряя времени, она шагнула через толпу гостей. Её уверенность и фамилия, звучащая громче многих титулов, сами собой прокладывали путь. И вот Ирэн уже оказалась рядом с Голдманом. Тот в этот момент с показной лёгкостью беседовал с представительницей крупной логистической корпорации – тема разговора явно вращалась вокруг незначительных деталей поставок, «разогревочный» уровень беседы, ничего больше. Вмешательство Ирэн было молчаливым: одно её появление изменило динамику. Женщина из логистики чуть напряглась, словно почувствовала, что её время подошло к концу. Михаэль заметил это в ту же секунду и, не дав паузе затянуться, мягко, но абсолютно уверенно разрубил узел ситуации. Сначала он будто случайно поддержал слова собеседницы, заключив их лёгким комплиментом. Потом – ловко повернул фразу так, чтобы разговор выглядел завершённым: «Отличная мысль. Думаю, мы ещё продолжим этот диалог в другой, более подходящей обстановке». И пока женщина благодарила его за внимание, он уже повернулся к Ирэн, словно всё происходящее вокруг потеряло значение. Его манера действовать была почти артистичной: жестами, интонацией, лёгким наклоном корпуса он показывал, что разговор окончен и присутствующие могут с чистой совестью разойтись. Никто не обиделся – наоборот, у каждого осталось ощущение, что они стали не то, что ближе к самому Голдману, но встали на тот же уровень влияния, на котором был он сам – и всё из-за одного единственного разговора. Голдман предложил Ирэн пройти чуть в сторону – и вскоре они уже стояли у огромного панорамного окна, из-за которого открывался вид на мерцающий мегаполис. Гул зала слегка стихал на этом расстоянии, уступая место ровному ритму города, напоминавшему дыхание гиганта. — Давненько не виделись, Ирэн, — голос Михаэля звучал уже без той лёгкой маски светскости, которой он так щедро одаривал публику минутами ранее. Теперь в нём звенел холодный металл делового тона. — И, судя по твоему взгляду, разговор у нас будет совсем не светский. Она чуть заметно кивнула, не тратя жестов впустую. — Сперва ответить: как тебе мой подарок? — Лучший из тех, что мне дарили со времён седьмого класса, — позволил себе он тонкую усмешку, но она проигнорировала её, переходя к сути. — Как ведёт себя её маскировочная система? Нет ли мерцаний от воздействия непогоды? Насколько эффективны её технические способности и навыки взлома? — её вопросы шли ровной очередью, будто выстроенные в схему. — И главное: как ведёт себя её поведенческая матрица? — Всё работает прекрасно, спасибо, — ответил Михаэль сразу на все, но, зная Ирэн, тут же расширил описание со вздохом: — Маскировка держится безупречно. Я проверял её в дожде, холоде, песке – ни одного сбоя. Единственное: при движении с близкого расстояния силуэт можно уловить, но на дистанции пары метров это уже не имеет значения – к тому моменту она достаточно близка, чтобы устранить цель. Он перевёл взгляд на панораму города за стеклом – туда, где недавно «подарок» Ирэн избавил его этот вечер от навязчивого папарацци. — Технические навыки – безупречны, — продолжал Голдман с деловой отточенностью, — она понимает, что я хочу, ещё до того, как я это формулирую, и находит лучший способ исполнения. Что до поведенческой матрицы – могу сказать немного. Не разговорчива. Вся в своего создателя. — Михаэль позволил себе шпильку, на миг скосив на неё взгляд. — Но задачи выполняет. Чётко. Этого достаточно. В ответ Ирэн понятливо кивнула, получая всю нужную информацию… и делая свои выводы: — Всё ещё не доверяешь машинам, — произнесла она скорее как констатацию. Михаэль скосил на неё взгляд. — Это звучит не как вопрос. Он чуть замолчал, переводя глаза к стеклу, где в отражении угадывался силуэт Солдата. — Я люблю людей, — сказал он ровнее. — Я знаю, что ими движет. Амбиции, слабости, жадность, страх… Всё это предсказуемо. Даже самое безумное решение человека в конечном счёте укладывается в рамки человеческой природы. И если знаешь её – ты предугадаешь всё. — Но машину можно запрограммировать, — спокойно возразила Ирэн. — Настроить именно так, как тебе нужно. — И где тогда вызов? — Михаэль чуть усмехнулся, но без радости. — Машину можно сделать идеальной, но эта идеальность пуста. Программировать невероятное для неё – значит искусственно воспроизводить то, что у человека уже встроено от рождения. Чудо не в том, что машина подчиняется, а в том, что человек непредсказуем – и в этом предсказуем. — То, что ты мне показывал о своём проекте, — Ирэн, в отличии от Голдмана, развернулась лицом обратно в сторону зала, найдя взглядом Солдата. — Твои текущие слова противоречат сути. Ведь ты буквально создал искусственную личность поверх существующей, наделил её послушностью машины. В чём разница твоего слуги с моими машинами? — Разница колоссальная, Ирэн, — Голдман даже не посмотрел в её сторону, словно боялся потерять нить собственной мысли, если прервёт взглядом отражение Солдата. — Я не создавал машину. Я создавал рамку, границы, внутри которых личность будет развиваться сама. Это не код, который исполняется построчно, а фундамент, на котором вырастают стены и крыша – и каждая трещина, каждая асимметрия придаёт дому индивидуальность. Но при этом подконтрольна. Он чуть прищурился, будто видел то, что было скрыто от остальных. — Да, я дал ему послушность, но это не бездумная покорность твоих алгоритмов. Это добровольное подчинение, которое он выбирает снова и снова, потому что таково ядро его личности. Я не заставляю его делать шаги – я создал того, кто сам считает мои цели своими. И, наконец, он позволил себе короткий сухой смешок: — Твои машины никогда не спросят себя: «А правильно ли это?» Мой Солдат спросит. Не сейчас, когда мы только-только активировали его новую личность. Но этот момент настанет. Он будет спрашивать. Но всё равно пойдёт за мной. Вот в этом и есть разница. Ирэн покачала головой – мягко, но с оттенком сожаления, словно видела перед собой не только Голдмана, но и всю цепь его будущих решений и их последствий. — Ты добровольно выбираешь самый сложный путь. В ответ Михаэль рассмеялся. Не сухо, не формально – а по-настоящему, открыто. Смех его прозвучал тихо, но в нём было то редкое тепло, которое он позволял себе только рядом с теми, кому доверял безоговорочно. — Так и есть, Ирэн, так и есть, — он чуть склонил голову к ней, и в этот момент маска холодного куратора растворилась. — За это ты меня и любишь, не так ли? На его слова Надаль не ответила вслух. Но вместо этого – незаметно для посторонних глаз – придвинулась к нему ближе, словно на полшага в сторону от общего пространства. Её тонкая ладонь обхватила его руку, и жест этот был куда красноречивее любых слов: обещание, воспоминание, клятва, которую никто, кроме них двоих, не мог расшифровать. — Молю тебя – будь осторожен, Михаэль, — сказала она, выпуская на волю эмоции сопереживания, которые никогда не увидит широкая общественность. — Прошу, скажи мне если понадобится помощь. Ты не один. На том их приватный разговор завершился. Ирэн, чуть поправив прядь волос, вернулась к другим гостям, легко вливаясь в круг обсуждений, словно и не выпадала из него вовсе. Голдман остался у окна. Его взгляд задержался на сияющих огнях мегаполиса внизу – беспокойном море возможностей и угроз. Вечер шёл по плану, и вскоре должна была начаться демонстрация. Всё должно быть готово. Он негромко щёлкнул пальцами, и ближайший официант, заранее проинструктированный, подошёл к нему почти моментально. Несколько тихих слов – и тот уже растворился в зале, унося с собой команды, которые должны были быть переданы «куда следует». То же время. Отель Лизистрата. Служебно-технический ангар. На нижних ярусах отеля, далеко от сияния банкетного зала, царил другой мир. Тусклые панели, запах смазки и озона, гул старых вентиляторов. Такой огромный отель как Лизистрата требует соответствующее обслуживание. Персонал, единоразовые расходники в номера, бытовая химия для клининга, продукты и напитки для приотельных заведений – баров и ресторанов, клубов – сам персонал – ежедневно отель принимает тонны груза, чтобы обеспечивать комфортное проживание для всех своих 20 тысяч номеров. Всё, что скрыто от глаз проживающих постояльцев, находит свой путь в отеле здесь – в служебно-техническом ангаре, с выделенными полосами в зависимости от назначения. Всего было четыре «линии», вдоль которых тянулись посадочные площадки для транспорта – по дюжине с каждой стороны. Первая – для пребывающего на смены персонала, вторая и третья для грузового транспорта, перевозящего всё, что нужно для нормального функционирования отеля, четвёртая же – для груза, что прибыл в отель вместе с постояльцами, предпочитающих путешествовать вместе со всем своим скарбом. Одним из наиболее важных мест являлась локальная диспетчерская. Расположенная выше транспортной зоны, с её окон открывался вид на весь ангар. И пускай ВИ отеля вполне справлялись со своей работой по планированию посадки для транспорта, распределяя нагрузку равномерно, контролируя количество единовременно пребывающего транспорта, человеческий фактор руководство отеля решило не исключать до конца… хоть и страшно экономя на количестве этого самого «человеческого фактора» в штате. В дежурной теснились двое – рядовые служащие, чья работа заключалась в том, чтобы закрывать галочки в системе, отправлять охрану для разбирательства, если сканеры заметят что-то неладное в перевозимом транспортом грузе и перекладывать ответственность выше по цепочке при внештатных ситуациях. Имена их были столь же неприметны, как и они сами: Йенсен – долговязый, сутулый, с вечной тенью недосыпа под глазами. Богдан – плотный, приземистый. Человек, чья речь, попади она на телек, была бы сплошным «запикиванием». Они сидели бок о бок, жуя синтетические батончики, лениво переговариваясь, периодически прерываясь, для того чтобы отреагировать на сообщения системы сканирования. — Ну чё, наверху, говорят, банкет для суперважных. Политики, советники, корпогады всякие… даже сам Голдман там. Михаэль, который. — Протянул Йенсен, выковыривая грязь из-под ногтей другим ногтем. — Ха! — ухмыльнулся Богдан. — Ставлю кредит, что к утру половина этих «уважаемых господ» будет лежать под столами, а другая половина – по углам с теми девочками, которых привезли. — Та можно подумать, ты бы чем другим был занят, с такими-то тёлочками, — протянул Йенсен, гадко усмехнувшись и ковыряя ногтем, который он недавно «очистил», в зубах. — Эх-х, повезло Билу, что его в охрану перевели. Секи, какие фоточки прислал! Он активировал свой инструметрон, и экран вспыхнул: крупный план с камеры верхней площадки. В кадре – жгучая мулатка из свиты Сейфрида. Чёткое изображение, идеально подсвеченное огнями крыши, подчеркивало каждый изгиб её фигуры. Двое работяг синхронно присвистнули, будто до этого репетировали. — Вот это да-а… — протянул Богдан, уставившись с жадностью. — Такие ножки – на мою шею, и пусть хоть мир горит. — Ножки? — фыркнул Йенсен. — Ты жопу-то видел? Там целый космопорт пристроить можно. Расплющит и не заметит. — Лучшая смерть. Фотографии листались одна за другой: то ещё одна гостья в полупрозрачном платье, то Ирэн Надаль – сдержанная, но безупречная, словно сделанная из льда и дорогого хрусталя. Обсуждалось всё. Кто что надел, какие импланты пририсованы, у кого грудь настоящая, а у кого так – пластмасса с бонусом. Не обошлось и без переброски «экспертными» предположениями, кто с кем поедет вниз с вечеринки в один из номеров, а кто останется в одиночестве. — У этой, смотри, сто процентов био. — Богдан ткнул в экран. — Я б такие в ладошках, как котят, держал всю жизнь. — Да брось, — отмахнулся Йенсен. — У неё силиконовые горы. Видно же: один вверх в космос, второй на город. Дальше пошло по накатанной. Они строили мечты, как их жизнь бы перевернулась, окажись одна из этих красавиц их «постоянной». Йенсен, с деланным апломбом, уверял, что с мулаткой он бы точно зажил «как человек», купил бы квартиру подальше от промышленной зоны, да и вообще, перестал бы торчать в этом пыльном ангаре. Богдан спорил: «Да она с тобой и в лифт не зайдёт, не то что в постель» – и доказывал, что Надаль – та самая женщина, которая нужна мужчине. Да, стерва по виду, зато «класс, статус и деньги прилагаются». И тут Йенсен, не удержавшись, начал пародировать: он картавым фальцетом «озвучивал» девушек на фото. — Ой, Йенси, какой ты мужииик! Забери меня из этой скучной жизни, я вся твоя! — тянул он, изображая томный вздох, пока Богдан ржал, давясь воздухом. — Йенси, потрогай мои био-груди, они настоящие, клянусь сертификатом качества! — продолжал он, пытаясь строить «глазки» и хватая себя за грудь через служебный жёлто-синий комбинезон со светоотражающими лентами. Разговор пошёл по наклонной и скатился в соревнование: каждая была вымерена взглядом с ног до головы, словно на кастинге в самом жестоком телешоу. Спорили до хрипоты, ставили баллы по десятибальной шкале, обижались и оспаривали оценки друг друга. — Семь?! — возмущался Йенсен, брызжа слюной. — Да ты слепой, Богдан. Это минимум девять! — Девять? Ты чё, упал с лестницы? Девять у Надаль. Остальные так, пятёрки-шестёрки, максимум. Они орали, подкалывали друг друга, но спорили с азартом, будто от их «экспертизы» реально что-то зависело. Разговор прервал резкий сигнал. Система приняла запрос на посадку. Йенсен нахмурился, склонился к экрану. — Хм… не по протоколу. ВИ не нашёл корабля в списке, просит принять решение по посадке. — Может, очередная из этих шлюх не туда залетела? — хмыкнул Богдан. Но в строке подтверждения стояло: сопровождение Михаэля Голдмана. Оба замерли. Улыбки сошли с лиц, как будто кто-то перекрыл кислород. — Ну… — Йенсен почесал щёку, — так-то нахуй отсюда гнать его нужно, раз вне отчётом пытается пройти, но… если это действительно его транспорт, и мы его не пропустили… — Ага, — Богдан сглотнул, — кирдык нам… и если окажется, что на верху обо всём всё знают, а мы дали отворот-поворот… нас не только выкинут. Нас потом в новостях будут цитировать – в разделе «идиоты месяца». Решение было очевидно: скинуть ответственность наверх. Йенс активировал инструметрон. — Пусть сами решают, — пробормотал он. — Я сюда не для того устроился, чтобы думать. Экран засветился вызовом. Воздух в диспетчерской сгустился. Где-то там, наверху, кулуарно обсуждались дела, меняющие мир, стекали по бокалам шампанское и был слышен смех раннее упомянутых девушек. А здесь, внизу, к посадке готовился транспорт с «ценным грузом», о котором им лучше было не знать. Ответ от начальника не заставил себя долго ждать двух диспетчеров. В целом, он был ожидаем. — Ещё бы ответ был другим, — бубнил Богдан — это ж сам Михаэль, сука, Голдман. Для его транспорта сделали исключение. Йенс лишь мотнул головой в знак согласия, отходя от крика своего начальника, который кричал про «тупые вопросы». — Можешь убрать из протокола прилёт его транспорта, а? — Сказал он, поднимаясь со своего насиженного места. — Я пока поссать схожу. — Давай-давай, припудри носик, хе-хе, — принял задачу Богдан, потянувшись к своему компьютеру. — Стульчак только поднять не забудь, свинина! — Крикнул он, когда дверь в уборную уже закрылась за его напарником. «Вот ведь…» — пробубнил диспетчер, криво улыбаясь. Вскоре Йенс вышел обратно, застав своего напарника за разглядыванием камер видеонаблюдения с посадочного места, куда недавно приземлился транспорт под покровительством Голдмана. — Ты чё там прилип, увалень? Богдан не ответил, зато сам Йенс получил ответ на свой вопрос, приблизившись к рабочей зоне. Йенс шагнул ближе к экрану, и камеры выдали картинку так чётко, что хотелось протереть глаза. Из тёмного нутра старого, потрёпанного транспортника вышла девушка. Сначала показалось, что свет в доке просто удачно лёг, но нет – это она сама была такой. Высокая, но не громоздкая: каждое движение выверено, будто её учили ходить по линейке, не тратя ни грамма лишней энергии. Кожа бледная, с лёгким металлическим отливом – как будто под ней прятался слой какого-то особого полимера. Чёрные волосы, средней длины, мерцали отражённым светом ангарных прожекторов; на фоне её бледного лица они имели неестественный, самый чёрный цвет из всех, что диспетчеры когда-либо видели. А лицо… оно было неправильным. Слишком «гладким», будто скан с рекламного баннера ожил и сошёл по рампе. Ни шрама, ни родинки, ни единой складки – но глаза выдавали, что это не маска. Серые, с лёгким голубым отливом, они горели холодным светом, и в каждом движении зрачков чувствовался прицельный расчёт, будто она постоянно оценивала окружающую обстановку, в поисках возможных угроз и просчитывая разные варианты реакций на них. Даже одежда не сбивала впечатление: простая тёмно-серая куртка на молнии, лёгкие брюки и кроссовки. На ней всё сидело так, будто это не одежда, а вторая кожа, созданная под заказ. Она выглядела не «естественно», а как идеал – недостижимый, и оттого на 100 процентов искусственный. Движения её были бесшумны, плавны и уверены: шаги без колебаний, повороты головы резкие, но чёткие. Она не оглядывалась. Даже не проверяла, как следят за ней камеры. Шла, знала: за ней смотрят, но никто и пальцем не посмеет шевельнуть. Из-за внешнего вида девушки, тяжело было заметить то, что она с собой привезла в этом транспортнике – хоть и не заметить её груз было сложно. Из трюма выплывали массивные тележки с накрытыми плотным полотном прямоугольными объектами. Но сканеры диспетчеров показывали правду – «груз» был живым. Батарианцы. Масса клеток давила на гравиплатформы, и те глухо гудели под весом живого груза. Девушка не касалась их сама – лишь шла рядом, контролируя процесс, прямиком к своей цели – грузовому лифту. Ни единого взгляда по сторонам, ни секунды заминки. Она знала, куда идёт, и к кому именно. — …Мать твою… — пролепетал Йенс, чувствуя, как по спине прошёл холодный пот. — Ты тоже это видишь? — Богдан даже не пытался скрыть дрожь в голосе. Они оба, не сговариваясь, снова проверили журналы. Прилёт транспортника был стёрт подчистую. Будто его и не существовало. — Всё… всё почищено, — выдавил Йенс. — Как будто ничего не было. Несколько долгих секунд они сидели в тишине, слушая собственное дыхание и гул вентиляционный системы. Липкий страх держал обоих, не отпуская. Но человеческая натура брала своё. Вскоре шок уступил место знакомой грязноватой привычке – обсуждать девчонок. — Вот это цаца прошла, — хрипло сказал Богдан, не сводя глаз с экрана. — Даже среди тех телок с вечеринки такой не было. Смотри, как двигалась… будто робот какой. — Ха, робот, — нервно хмыкнул Йенс, хотя сам понимал, что слова вышли ближе к правде, чем он думал. — Не робот, а чертово чудо техники. Но, блядь… согласен. Сиськи маловаты, конечно, зато взглядом как прожигает. — Угу, — протянул Богдан, криво усмехнувшись. — Я бы такую точно в свой рейтинг в десятку сунул. Даже, может, на первое место. — Ха! — Йенс мотнул головой. — Тебе, лошаре, и взгляда от неё хватит, чтоб обоссаться. Видел, как она смотрела? Она ж такими глазами половину мужиков на том этаже на пол уложит. — Ну, может, и так… — согласился Богдан, — но, мать твою, жопа у неё точёная. И, словно ничего странного не произошло, разговор диспетчеров снова скатился в пошлый базар. Тот же отель. Банкетный зал Люди проводили вечер, как полагалось на подобных приёмах: музыка текла фоном, мягко вплетаясь в куртуазные разговоры, бокалы в руках сменяли один другой, а взгляды пересекались в воздухе – то с усталой вежливостью, то с хищным прищуром, то с откровенной похотью. В глазах некоторых горело: «убил бы», в других – «вылюбил бы», и то и другое читалось одинаково открыто. И вдруг в эту игру взглядов ворвалось сообщение. Синхронно, у многих в зале загорелись экраны инструметронов. Адресант был один – Михаэль Голдман. Коротко, без украшательств: «Для демонстрации прошу проследовать за персоналом». Некоторые из получивших тут же начали сверять свои сообщения, сравнивать строки – но тщетно. Информация была одинакова, ни слова лишнего. Те же, кто уведомления не получил, мгновенно ощутили себя «лишними». Их лица вытянулись, а когда к ним действительно никто не подошёл – в зале поднялся глухой вой. Поначалу обиженный шёпот, а затем и откровенные возгласы. Несколько человек попробовали двинуться вслед за «избранными», но их мягко, а потом и жёстко останавливали администраторы, в особо упорных случаях подключалась охрана. Особенно бурлили селебрити и звёзды шоу-бизнеса – те, кто привык быть центром внимания, теперь внезапно оказался статистами чужого праздника. Между тем, приглашённые следовали за персоналом. Они покидали банкетный зал один за другим, и движение их было похоже на медленное течение реки – плавный спуск по закруглённому коридору вниз, на этаж ниже. Здесь начиналась зона пентхаусов, но туда их не вели. Гостей направили дальше, в секцию, где располагались лифты, в том числе и грузовые. Дюжина широких шахт заглатывала и уносила вниз целые группы людей. Поначалу «избранные» были навеселе, воспринимая всё как часть спектакля. Их возбуждала сама тайна – Голдман готовит продолжение банкета, значит, будет что-то особенное. Но чем ниже опускали их лифты, тем больше росло беспокойство. Гулкие металлические стены не оставляли подсказок: куда именно их везут? Ответ пришёл резко. Гости остановились на этаже А. Двери раскрылись. Многие узнали его сразу. Не потому, что здесь происходило что-то теневое или запретное – напротив, этот уровень был гордостью отеля «Лизистрата». Квинтэссенция искусства. Сердце рукотворной красоты. Целый этаж, полностью отдаваемый под проекты художников. Архитекторы, сценографы, концептуалисты — любой мог запросить ресурсы, и весь уровень перестраивался под их нужды. Поэтому этаж никогда не повторял себя. Сегодня он был одним, через месяц, если сменился концепт, – совершенно иным. Совсем недавно тут демонстрировалась инсталляция «Древний Рим». Всё – от стен и колонн до фактур пола и запахов воздуха – было реконструировано под исчезнувшую эпоху. Огни факелов имитировала сложная подсветка, а виртуальные голограммы оживляли коридоры толпами граждан, гладиаторов и патрициев. И вот теперь, когда двери раскрылись, Аарон Сейфрид со своей свитой шагнул первым и сразу узнал очертания. На его лице появилась ухмылка: всего неделю назад он любовался этим пространством. Улыбка была почти хищной – ведь он, как никто, обожал античность и всё, что дышало «вечным Римом». Людей начали проводить по этажу – не строем, конечно, но так, что у каждого возникало чувство включённости в общее действо. Пространство перед их глазами распахивалось, как театральные кулисы: стены, потолки и полы были преобразованы до неузнаваемости. Мраморные колонны, искусственно состаренные фактуры, факелы в нишах – и при этом вся эта античная «декорация» заливалась ровным светом невидимых проекторов, подчинённых системе освещения. Контраст с гостями резал глаз – слишком разительна была разница между иллюзией древности и тем, чем являлся каждый приглашённый. Мужчины и женщины в дорогих костюмах от последних коллекций, в платьях с неоновой вышивкой, с искусственными глазами-хромированными линзами, с мигающими имплантами под кожей. Кто-то, держа бокал с шампанским, машинально проверял уведомления на своём инструметроне, экран которого отбрасывал оранжевый отблеск на гладкую поверхность колонн. На фоне нарочитой «старины» это выглядело как столкновение эпох: будто бы сами правители Рима приняли гостей из далёкого будущего. Проводники в лице официантов и менеджеров двигались безупречно – с точностью, будто репетировали десятки раз. Гостей подводили всё глубже в центр этажа, где перед ними вдруг открылось пространство, способное выбить дух даже у видавших мир миллиардеров: реконструкция Колизея. Он воздвигался в полный рост, гигантская аркада из искусственного камня уходила вверх, почти достигая потолка этого, и без того далеко не низкого этажа. Верхние ярусы, подсвеченные мягким золотым светом, словно растворялись, создавая иллюзию бездонной высоты. Портики, арки, статуи императоров и богов – всё было выполнено с такой тщательностью, что при беглом взгляде невозможно было понять, где кончается гипсовая форма и начинается проекция. Гости оживились, заговорили громче, стали перешёптываться, показывать пальцами. Для многих это было событие – далеко не все, даже при их деньгах, позволяли себе ходить по подобным художественным реконструкциям. Здесь же им дарили целый театр эпохи. Их провели внутрь, по мраморным лестницам, ведущим в нутро Колизея. Коридоры были выложены плитами, на которых намеренно оставили «следы времени»: трещины, пятна, следы якобы тысячелетней жизни. И наконец их вывели к ложам. Полукруглые ряды мест, расположенные амфитеатром, были стилизованы под те, на которых некогда восседали знатные патриции. Здесь гостей ожидали столики, сервированные с особым тщанием: золотистые блюда, резные кубки, кувшины в форме амфор. Вино переливалось в прозрачном свете, хлеб лежал в плетёных корзинах, мясо и фрукты украшали массивные блюда, словно сошедшие с античных мозаик. Те же самые явства и напитки, что недавно подавались в банкетном зале, теперь были преподнесены в новом обрамлении – словно сама эпоха переменилась. Вместо сверкающих стеклянных фужеров – тяжёлые бронзовые кубки. Вместо хрустальных ваз – амфоры и керамика с грубыми орнаментами. Всё отсылало к тем далёким временам, когда роскошь определялась не числом нулей на счету, а тем, что твой род сидит ближе к императорской ложе. Аарон Сейфрид, едва войдя в ложу, даже не стал разглядывать, куда именно его определили. Его взгляд сразу упал на центральное место – массивное кресло с высокими подлокотниками, украшенное резьбой в виде лавровых венков. Оно, очевидно, имитировало императорский трон, и для Сейфрида выбор был слишком очевиден. Не раздумывая ни секунды, он прошёл вперёд и, не обращая внимания на перешёптывания и косые взгляды соседей, тяжело опустился в кресло. Древний Рим – его стихия, его слабость. В какой ещё день судьба сама подаст ему возможность занять место Цезаря, не приложив даже усилий? Сейфрид откинулся назад, раскинув руки на подлокотниках так, словно всегда принадлежал этому месту. И, усмехнувшись, щёлкнул пальцами по экрану инструметрона. В одно движение он активировал программу и над его головой засиял венок из оливковых ветвей, сплетённых золотом. Лёгкий светящийся голографический ореол обрамил его волосы, добавив образу величия и фарса одновременно. Несколько человек обернулись, кто-то хмыкнул, кто-то подобострастно посмеялся над его остроумием, но Сейфрид будто и не замечал. Для него взгляды остальных были всего лишь фоном – как рев трибун, который полагается императору. Он откинулся глубже, закинул ногу на ногу и, слегка прищурившись, начал лениво сканировать помещение, будто взирая на всё сверху вниз. Ожидание только подогревало его настроение. Он знал, что Голдман готовит что-то особенное, и в голове Сейфрида это складывалось в логичную картину: император, венец на голове, и грандиозное зрелище. «Где же сам организатор игр?» – думал он. Поле Колизея открывалось перед глазами гостей как гигантская арена, залитая мягким золотым светом прожекторов, искусно спрятанных в конструкции. Вся площадка была выложена крупными песчаными плитами, поверх которых ровным слоем лежал жёлтоватый песок. Он был рассыпан так тщательно, что каждый шаг оставлял на нём чёткий отпечаток – словно сама арена дышала и жила, ожидая своих гладиаторов. По краям, за высоким бордюром, шли массивные ворота. Чёрные, обшитые железом створки с ржавыми узорами напоминали пасть зверя, готовую выплюнуть на поле рабов или диких животных. По обе стороны ворот располагались решётки – за ними угадывались тёмные коридоры, ведущие вниз, в подземелья Колизея. Сквозь этот антураж тянуло запахом масла, металла и чуть-чуть – крови, хоть здесь её никогда не было. Специальные ароматизаторы давали лёгкий фон, создавая иллюзию аутентичности. В центре арены площадка выглядела безупречно ровной, как подготовленный к выступлению сценический подиум, но с налётом брутальности. Там, где должен был восседать император, открывался идеальный обзор: отсюда поле выглядело одновременно величественным и угрожающим. Периодически над ареной вспыхивали короткие проекции – фантомы былых битв. На миг на песке проступали силуэты римских солдат, диких зверей, рев толпы; затем всё исчезало, оставляя лишь гладкий золотистый песок. Для гостей это место было спектаклем, но выполненным так мастерски, что на секунду забывалось: они не в Риме, не две тысячи лет назад, а всё ещё в недрах роскошного отеля. Голдман не заставил людей ждать слишком долго. Когда все собрались на своих местах, одни из ворот, что прямо напротив ложи патрициев, начали подниматься. Из тени на ослепительный свет «солнца» ступил на песок Михаэль. На местах патрициев кто-то едва-едва слышно выругался – кто-то проспорил ставку на то, что Голдман выйдет в сандалиях и тоге, чтобы соответствовать антуражу. Но нет, на нём был всё те же белые брюки и жилет, бирюзовая рубашка, галстук и ботинки, что стояли как две годовые зарплаты рядового сотрудника корпорации. Голдман шагал по арене медленно, с нарочитым величием, соответствующим месту, куда он пригласил влиятельных людей. Песок тихо шуршал под его дорогими ботинками, а тень от лож патрициев легла ему на плечи, словно древняя мантия. Когда он заговорил, голос его раскатился по Колизею, как удар гонга – ровный и мощный, усиленный при помощи технологий так, что казалось, он звучит в каждом сердце отдельно. — Дамы и господа, — сказал он, раскинув руки, и улыбка его вспыхнула тёплым светом, хотя глаза оставались холодными. — Мы снова вместе. И прошу вас простить мне эту театральность. — Он указал руками в сторону каменных стен, вытянув их ровнее. — Но разве можно было найти место лучше? Колизей. Символ того, чем когда-то человек считал себя. Совершенным. Победителем своих врагов, которых правители древности бросали в эту яму, на потеху толпе. Опустив руки, голос его стал ниже. — Когда-то мы воздвигали дворцы. Мы строили амфитеатры. Мы были уверены: это – вершина. Человеческая гордость и сила, меняющая сам мир и природу. — Пауза. — Но тогда мы ещё не знали, что ждёт нас за пределами нашего неба. Что принесёт нам нулевой элемент. Что он станет нашим спасением с планеты, чьи ресурсы были ограничены, показав путь к звёздам. Некоторые из гостей слегка наклонились вперёд. Голдман говорил так, будто вёл каждого из них лично, взглядом и голосом. — И там, среди бескрайнего космоса, мы нашли не только новые возможности. Не только путь в будущее. Мы нашли врага. — Голос его стал резким, ядовитым, обрывающим воздух. — Батарианцев. Мгновение тишины. В ложах кто-то нервно постучал металлическими пальцами по мраморному подлокотнику. — Они нашли нас, когда мы были слабы. Когда мы, по меркам галактики, едва-едва поднялись к звёздам. Они налетели как саранча, похищали нас, опустошая планету за планетой. Мир за миром. Город за городом. Они пытались скрывать это от Цитадели. От Совета. От всей галактики. Но, давайте будем честны – весь этот дерьмовый мир просто наблюдал. — Голдман резко указал рукой куда-то в сторону. — Мы были для них добычей. Стадом! Говорящими кусками мяса, которое можно отловить и продать подороже! Пытались сбежать с захваченных колоний многие. Тысячи наших спасающих жизни братьев и сестёр привели врага на Землю. В ложах будто стало темнее от мрачности лиц собравшихся. Все уже давно перестали есть, пить и даже дышать. — Землю! Наш дом! — Голдман уже не говорил, он бросал слова, как удары. — И лишь ценой тройной отдачи, ценой невообразимых усилий корпораций, ценой ресурсов тогда, ещё единого Альянса и одного из главных его столпов – Советского Союза, ценой крови миллиардов людей, мы остановили это безумие. Мы платили кровью за каждого убитого захватчика. И мы учились, мы перенимали их технологии, адаптировались так, как может адаптироваться лишь человек, стремящийся выжить. Толпа замерла. Кто-то вытер уголки глаз. Пожилая женщина в дорогом платье быстро отвела взгляд от соседки, не желая показывать, как дрожат её губы и катятся слёзы потерявшей на той ужасной «войне» всех своих сыновей и мужа. — Мы видели… — его голос стал громким шёпотом, от чего он звучал ещё страшнее, — как райские миры, которые мы хотели передать нашим детям, горели в огне. Мы видели, как наши семьи исчезали – не одна за другой, а разом. Мы видели вызволенных из рабства, которые не доживали и года. Одни убивали себя. Другие умирали от… — он резко выплюнул слово, будто оно жгло язык, — болезни. Болезни! Так галактическое сообщество назвало это в своих новостных сводках. В ложах прошёл ропот. Чьи-то пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки. Взрослый мужчина, владелец сети частных клиник, опустил голову, стискивая зубы, будто пытаясь удержать рвущиеся наружу воспоминания о количестве лежащих в инфекционных палатах мёртвых тел – молодых и взрослых людей, матерей с детьми. — Мы пошли вперёд. Мы отвоёвывали наши миры. Мы уже были готовы ворваться в саму плоть Батарианской Гегемонии, — голос Голдмана вновь набрал силу, гулом расходясь в стороны, — и только тогда Совет соизволил явиться! Их флот заслонил нам путь. Их мощь и число поставили нас на колени. Он сделал паузу, улыбнувшись холодной улыбкой. — Как они это оправдывали? Балансом. Они сказали, что от этого баланс в галактике нарушится ещё больше. Слова прозвучали, как плевок. В ложах раздался гул неодобрения, кто-то выругался сквозь зубы, кто-то хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — И нас усадили за стол. Заставили подписать позорный мир, пока нас обвиняли в нарушении правил Цитадели, в том, что мы были «провокаторами конфликта». Батариан вынудили вернуть похищенных – «военнопленных», как они тогда заявили. Жалкую горстку от того, сколько было похищено, про остальных заявив, что те либо умерли в пути и были выброшены в космос, либо, что их похищали «не батарианцы, а работорговцы с систем Терминуса». И не важно, что суть одна. Важнее всего другое – кого они вернули? — Голдман шагнул вперёд, его глаза сверкнули. — Изломанных людей. Людей, которые не могли и не хотели больше жить в мире без милосердия, без справедливости. На мгновение Голдман умолк, дав этому воспоминанию нависнуть над ареной, как штормовое облако. — Это было время Сломленных. Время, когда человечество впервые ощутило, как дорого стоит свобода в жестокой Галактике. Но сегодня… — его голос вновь набрал силу, и он поднял руки перед собой, крепко сжав кулаки, — сегодня мы будем говорить о том, как рождается Сила! С концом речи Михаэля Голдмана толпа взревела, под впечатлением и выражая солидарность с ним. Теперь они будут готовы не только к тому, что увидят позднее – они будут охотно приветствовать это. Аарон Сейфрид никогда не признался бы в этом себе, но речь Голдмана повлияла и на него, поразив в нужное место под сердцем. Подхватив бокал с вином с ближайшего стола, он охотно испил из него, заглушая ком в горле от воспоминаний о своей болезненно умирающей на больничной койке матери, что гладила его по голове до своего самого последнего вздоха. Ирэн Надаль захлопала вместе с остальными, демонстрируя на публике невообразимую для общественности эмоциональность. Пусть и лицо её оставалось холодным, от слов Голдмана ей привиделись пустые лица вернувшихся из батарианского рабства отца и брата. И их кончину от их собственных рук, несмотря на всю работу армии психологов и сильных медикаментов. Голдман сделал ленивый щелчок пальцами – звук прозвенел в тишине, будто команда дирижёра оркестру. В центре арены, среди гладкого песка, разошлись массивные металлические пластины люка. Из тьмы подземелья вверх пошёл гул механизмов — тяжёлый, утробный, как дыхание чудовища. Медленно, с зловещей неотвратимостью, на платформе поднималась фигура. Илай Сэндмен. В своей броне, чёрно-серой, словно литой из самого мрака. Шлем скрывал его лицо, делая из него безмолвного титана. У него не было оружия – и именно это производило ещё более тревожное впечатление. Словно сама его пустая рука могла быть страшнее любого клинка. Михаэль Голдман вытянул ладонь в сторону фигуры, словно представлял публике статую, которую сам же и вылепил. Его голос разнёсся под куполом коллизея: — Леди и джентельмены, Сила. Пауза. Слово отозвалось эхом и будто впиталось в песок арены. Затем – второй щелчок. Глухой, как раскат грома. — И её демонстрация. Загрохотали одни из тяжёлых ворот Колизея и, параллельно с ними, левее и правее от Голдмана и до этих самых врат поднимались стены с достаточно большим пространством между первой и второй. Сами ворота открывались медленно, с жалобным скрежетом, будто сами каменные стены сопротивлялись. И из тёмных проёмов один за другим начали выходить батарианцы. Их лица – перекошенные, в глазах испуг, ярость и непонимание. Они выглядели так, словно их вырвали из привычной жизни и бросили прямо в кошмар. Четыре пары глаз бегали по сторонам, скользили по ложам, по песку, по массивной фигуре Сэндмена в центре. Громкие выкрики на батарианском языке наполнили арену: резкие, хриплые, полные злобы и тревоги. Они спорили, переругивались, задавали вопросы друг другу – не понимая, где оказались, и ещё меньше – зачем. Из раскрытых ворот вышло около тридцати фигур. Работорговцы, пираты, мародёры – вся та дрянь, что веками наживалась на чужой крови. И теперь они стояли под ослепительным светом «солнца» «Колизея», беспомощные, но всё равно внушающие отвращение одним видом. Они были разного возраста и облика. Спереди шагали крепкие мужские особи – жилистые, широкоплечие, с тяжёлым шагом, словно и здесь надеялись внушить страх. Их лица с четырьмя глазами были грубыми, с уродливыми шрамами и украшенными металлическими серьгами или имплантами. На некоторых – свежие татуировки их кланов. Среди них виднелись и женщины-батарианки, с тем же хищным выражением лиц, хотя многие были одеты более ярко – кто-то в расшитые плащи, кто-то в бронежилеты, явно собранные из трофейных кусков. Их глаза метались по арене – в одних читалась злоба, в других растерянность, но спесь и вызов никуда не исчезали. Позади плелись совсем юные – мальчишки и девушки с лицами, ещё не закалёнными годами, но уже запачканными ремеслом пиратов. В их взглядах – смесь страха и наглой бравады, словно они пытались доказать старшим, что не дрогнут перед чужой толпой. А в хвосте группы ковыляли старики – жилистые, сухие, с глазами, в которых тлел опыт и бесстыдное равнодушие. Эти не пытались никого впечатлить: они просто смотрели, как звери, привыкшие выживать в любых условиях. Их одежда и снаряжение говорили о ремесле: разномастные бронежилеты с вмятинами и чужими клеймами вперемешку с эмблемами армии Батарианской Гегемонии, трофейные плащи с человеческими эмблемами корпораций или армий, поношенные сапоги, ножи и кобуры, пустые. Кто-то был увешан амулетами и косичками из волос жертв, кто-то – цепями и ошейниками, на которых раньше держали пленников. Тридцать фигур, и ни одной, кто выглядел бы невиновным. И тут зашумели ложи патрициев. Те самые, кто минуту назад ещё сопереживал трагедии речи Голдмана, теперь нашли подходящую мишень для своей скорбной ярости. Гул осуждения рос лавиной. Кто-то кричал с ненавистью, кто-то просто с облегчением – наконец, появился объект для выплеска боли. В воздухе стояла смесь криков, шипящего презрения, звона бокалов и сухого треска ладоней, ударяющих по перилам лож. Толпа превращалась в судилище и приговор был заведомо известен. В то же время, не обращая внимание на толпу на трибунах, Голдман развернулся к батарианцам. — Тот, кто сумеет меня убить – будет освобождён и сможет вернуться к тому, что у вас получается лучше всего – грабить, убивать и марать галактику самим своим существованием. — Его речь на английском одновременно переводилась на батарианский на всё пространство вокруг. Это был вызов и слова, которые люди не ожидали услышать, с непониманием и скрытой тревогой взглянув на Михаэля. Менее жёсткие люди шокировано уставились на него, не веря, что он предложил батарианцам свою жизнь за их свободу. Не взяв в расчёт, что Голдман на арене был не один. — Я даже упрощу вам задачу. Ещё один щелчок и над ареной взметнулись в воздух дроны. Пролетев над пиратами, они выпустили из своих цепких лап оружие. Ножи, тесаки, дубины – подходящее оружие для таких мясников, как они. Но был и огнестрел – пистолеты и винтовки – модели Хищник и Мститель. — А теперь, подходите! — заявил Михаэль, расставив руки в стороны в приглашающем жесте. POV: ПОВЕСТСОВАНИЕ ОТ ЛИЦА ТОРШАКА Я очнулся на холодном камне. Глаза ещё слепило от темноты, но уши сразу поймали дрожь – чужое дыхание, сиплые голоса, рыкнувшие проклятия. Мои. Вся банда была здесь. Но клеток не было. Ни прутьев, ни энергетических решёток. Просто тесное подземелье, низкий потолок и сплошные гладкие стены. Двери? Заперты. Ворота? Глухо молчат. Выхода нет. Паника начала расползаться по толпе быстрее, чем пыжаки по трюму. Молодые уже метались, дергали друг друга за плечи, кто-то истерично кричал: «Где мы?! Что это за место?!» Старшие рявкали, но слов их никто не слушал. Паника – зараза. И я понял: либо я её давлю, либо мы сгниём здесь, разодрав друг другу глотки. — ТИХО! — мой голос хлестнул по подземелью, как удар плёткой. — Всем заткнуться и слушать! Гул стих, будто кто-то резко перекрыл воздух. Я медленно пошёл вдоль стены, обводя взглядом свою стаю. — Мы не знаем, где мы. Мы не знаем, кто нас сюда притащил. Но мы – вместе. А вместе мы держались и в трюмах, и на абордаже, и в клетках гегемонии. Паниковать – значит подыхать. Голоса притихли. Даже самые зелёные замерли, боясь поймать мой взгляд. Я всегда умел ставить дисциплину на место – не кулаком, а тоном, в котором уже слышалось обещание кулака, а то и чего хуже. Я подозвал стариков – тех, кто держал со мной рейды ещё десять лет назад, кто видел больше крови, чем молодые видели еды. — Ваши мысли, — бросил я коротко. Мой брат по крови Харкуш только фыркнул. — Слишком чисто. Ни вони, ни гнили. Нас не держат как скотину. Значит – готовят. Вопрос – к чему. — Ловушка, — сказал Лиреш с разбитым ухом. — На показ. Я нутром чую. Мы должны быть частью чьего-то спектакля. — Спектакля, — повторил я и усмехнулся. Слово неприятно кольнуло, но ложилось правильно. И тут гул. Сначала – низкий, вибрирующий, как будто сердце камня пошло вразнос. Потом – лязг, скрежет. Ворота. Свет ударил сразу, ослепительно, как взрыв. Мы прикрыли глаза ладонями, но ноги сами пошли. Стая двинулась наружу – кто с криком, кто молча, кто спотыкаясь. Я шёл впереди. Всегда первым. А потом мы увидели. Камень, песок. Круглая арена, как в легендах о древних цирках. А вокруг – ложи. Сотни лиц, человеческих лиц, жадных и горящих. Они смотрели на нас, как на зверей. И я понял, что мы не ошиблись. Спектакль. И мы – его мясо. Крики рванулись из глоток моих людей сами собой. Презрение, злость, привычная бравада. — Эй, вы! — рявкнул Ширрак, размахивая руками. — Где мы, ублюдки?! — Скажете, двуглазые твари! Я ваши глаза вырежу и подвешу снаружи корабля, чтоб всем видать было! — подхватил другой. Гул голосов рос, обрастал угрозами, бравадой, рычанием. Но я не присоединился. Я молчал. Я смотрел. В центре арены стоял он. Чёрный, как сама тьма, в повторяющей рельеф мышц броне и странном шлеме. Без оружия. Без слова. Но я нутром почуял – это не зря. Это не просто кукла. Это – угроза. Настоящая. Стая брызгала слюной в сторону зрителей, а я прищурился и хищно улыбнулся, всматриваясь в того, кто ждал нас впереди. И обойти его нельзя – стены мешают. — Опасный, — пробормотал я себе под нос. Червь со светлой шкурой на голове говорил. Гладко, уверенно, как купец на рынке, только не просроченных тарсунов впаривал, а смерть из-за спины угрозы в броне. Его слова – про «свободу» в обмен на его убийство разлетались по песку, скользили в уши. Стая ревела в ответ, но ревела не от страха, а от злости. И тут механические дроны, так любимые людьми, пролетели над головой, осыпая нас оружием. Металл зазвенел, дождь из стали. Пистолеты, винтовки, тесаки, дубинки – всё сыпалось прямо нам под ноги. Мы рванулись за этим добром, как стая падальщиков. Молодые орали, хватали что попало. Старшие проверяли радиаторы. Я поднял себе сразу всё, что надо: пистолет в кобуру, тесак в ножны, винтовка в руках. Вес оружия вернул мне дыхание. Это было как надеть старую кожу обратно. Я снова капитан, а не загнанный зверь. — Ну что, стая, — прорычал я, — время показать этим двуглазым, кто здесь хозяин! Кровь взыграла. Первые, самые быстрые, мигом подняли стволы наверх, на людские морды. И залп пошёл – сухие очереди, свист пуль, рев стаи. Люди заорали. Сначала от страха, а потом… от ярости. Потому что ни одна пуля не долетела. Фиолетовые всполохи в воздухе. Звук удара пуль о барьер. Прочный, как броня крейсера. Снаряды таяли об него, без намёка на какое-либо повреждение. Я оскалился. — Не пробьём, — сказал себе. — Это не наша цель. И поднял винтовку. Навёл прицел. Прямо в грудь любителю поиграть со смертью. Тот стоял с раскинутыми руками, будто ждал объятий. Его спокойствие било по нервам хуже пощёчины. — На него! — рявкнул я. Стая послушалась. Гул автоматов собрался в одну точку. Пули легли дождём. И тут это случилось. Мгновение. Всего миг – и тень сдвинулась. Фигура, чёрная, как сама пустота, метнулась, заслоняя червя. Тот, от кого смердело опасностью. Он встал, как скала, а его щиты загорелись голубым светом, принимая на себя весь урон. Мы били, мы поливали его огнём, но пули лишь шипели, сгорая о его барьер. А я смотрел и чувствовал, как нутро сжимается. Не к добру. — Плотнее огонь! Плотнее! — начал я отдавать приказы. — Все, кто без огнестрела – вперёд, обходите его с флангов! Стрелки! Сгруппироваться, его щиты не выстоят! — Сказал я, хоть и сомневался в них. Ещё ни один щит на моей памяти не мог выдержать мощь шестнадцати стволов. Этот всё ещё держится – и на сколько его ещё хватит? Пули били по нему, как дождь по воде. Всполохи щита гремели один за другим, каждый выстрел отдавался в зубах дрожью. А он всё стоял. Чёрный. Неподвижный. Как будто это мы ему только помогали тренироваться держать оборону. — Вперёд! — рявкнул я. Те, что были с железом покороче, рванулись флангами. Тесаки, дубинки, цепи. Глаза горели жаждой крови. Песок под сапогами взлетал клочьями, пока стая подбиралась к добыче. А автоматы начали сдавать. Перегрев. Радиаторы в красных жилах накалялись до предела, стволы шипели, сбрасывая жар. Один за другим мои стрелки рычали и бросали винтовки к ногам, хватали пистолеты. Теперь треск был короче, резче. Ритм сбился, огонь поредел – слишком близко свои. Я видел, как первые из ближников подбирались к нему. К этому куску варренского дерьма, человеку в броне. Силуэты моих людей уже мелькали в огне очередей. Ещё миг, и они сомкнутся с ним. А он всё так же стоял, закрывая грудью светловолосого пижона. И тогда червь поднял руку. Голос его был тихим, но по арене прокатился, будто удар колокола. — Убей тех, кто к нам приблизится. Защитник сдвинулся. POV ИЛАЙ СЭНДМЕН Мои руки, закрывавшие голову на случай перегрузки щитов, ощутили передышку. Вибрация от ударов пуль стихла. Тишина была зыбкой, лживой – я знал: это не конец, это только начало. Слева – восемь. Справа – семь. Все уже рядом. Их оружие было занесено в воздух. Большинство движений грубые, тупые, без техники. Лишь голая ярость и сила, которой они надеялись взять меня. Варварская толпа. Я не ждал. Ждать – значит позволить им навязать ритм. Так подсказывали мне знания из фильмов и обучающих видео корпорации Аоками. Мгновенный рывок. Песок взметнулся за моими ногами. В глазах ближайшего с правого фланга мелькнуло удивление – неверие, что я оказался перед ним так быстро и так близко. Слишком близко для удара его тесака. Кулак рванул снизу вверх, траектория – выверенная, точно туда, куда я хочу. Сталь брони свистнула сквозь воздух. Удар в подбородок. Хруст позвонков, осыпь зубов или, скорее, клыков. Пятки батарианца начали отрываться от земли, разбитая челюсть вмята в голову, уходя глубоко внутрь. Мгновенная смерть. Лишь безжизненное мясо летит на встречу земле. Я не задержался. Следующая цель – отмечена внутренним ВИ, подсвечена красным на визоре и моими новыми глазными имплантами. Его позиция – левый фланг. Держит тесак крепко, глаза не дёргаются, движения – не новичка. Опытный. Кроме того, помню о позиции. Нельзя уходить слишком далеко ни в правый ни в левый фланг, держаться середины – между Голдманом и стрелками. Я не совершил рывок так же, как в первый раз. Вместо этого прыгнул с того самого места, где нанёс удар первому. Напрягая тело и искусственные мышцы брони, отправляю тело в короткий полёт. В то же время перекручиваюсь в воздухе, набирая скорость. Пятка летит сверху вниз, режет воздух. Удар. Череп не выдержал. Чавканье, будто лопнула спелая плодовая оболочка. Кровь и мозг брызнули по сторонам. Приземлился на одну ногу, вторая впечаталась глубоко, пришлось дёргать, вырывать её обратно. Вспышки вдали. Отскок. Возврат к позиции у Голдмана. Щиты приняли на себя новый град пуль – треск, свет, тепло пистолетного огня. Я стоял, и они не проходили. Прошлая вылазка стала проверкой реакции стрелков – они постоянно искали возможность для очередного залпа. Лучше так не рисковать. Пираты замерли. В их глазах – перемена. Первая ярость угасла, на её месте – шок, осторожность, боязливая бравада. Шаги споткнулись, дыхание сбилось. Они ещё держали оружие, но уже понимали: по одному – это смерть. Они начали сгруппировываться, не сговариваясь. Я видел всё. Собирались взять меня в клещи группами, с двух сторон, но не могли навалиться всем скопом, боясь мешать друг другу... или просто боялись. Семеро слева решили попытать удачу первыми. Я видел их сбоку, чувствовал их дыхание ещё до того, как они двинулись. Толпа на трибунах подгоняла действо бодрыми криками, но внутри пиратских мозгов уже появилась трещина – они видели, что случилось с их товарищами. Кто-то сжал тесак слишком крепко, рука побелела. Кто-то, наоборот, дрожал, и клинок чуть не выскользнул. Но все всё равно решили действовать. Первый налетел, широкий замах слева направо. Предсказуемо. Я скользнул под его дубинкой, откинув спину так, что почти сложился пополам – так не гнётся человек, но ко мне это больше не относится. Одновременно с этим левой рукой перехватываю его оружие, пока то не успело выйти за пределы длины моих рук, и, дёргая на себя, поднимаюсь сам. Встреча его головы и моего шлема была жёсткой, оглушающей. Не для меня. Восстановив горизонтальное положение, я отпустил его оружие и, вместо этого, схватил молодого батарианца за горло другой рукой. Стальная хватка сомкнулась. Ему не выбраться. Чудовищной силы хват в мгновение сминает шею врага. Всё моё предплечье залилось кровью. Расслабляю хват с мёртвым грузом только для того, чтобы встретить следующих. Двое кинулись разом. Один успел подойти на шаг ближе второго. Фатальная ошибка. Уклонился от очередного замаха, присев и уводя себя на уровень немного ниже его корпуса. Решил работать на устрашение противников. Сейчас мою силу сдерживает лишь моё воображение. Но, я набираю обороты. Вытягивая пальцы мечу в его едва защищённое брюхо. Попал. Бронированные пальцы проникают в живот и глубже – внутрь тела. Хруст костей отдаётся лёгким дребезжанием в руках. Глаза пирата округлились, рот открылся, будто он хотел закричать, но воздух вышел рывком. Второй, осознав картину, затормозил, инерция подвела. Песок, падение, клинок едва не вонзился ему в собственное бедро. Он поднял голову – и увидел меня. Удар каблуком. Череп ушёл внутрь. Молчание. Четверо оставались. Взяли секунду – достаточно, чтобы я вынул свою руку из несчастного ублюдка. Пираты встали плотнее, уже не рвались вперёд, пытались держаться вместе. Трудно было читать их эмоции, но они были однозначно напуганы. Один – самый молодой, с крашенными синими узорами на морде – замахнулся, но клинок дрогнул. Другой, наоборот, шагнул, прикрывая его. Их страх пах сильнее крови на моих руках. Я не стал тянуть. Перехватил руку ближайшего, выкрутил локоть. Треск, вопль, и его же оружие прорезало ему брюхо. Он завалился, пытаясь не растерять внутренности. Трое последних метнулись. Но это уже не был бой – это была резня. Один споткнулся о труп, другой повёлся на простой обманный манёвр и опустил оружие слишком рано, третий держался без всякой надежды на победу в глазах. Три удара и фланг опустел. Справа было шестеро. Они видели, как я раскроил в клочья их товарищей, но останавливаться не могли. Толпа подгоняла, адреналин жёг глаза. Первый рванул с ревом, махая куском арматуры, как дубиной. Я ушёл из-под удара, нырнув ему под руку и одновременно выбивая ногу подсечкой. Он рухнул лицом в песок – и тут же двое других едва не налетели на его спину. Один из них задел его по касательной тесаком, рассёк товарищу плечо, и тот завопил, захлёбываясь песком и кровью. Тут уже подоспел и я. Вдавил каблук в затылок упавшему. Хлопок, хруст – тишина. Пятеро. Они пошли плотнее, почти сцепившись плечами, пытаясь окружить меня разом, а не по одному. Один прыгнул вперёд с криком, целя в голову, второй – снизу в ноги. Я дал ударить. Хотел проверить прочность брони. Металл ударил по ней – звонко, яростно, но бесполезно. Лишь царапины. Их глаза расширились – они осознали, что это не сработало. Мой ответ был мгновенным: я перехватил их запястья, дёрнул на себя. Сухой треск – два сустава вывернуты в разные стороны. Они орали, барахтались, падали на колени, но не умирали сразу. Пришлось разжать хватку и перехватить голову ближайшего. Свернул шею, обрывая глухой крик. Второго пока оставил – пусть ползёт. Трое. Они начали метаться, не зная, как быть. Один в панике метнул арматуру в сторону Голдмана. Я увидел траекторию, схватил летящий лом и на развороте переслал его отправителю – прямо в голову. В последнее мгновение тот шокировано сделал шаг назад, но железо пробило ему глазницу, прежде чем он успел среагировать. Двое. Они всё же кинулись. Один прыгнул сзади, второй сбоку. Первый врезался в мою спину – я даже не качнулся. Второй замахнулся тесаком, но я поймал его руку, вывернул локоть, вложил в неё чуть больше искусственных мышц брони и сам же всадил клинок ему под рёбра. Он захрипел, осел на клинке. Первый всё ещё висел на мне, пытаясь вцепиться зубами в шею, пытаясь порвать бронированный воротник, но я ударил его затылком назад. Звук – как если кувалдой ударить по свиной туше. Разворачиваюсь и добиваю лежачего. Обнулён. Боеспособных никого не было. Но остался один выживший – тот, что с вывихом руки. Еле поднявшись, он отступил, не веря в то, что видит. Сделал шаг назад, потом ещё. Взгляд его двух пар глаз метался – на меня, на Голдмана, на ложу, где сидели влиятельные люди, где сидели Аарон Сейфрид на троне, с вытянутой рукой, большой палец которой указывал вниз. Пират хотел бежать, но толпа ревела, требуя крови. Он это понял, хоть и явно не был знаком с человеческой историей гладиаторских боёв. Его руки дрожали. Я сделал шаг вперёд. Он сорвался в бег – но не к выходу – ведь его не было – а обратно к стрелкам. И тут же их огонь накрыл меня. Щиты вспыхнули синими всполохами, пытаясь достать – меня или Голдмана, они уже не были уверены точно. Просто палили из всего что у них было. Правый фланг – обнулён. Вокруг меня больше дюжины мёртвых батарианских тел. Грозные пираты Галактики, превращённые в тушёное рагу из собственной крови, кишок и мозгов. Времени оглядывать самого себя не было, но, судя по начавшемуся распространяться запаху от опорожнённых мёртвых тел вокруг, руки и тело моё ещё никогда не были такими грязными. — Это было невероятно варварское зрелище, Солдат, — произнёс за моей спиной Голдман. Впрочем, не смотря на слова, тон его был удовлетворённым. — Теперь дело за малым. Он щёлкнул пальцами и над ареной взметнулся один единственный дрон. Стремительно пролетев над моей головой, он отпустил из своих механических конечностей тёмно-серый револьвер неизвестной модели, который сразу же оказался в моей цепкой руке. Прямо под мои размеры в броне, он был чертовски удобным – особенно на фоне моих запачканных лап. — Теперь дело за малым. Устрани оставшихся. Кроме того, что с оранжевой краской на морде, будь добр. Я сразу же взвёл оружие и направил его в спину последнего убегающего пирата. Выстрел. Пуля прошила его голову насквозь, несмотря расстояние. Это не займёт много времени. POV. Повествование от 3-его лица. Арена превратилась в кровавое месиво. Песок, ещё недавно золотистый, теперь потемнел, пропитанный алым и чёрным. Тела пиратов лежали там, где их настигла смерть: с распоротыми животами, с проломленными черепами, с искажёнными в крике лицами. Старики и юнцы, женщины и мужчины – все, кто называл себя вольными батарианскими пиратами, здесь стали лишь мясом для зрелища. Те, что бросались врукопашную, лежали с застывшим во времени ликом ужаса; стрелки – с аккуратными отверстиями во лбу, словно смерть пришла к ним хирургическим скальпелем. Только один остался в живых. Торшак, с оранжевой краской на морде, прижимал ладонью рану на ноге, отчаянно пытаясь остановить кровь. Он был унижен, лишён оружия и команды. Его взгляд метался по арене, скользил по горам трупов – его «семье», его «экипажу», которым он правил. Теперь они были ничем. Толпа ревела, впитывая зрелище так, как будто это был сладкий нектар. Звук не имел формы – он был единым воплем, смесью хохота, криков, свиста и топота ног по трибунам. Люди, одетые в дорогие костюмы и драгоценности, кричали и размахивали руками, словно сами были зверьми в клетке. Их возбуждало не просто насилие – их возбуждала демонстрация власти. Батарианцы, бич галактических окраин, были повержены, растоптаны перед ними как беспомощные насекомые. Солдат шагал по арене, словно по ровной дороге, не обращая внимания на кровь, что вязко хлюпала под его бронированными ногами. За его спиной, сдержанный, но довольный, двигался Голдман – хозяин этого спектакля, дирижёр. Весь мир сейчас принадлежал им двоим. Гул толпы нарастал, когда фигура в броне приблизилась к поверженному Торшаку. Люди поднимались со своих мест, бросали в воздух бокалы, кто-то кричал проклятия в адрес батариан, кто-то, наоборот, выкрикивал имя Голдмана. Овации были оглушительными. Арена дышала кровью и славой. И всё это было лишь началом в представлении Михаэля. Голдман и Солдат остановились у тела Торшака. Батарианец видел, что тесак лежал всего в полуметре от его пальцев, и даже пальцы дернулись – инстинкт ещё подсказывал схватить оружие, рвануться. Но мозг уже знал правду: это бессмысленно. Он чувствовал силу, которая стояла над ним – и не только в фигуре Солдата, но в самой ситуации, в толпе, в замысле Голдмана. Сопротивление ничего не изменит. Торшак, как и всю жизнь, выбрал то, что всегда спасало его шкуру: подчиниться. Михаэль, не глядя на пленника, шагнул чуть вперёд и развернулся лицом к ложе, где на мягких креслах и диванах восседали корпораторы – эта «аудитория патрициев». С показной изяществом, с небрежной грацией хозяина сцены, он глубоко поклонился, раскинув руки, словно дирижёр, закончивший симфонию. — Благодарю вас за овации, — его голос, усиленный акустикой арены, перекрыл даже рев трибун. Публика, и без того возбужденная кровавым спектаклем, взорвалась ещё громче. Бокалы летели вверх, кто-то банкнотами показал, что готов платить за такие шоу снова и снова. И именно в этот момент со своего места поднялся Аарон Сейфрид. Его движения были медленными, выверенными, как у хищника, знающего, что вся стая сейчас смотрит только на него. Он медленно захлопал, каждое движение ладоней звучало почти как вызов – сухо, отстранённо, без восторга. Он шагнул к самому краю балкона, становясь в центр внимания, чтобы трибуны и арена видели его силу и спокойствие. И когда шум начал стихать, его голос прозвучал твёрдо и громко: — Превосходное шоу, Михаэль. Настоящее зрелище. Благодарю тебя за этот вечер. Он выдержал паузу, позволив своим словам упасть в тишину, которую публика послушно подхватила, ожидая продолжения – ведь все присутствующие были настоящими корпоративными акулами. Интереснее кровавого зрелища для них может быть только словесная бойня. Особенно между самыми обсуждаемыми топ-менеджерами текущего поколения. — Да, — продолжил Аарон, — ты показал нам своего Палача. И он, бесспорно, силён. Необычный костюмчик, не так ли? Работает впечатляюще. Но... — он чуть приподнял руку, подчеркивая перелом фразы и указывая в сторону Солдата. — Разве это сила? Голос Аарона теперь звенел чётче, резче. — Когда наши частные армии уже располагают боевыми мехами самых разных форм. Когда на конвейерах выпускается тяжёлая бронетехника с электромагнитными орудиями. Когда корабельные пушки и артиллерия, основанная на технологии ускорителя частиц, могут стирать в порошок целые города… разве сила – это один человек в броне? Даже если предположить, что отряд из этих убийц способны на невероятное, сколько времени займёт их обучение? Сколько средств уйдёт на создание этой брони? Вопросы Аарона имели место быть. Ему вторили голоса с ложи, от тех, кто работает в сфере оружейной промышленности и предоставляет людей для охраны. Остальные перевели взгляды на Голдмана. — Действительно, — начал Михаэль, — по чистой огневой мощи наша артиллерия превосходит мощь одного или нескольких бойцов, пускай и в нашем специальном снаряжении… но, то, что я сегодня вам представляю – это не Солдат и даже не его броня. Публика зашептала в недоумении. Аарон лишь приподнял бровь, ведь ожидал этого от своего заклятого конкурента. Ему было неприятно быть частью его спектакля, но хищный интерес грыз всё нутро. Глаза так и горели огнём: «Хочу знать» – двое акул бизнеса ни за что бы не признали это вслух, но в своей алчности до знаний они были как две капли воды. Без лишних слов и с лёгкой улыбкой Голдман щёлкнул вновь. Уже знакомый механический дрон стремительно вылетел откуда-то из-за пределов арены. Его полёт до Михаэля был недолгим. Когда тот завис рядом с мужчиной, зрители могли разглядеть, что за предмет оказался на поле Колизея. Дрон, зависший рядом с Михаэлем, аккуратно, почти с благоговением, выдал из своих захватов предмет – металлический цилиндр длиной с кисть взрослого мужчины. Тот выглядел как нечто среднее между медицинским шприцем и инструментом инженера: гладкий корпус, рельефный клапан на верхушке, но без привычной иглы. Вместо неё на торце блестела круглая заглушка, обещающая то, что публика ещё не могла осознать. — Вот, господа, — тихо, почти интимно произнёс Голдман, — то, ради чего вы сегодня здесь. Он не стал поднимать цилиндр над головой – нет. Напротив, сделал шаг вперёд и передал его в руки Солдата, как будто доверяя самое ценное не публике, а только ему. Илай принял устройство осторожно, будто это был не инструмент, а реликвия. Развернувшись к Торшаку, он двинулся вперёд. Батарианец, до этого цепенеющий в полуобморочном страхе, ожил – зашипел, задышал хрипло и отпрянул, отталкиваясь пятками от земли. Он рывком выдрал из песка свой тесак и начал отмахиваться, как загнанное животное, выкрикивая угрозы: — Ничтожества! Я вас всех вырежу! Я вырву вам глаза! Голос его срывался от ужаса, и именно в этом было особенно мерзкое зрелище – пират, привыкший держать рабов и пленников в животном страхе, сам превращался в дрожащую добычу. Но Солдат ускорился. Движение было таким стремительным, что публика не сразу поняла, что произошло: лезвие тесака пронеслось в сантиметре от его груди, но Илай легко сместился и тут же выбил оружие из рук Торшака. Металл со звоном отлетел в сторону, а в следующее мгновение Солдат уже навалился сверху, прижав пирата к песку и зафиксировав его руки, как взрослый удерживает ребёнка. Тогда цилиндр коснулся груди батарианца. Торшак замер, глаза его расширились, он завопил ещё громче, выкрикивая уже бессвязные угрозы и оскорбления. И именно в этот миг в тишине Колизея послышалось сухое «щёлк». Конец устройства раскрылся, обнажив скрытый шип – тонкий, как у инжектора, и бесстрастный. Шип медленно, почти церемониально начал входить в плоть, пробивая броню кожи, мышцы и уходя всё глубже. Публика ахнула: даже те, кто привык к крови и боям, ощутили странный холод от этой сцены. Не просто насилие – эксперимент. Клапан на корпусе устройства начал плавно опускаться, нагнетая внутрь батарианца неведомое для глаз большинства… но хорошо знакомое двоим: Михаэлю и Илаю. Это были наномашины – та самая находка из мёртвых глубин технологий, то, что днём сделало из человека по имени Илай Сэндмен то, что теперь называлось Солдатом. Торшак бился в конвульсиях, его четыре глаза налились кровью, мышцы сводило судорогами. Он захлёбывался собственным криком, грыз воздух зубами, плюя слюной и кровью. В это время Михаэль, с тем самым хищным спокойствием, достал свой инструметрон, и его пальцы заскользили по панели. Команды уходили в глубину процесса, превращая живое тело на песке в новый сосуд для его технологии. Минуты растянулись. Толпа замерла, заворожённая и отталкиваемая одновременно. И лишь Голдман улыбался – не актёрской улыбкой, а холодной, научной. Наконец, пират затих. Его тело расслабилось, и публика, на миг решив, что он умер, загудела. Но тут четыре глаза Торшака распахнулись вновь. Не как прежде – в них уже не было дикого страха или ненависти. Солдат поднялся с тела, сделал шаг в сторону и молча замер, словно предоставляя сцену Голдману. Тот не заставил себя долго ждать. — Встать, Раб. Торшак Дехакка, в прошлом военный в армии Батарианской Гегемонии, пират, убийца, насильник, работорговец, отозвался на своё новое имя, послушно поднимаясь с земли, игнорируя боль в простреленной ноге. Вытянувшись как в строю, он взирал на пространство перед собой. С прежним огнём жестокости в глазах, но теперь не направленным на людей перед ним. — Отдай честь. Раб послушно исполнил приказание. Зрители поражённо уставились на это зрелище, громко зашептали. Кто-то не мог поверить, что это реальность, но кто-то, вроде Ирэн Надаль, заранее знавшей о технологии, над которой работал Голдман, разглядывал батарианского пирата с чистой рациональностью, холодом, научностью. — Скажи мне слова искренней благодарности за всё происходящее – с тобой, твоим экипажем, за то, что мы с тобой сделали. — Не знаю кто вы и что вы со мной сделали, но… спасибо вам! Спасибо! — зашёлся батарианец в самых горячих словах благодарности, которые никогда до этого в жизни не благодаря так. — Это лучшее, что со мной происходило! Это лучшее, что могло произойти с моим бывшим экипажем! Спасибо вам! Спасибо огромное! Голдман выслушивал речь пирата со всё тем же холодом в улыбке. — Не за что. А теперь возьми тесак и отруби себе голову. И марионетка выполнила свой последний приказ. Колизей погрузился в мёртвую тишину. Мгновение назад толпа ещё гудела, переговаривалась, размахивала руками в жарких обсуждениях, а теперь – будто тысячи людей забыли, как дышать. Все они видели смерть. Многие видели пытки. Некоторые – даже участвовали в них лично, в качестве заказчиков, зрителей или организаторов. Но такого не видел никто. Батарианец, ещё недавно ползавший в страхе, теперь с безупречной чёткостью, как механический дрон, исполнил приказ – и с готовностью отдал собственную жизнь ради чужой воли. Не по вере, не из преданности, а по одной только силе, что подавила его инстинкт самосохранения и стёрла «я». Ряды лож вскинулись, наполнились шёпотом и возгласами, полными смеси ужаса и восторга. Кто-то схватился за бокалы, но так и не поднёс их к губам. Другие стояли, разинув рты, хлопали глазами, не веря, что это не инсценировка. Кое-где женщины в вечерних платьях прижимали руки к лицам – и в их позах сливались брезгливость и неотрывное восхищение. Мужчины с лицами хищников переглядывались, в глазах их мерцало одно и то же: «Если это реально – игра меняется». Аарон застыл. Его обычно безупречное самообладание, поставленное годами политических боёв и залами заседаний, исчезло. Он стоял, как громом поражённый, с полуподнятой рукой, будто хотел что-то сказать… но слова не находились. Его губы дрогнули – и снова сомкнулись. Он понимал, что только что проиграл спор, не открыв рта. И тогда Голдман повернулся к зрителям. Его жест был прост: он развёл руки в стороны, будто обнимая всю арену, – и весь Колизей будто рухнул перед ним на колени, не физически, но в ощущении. Он стоял внизу, среди песка, рядом с телом марионетки, но воспринимался всеми так, словно возвышался над ними, выше лож, выше трибун, выше всего этого мира. — Это Сила. — Голос Голдмана был холоден и ясен, как раскалённый металл, и эхом отразился от стен Колизея. Зрители выдохнули – не отдельными голосами, а единым порывом. Этот выдох перерос в рев восторга. Люди вставали, хлопали, кричали, требовали ещё, не в силах удержать себя. В их глазах – безумие, в их лицах – экстаз. Потому что впервые корпоративная элита человечества увидела то, что не могла дать ни артиллерия, ни мехи, ни корабельные пушки. Не очередной инструмент разрушения – а абсолютную власть над душой. Когда-то существовал Единый Альянс. Его поддерживали все государства Земли. Его спонсировали корпорации, его двигали идеалисты и политики. Но после Войны Сломленных Альянс распался, сила разошлась по трём течениям, каждое со своим будущим для Галактики. И вот – впервые за десятилетия – корпоративная часть человечества увидела путь к своему будущему. Возможность не просто воевать, не просто конкурировать – но подчинять. Делать заклятых врагов слугами. Захватывать не планеты, а людей. Триумф Голдмана. Триумф его отдела. Триумф корпорации Аоками. И публика ликовала так, как ликуют свидетели начала новой эпохи. Но. В шуме, реве толпы, в этом истерическом восторге, что тряс Колизей до основания, начали пробиваться новые звуки. Сначала их можно было принять за помехи, за случайные щелчки динамиков, за звон бокалов, за дыхание соседей по ложе. Слишком тихие, слишком обыденные, чтобы им придать значение. Но они множились. Они множились быстро, геометрически, как капли дождя, превращающиеся в ливень. Всё больше и больше сигналов. Один, другой, десятки, сотни. И вот уже невозможно не услышать. Звук шёл отовсюду, будто Колизей сам ожил. Уведомление. Короткий тонкий писк. Каждый, у кого был инструметрон, получил его. Кто-то упрямо продолжал хлопать, выкрикивать, пытаясь утопить в шуме неприятную ноту, не дать ей разрушить момент. Но люди рядом – уже открывали свои омнитулы. Ленты сообщений вспыхивали светом. И стадный инстинкт человека делал своё: если все вокруг склонились к голографическим экранам, сопротивляться этому невозможно. Сообщение пришло каждому. Пришло Голдману. Пришло и Илаю. Но если Солдат остался неподвижен, то Михаэль… Михаэль позволял себе роскошь «не отвлекаться на мелочи» лишь формально, но не в этот вечер. Он отключил все уведомления кроме тех, что приходят от членов совета директоров компании и тех, что передаются по линии на случай ЧП. Он открыл письмо. Глаза пробежали по строкам. Вернулись снова. Прочли дважды. Потом – к вложениям. Фото. Видео. Он включил, просмотрел, перемотал, включил снова. И в этот момент трещины прошли по его безупречной публичной маске. Он медленно поднял взгляд. И впервые – впервые за долгие годы – в глазах Михаэля Голдмана застыл ужас. Чистый, холодный, неподдельный. Он смотрел на Солдата рядом, и в этом взгляде смешивались вопросы, догадки и проклятое предчувствие. Ведь сообщение было коротким: Иден Прайм подвергся атаке инопланетного корабля неизвестной модели. Фотографии. Видео. Контуры, линии, тёмный силуэт в небесах. И каждая деталь – совпадала. Совпадала с тем описанием, что Илай Сэндмен давал под протокол. Описание, которое тогда назвали бредом, плодом шока или дезинформации. Время сомнений оставлено позади. Жнецы пришли.