Пролог + 1 глава +2 глава

«ЗАВТРА НЕПРЕМЕННО ВЗОЙДЕТ СОЛНЦЕ»

Тамасии-но Кое

Чернила судьбы

С тех пор, как Камынчжан завершила свой земной путь и вознеслась на небеса и стала Богиней Судьбы, прошло много времени. При жизни она обладала большой мудростью и за это получила в качестве вознаграждения бессмертие. В обязанность Камынчжан теперь входило записывать в книжных свитках судьбы людей начиная от первого младенческого крика до последнего вздоха. Насколько легок или труден будет жизненный путь человека зависело от его деяний в предыдущих жизнях. Богиня Судьбы исправно трудилась во благо людского рода, кропотливо прописывая судьбы. Всем честно и по заслугам отмеряла счастье и невзгоды. Из года в год Камынчжан усердно трудилась, не позволяя высохнуть кисти. В ее тушечнице всегда была полна чернил. С временем ее кабинет превратился в огромную библиотеку свитков с судьбами людей, и она продолжала расти. Словно лепестки сакуры от дыхания весеннего ветра сыпались столетия. Одни поколения людей сменяли другие. Мир не стоял на месте — человечество росло, работы у Богини Судьбы все прибавлялось. Старушке Камынчжан стало труднее поспевать за непрерывно рождающимися людьми. В ночь перед Соллаль, обмакнув в очередной раз тонкую кисть в растертую тушь, она окинула взглядом бесчисленные свитки с еще не написанными судьбами, устало вздохнула и вернула свой рабочий инструмент обратно в тушечницу. Миска ттоккук, которую Камынчжан планировала съесть после того, как закончит дописывать свитки, уже давно перестала дымиться и подернулась мутной пленкой. Поесть в новогоднюю ночь горячего супа снова не удастся. «Мне нужны помощники, — прикрыв от усталости глаза выдохнула Камынчжан. — Мне нужны те, кто сможет облегчить эту нескончаемую работу и разделит со мной часть судьбоносных свитков.» Из-под опущенных ресниц выкатилась слезинка безысходности и побежала по щеке богини. Лунный луч коснулся маленькой капельки, и та заискрилась серебристым светом. Камынчжан стало щекотно и она смахнула натруженными пальцами непрошенную влагу с лица. Переливающаяся мерцающими серебряными искрами слеза упала в тушечницу. Остатки туши поглотили в себе каплю, вышедшую из глаз Камынчжан, и она исчезла в недрах судьбоносных чернил. Все замерло в комнате Богини Судьбы. Но уже спустя мгновение тушь начала искриться и переливаться тем самым серебряным светом, которым одарила слезинку луна. Черная, искрящаяся тушь вдруг вспенилась и забурлила кипящим котлом. Богиня судьбы удивившись отпрянула и было, потянула руку к тушечнице, чтобы рассмотреть поближе, но та взмыла вверх и черная, искрящаяся, бурлящая лужица застыла в воздухе. Камынчжан недоумевающе смотрела на то, как черная клякса из туши то растягивается длинной полосой, то сжимается обратно, принимая причудливые формы. Лунный луч снова заглянул в окно богини и коснулся внезапно ожившей туши. Черный светящийся комок застыл. Но как только луч исчез он снова пришел в движение и начал расти. Тушь росла и меняла формы до тех пор, пока, не приняв человеческие очертания, не застыла перед Камынчжан. Луна вновь заглянула в окно и коснулась серебряным лучом человека из туши и черный цвет, осыпался, словно старая, облупившаяся краска с листа рисовой бумаги. Перед изумленной Богиней Судьбы предстал черноволосый, белокожий молодой мужчина, на вид лет двадцати. Бледные губы были безмолвны, а глаза сомкнуты. Присмотревшись к юноше, Камынчжан обнаружила, что тот не дышал. Родившееся в присутствии богини тело безжизненно висело в воздухе словно глиняная болванка, ожидая, когда к ней прикоснутся руки мастера. Камынчжан быстро сообразила, что нужно делать. Она подошла к человеку из чернил, кончиками пальцев коснулась его пухлых губ, приоткрыла его рот и вдохнула в висевшее в воздухе тело жизнь, поделившись с ним своей божественной силой. Серебряный свет, подаренный луной, пробежался по телу. Юноша втянул носом воздух и открыл глаза. Полная луна заглянула в окно Камынчжан, будто хотела проверить что получилось с помощью ее серебряного света, бросила последний тонкий луч на юношу и тот опустился на дощатый пол библиотеки. — Вот и славно, будет мне помощник, — пробормотала Богиня Судьбы и бросила взгляд на луну. На мгновение ей показалось, что небесное светило согласно кивнуло. Но уже через мгновение луна скрылась за темными тучами и Камынчжан перевела взгляд на стоявшего перед ней обнаженного юношу. — Так не пойдет, — осуждающе покачала головой Камынчжан и подошла к столу. Среди исписанный свитков она отыскала клочок рисовой бумаги, взяла в руки кисть и потянулась к тушечнице. Но внутри не обнаружилось ни капли — все ушло на создание лунного чуда. Недовольно крякнув, Камынчжан взяла брусок сухой туши и принялась растирать его. — Госпожа… — раздался за спиной богини приятный мужской голос, отчего она невольно вздрогнула. Повернулась к говорившему и посмотрела на юношу. — Позвольте мне помочь. Давайте я разотру тушь. Он протянул руку в сторону стола и хотел сделать шаг, но испуг, появившийся на лице богини остановил его. Та затрясла головой и предупреждающе вытянула ладонь вперед: — Не надо! Я сама! Юноша покорно замер и остался ждать на месте. Быстро справившись с тушью, Камынчжан капнула немного воды в тушечницу и развела чернила. Обмакнула кисть и быстрыми, легкими движениями нарисовала на листе ханбок и хва. Затем она взяла лист бумаги в руки, поднесла ко тру и тихонечко дунула на него и на пол, прямо под ноги юноши упали не нарисованные, а из настоящей ткани ханбок и хва. — Одевайся! — Приказала ему богиня и деликатно отвернулась. Молодой человек послушно подобрал с пола одежду и принялся натягивать ее на себя. — Надо дать тебе имя… — Задумчиво произнесла Камынчжан и потерла перепачканными тушью пальцами подбородок. — Как бы тебя назвать?.. — Я помню серебряный свет, когда был тушью, — отозвался за спиной юноша. — Верно, с серебряных лучей луны все и началось, — согласилась Богиня Судьбы. — Госпожа, я уже оделся, вы можете повернуться ко мне, — почтительно произнес человек, который всего несколько минут назад был чернилами Камынчжан. Богиня повернулась и с любопытством посмотрела на своего будущего помощника. — Очевидно, луна проявила к моим чернилам большую благосклонность, раз создала тебя таким красивым, — юноша и, правда, был хорош собой. — Ты похож на ангела. Назову-ка я тебя До Ун, что значит серебряный ангел. Я думаю это достойное имя для того, что будет писать в книге жизней судьбы людей. Как считаешь? — Я сочту любое имя достойным, которое вы мне подарите, госпожа, — ответил юноша и почтительно наклонился перед богиней. — Значит, буду звать тебя До Ун, — кивнула Камынчжан и жестом показала ему подойти. — А теперь я буду учить тебя записывать судьбу человека в книгу его жизни. Нужно будет расписать его жизнь с рождения до самой смерти. — Да, госпожа, — ответил До Ун и взял из рук богини кисть. — Хвала матушке-луне за то, что создала мне помощника. Видимо, боги сжалились надо мной и оживили чернила судьбы, чтобы я успевала записывать судьбы всех вновь рождающихся людей. Хвала богам, теперь моя ноша будет не так тяжела. А теперь, съешь ттоккук, чтобы жизнь твоя длилась как можно дольше, — она протянула До Уну миску с давно остывшим супом. — Он хоть и холодный, но волшебных действий своих не утратил. Здесь, на небесах, миска с рисовыми клецками, съеденная в новогоднюю ночь продлевает жизнь не на год, а на столетия. Довольная помощью богов и луны Камынчжан посвятила До Уна во все тонкости своей работы. Юноша быстро научился и взял половину свитков с судьбами людей на себя. Поначалу, его помощь значительно облегчала жизнь Богини Судьбы, но спустя несколько столетий уже вдвоем они перестали справляться и успевать. Смертные поднаторели в области медицины и стали лучше лечить людей. Дети перестали умирать в младенчестве, а взрослые быстрее выздоравливали от болячек, от которых раньше умирали. А это значило, что жизни их были длиннее чем раньше, и очень многие умирали от старости. И Камынчжан с До Уном теперь надо было писать длиннющие свитки с судьбами людей. Не то что раньше: появился на свет младенец, прожил три месяца, подхватил болезнь и умер. И свиток его жизни получался очень коротким. И работы у судьбоносных писателей прибавилось — жизнь людей хоть и не такая длинная как у бессмертных, но даже семь-восемь десятков лет каждому успеть написать постараться надо. И Богиня Судьбы снова задумалась о помощниках. И снова боги услышали ее. И дали ей не одного, а шесть Чернил Судьбы, под стать До Уну, чтобы они могли успевать и у Богини отдых был. Теперь в рабочем кабинете Камынчжан стало многолюдно и шумно — невозможно сосредоточиться. Подумала Богиня, да и решила Чернила Судьбы на землю к людям отправить и там заполнять книги жизней. — Идите и живите среди людей. Притворитесь ими, но сути своей никому не раскрывайте. Смертные не любят тех, кто похож на них, но человеком не является. Наблюдайте за ними, как они меняются, и вы меняйтесь вместе с ними. Каждые двадцать лет в другие города переезжайте — вы ведь не стареете. Люди это заметят и станут задавать вопросы. Не нужно вам внимание лишнее. Про людские страсти и чувства, о которых вы в своих свитках пишете — забудьте. Не доступны вам они. Не могут Чернила Судьбы полюбить человека, ибо вы — не люди! Приспосабливайтесь к их жизни, можете даже работать устроиться, чтобы у смертных вопросов не возникало на что вы живете и чем кормитесь. — Так нам и не надо есть, — попытался возразить кто-то из Чернил Судьбы, но Богиня взглядом остановила его болтовню. — Придется делать вид, что вам тоже надо есть. Люди без еды быстро умирают. Семь тугих шелковых мешочков, доверху наполненных золотыми монетами, легли на стол Камынчжан. — Это вам на первое время. Если закончатся — возвращайтесь сюда, я дам еще. Раз в месяц вы должны приходить в библиотеку и приносить свитки тех людей, которые уже покинули мир смертных. Остальные же, храните у себя и пишите в них с усердием. Пусть как можно больше людей проживет счастливую жизнь. Но не забывайте про их карму — что заработали в прошлой жизни, то получают в новой. И отправились Чернила Судьбы жить среди людей. До Ун поселился в Корее. И через несколько десятилетий инсценировал свою смерть, чтобы никто не заподозрил его в бессмертии. Он очень любил свое ремесло — писать судьбы в книге жизни, потому и работу выбирал в мире людей соответствующую. Он был писателем. А чтобы не выполнять двойную работу — днем писать книги для людей, а ночью их же судьбы в свитках записывать, этот хитрец записывал самые интересные жизни смертных в книги и продавал их. Очень быстро До Ун обретал популярность среди читателей. Кто-то даже узнавал себя в его книгах. Да и деньгами, благодаря такому ремеслу он был не обделен. Менялись столетия, а внешность До Уна оставалась такой, какой ее создали луна с Камынчжан. На вид ему было лет двадцать-двадцать пять. Многие девушки соблазнялись его красивой ангельской внешностью. Но До Ун оставался глух к девичьим сердцам и старался меньше с ними контактировать. Хотя, иногда не гнушался экспериментировать с какой-нибудь девицей, чтобы самому узнать, что чувствует человек, когда влюбляется. Он в каждом свитке пишет о любви, но сам ее познать так и не мог. Сколько не пробовал, влюбиться не получалось. Не могло его чернильное сердце познать человеческих чувств. Но писать о любви он продолжал и это у него получалось лучше всего. Так До Ун дожил до наших дней. Двадцать первое столетие перемахнуло за два десятка и он, в очередной раз, изобразив свою смерть покинул яркий Сеул и переехал в Пусан. Без дела он долго не сидел. Купил себе небольшую квартирку в районе Суёнгу, с окнами, выходившими на Алмазный мост и океан. Купил себе рабочий стол и новый лэптоп. Решил попробовать себя в новом деле и стал маньхвакой — писал сценарии для маньхв. Рисовать за годы жизни среди людей он так и не научился, поэтому рисовку создавал отдельно нанятый художник. Творили они под одним псевдонимом. Агентство заставило их подписать договор о неразглашении, чтобы читатели думали, что автор маньхв — это один человек. До Уна это вполне устраивало. А в случае фан-встреч можно и художника отправить — пусть он своим лицом светит. До Ун в тени оставался, не нужна ему популярность. За это от Камынчжан влететь может. Созданные совместно с талантливым художником маньхвы быстро нашли своего читателя и псевдоним Чернила Судьбы, который выбрал До Ун, быстро обрел популярность. Маньхвы сначала обретали бешенную популярность в веб-версии. А после их издавали в бумаге огромными тиражами, и они разлетались как горячие хоттоки с орехово-коричной начинкой. У автора под псевдонимом Чернила Судьбы появился свой фан-клуб, который скупал любой мерч, какой бы агентство не выпустило. Читатели требовали больше «стекла» в маньхвах. И с каждым новым сценарием он выбирал все более трагичные судьбы людей, чтобы радовать своих поклонников, а потом читать их восторженные отзывы на форумах. Так До Ун заразился каплей тщеславия, и он перестал жалеть тех, чьи судьбы были в его руках.

Завтра непременно взойдет солнце

«На Сеульском мосту самоубийц погасла подсветка. «Уже два часа ночи», — Ким Сури смотрит на экран телефона. Ставит ровно кроссовки у перил. Рядом кладет рюкзак с запиской внутри. На рюкзаке пришита бирка с именем «Ким Сури». Смотрит на надпись на перилах: «Завтра непременно взойдет солнце». Вздох: «Но только не для меня». Последний взгляд на луну. Бульк. Все.» До Ун отвел взгляд от монитора лэптопа и убрал дрожащие пальцы с клавиатуры. По щекам бежали ручейки слез. Эта маньхва далась ему не легко. Он долго собирался с мыслями, копил в себе душевные силы, чтобы сесть и написать финальную часть. Как автор маньхвы, он полюбил свою героиню и очень не хотел, чтобы она заканчивала жизнь в свои девятнадцать лет — вот так, спрыгнув с моста. Но как Чернила Судьбы, он обязан был записать в книге жизни так, как человек заслуживал, согласно деяниям, в прошлой жизни. Внутри До Уна все дрожало, словно он выпил целую склянку со змеиным ядом и теперь этот проник в его мозг, сердце и… возможно душу. У созданного из лунных чернил существа, который не являлся ни человеком, ни богом, скорее всего, не было души. Но то, что он сейчас испытывал, До Ун характеризовал как «болит душа». Он закрыл документ и встал из-за стола. На кухонном столе стоял графин с лимонной водой. До Ун взял стакан и принялся наливать воду. Руки по-прежнему дрожали и часть воды пролилась мимо стакана. Он тихо выругался, оторвал от рулона несколько бумажных полотенец и принялся вытирать воду. Наконец, убрав лишнюю жидкость со столешницы, он взял стакан и подошел к огромному витражному окну. В ночной мгле разными цветами светился Алмазный мост. Наблюдая за тем, как меняются цвета, До Ун вел войну с собственными мыслями: «А может, переписать финал и дать Ким Сури достойную жизнь без издевательств в школе и давления родителей? Пусть поступит в свой медицинский, стане врачом и спасая сотни жизней каждый день, отработает свою карму?» «Если Камынчжан об этом узнает — она меня растворит в своей чернильнице, как уже грозилась десятки раз», — возразил сам себе До Ун. «Да пока она разберет свиток с судьбой этой девочки, Ким Сури уже состарится!» «Тогда Камынчжан накажет еще сильнее…» «К тому же, читатели маньхвы хотят сильных эмоциональных историй. Они требуют больше стекла. Что ж, хотели стекла — получайте! Я принес вам в жертву мою несчастную Сури. Так отплатите же мне неугасаемой читательской любовью». Решение принято. До Ун судорожно вздохнул. В руках он все еще держал стакан. Маньхвака в три глотка расправился с водой, шумно выдохнул и прикрыл глаза. В голове промелькнул образ девятнадцатилетней школьницы, которая на кануне дня своего рождения прыгает с высокого моста. До Ун потряс головой, чтобы отогнать от себя этот прилипчивый образ. По крайней мере, теперь с чистой совестью можно отправить менеджеру сценарий с финалом маньхвы. Он взглянул на циферблат электронных часов, который высвечивался на колонке Marshall: «23:45». — Пора, — сказал сам себе До Ун. Маньхвака вернул опустевший стакан на столешницу и вернулся к лэптопу. Открыл почту и в два клика отправил файл менеджеру с законченной маньхвой, которую назвал «Завтра непременно взойдет солнце». Уже завтра ее перешлют художнику и тот начнет отрисовывать фреймы. До Ун провел рукой над рабочим столом и на его поверхности появился свиток из рисовой бумаги — такой, который делали еще с древнейших времен. — Прощай, малышка Ким Сури. Я бы очень хотел помочь тебе, но как видишь, обстоятельства против тебя. Богиня Судьбы уничтожит меня, если попытаюсь тебе помочь. А мне хочется еще пожить среди людей. Сейчас я известный и любимый тысячами поклонниками маньхвака с большими гонорарами. Сложно отказаться от такой жизни. Он еще немного покрутил свиток в руках. Внутри всколыхнулось прежнее болезненное чувство, одолевавшее его, когда была поставлена финальная точка в маньхве. В голову закрался червь сомнений. До Ун снова взмахнул рукой и на столе появились тушечница с кистью. Рука потянулась к ним.

Эпоха Чосон

1409 год

Я был первым, самым лучшим и от того самым любимым помощником Богини Судьбы, которых она создала из собственных чернил. Именно на меня Камынчжан возложила миссию писать судьбы корейских ванов. Я старался жить поблизости с императорским дворцом чтобы лично наблюдать за тем, как живут члены императорской семьи. А заодно проверял как сбываются мои записи в их книгах судеб. Когда на престол взошел Ли Банвон, будущий Тхэджон, я отправился во дворец, чтобы сдать экзамен на государственную службу. Мне было скучно жить вне стен дворца и вести уединенную жизнь. Роль придворного историка тогда казалась мне забавной и увлекательной — легко вести записи всех действий императорской семьи, когда ты уже знаешь все наперед. Ведь я сам прописывал их судьбы, согласно деяниям в их прошлых жизнях. Экзамен я сдал блестяще и получил заветную красную табличку с моим именем и результатами экзамена, дающую право на вход во дворец. Меня направили в Чхунчхугвон — павильон, где обитали историки страны. Я был новичком поэтому меня назначили писать сиджонги в восточном дворце тонгуне — дворце наследника короля. Это был красивый, просторный павильон на берегу озера, который назывался Вольги «Пруд, освещенный лунным светом». Если бы знал тогда, чем обернется для меня это назначение, я бы сто раз подумал, прежде чем сдавать кваго и вообще вмешиваться в то, что предначертано судьбой. Наследный принц Ли До только недавно получил свой титул и только переехал в тонгун. Это противоречило дворцовым правилам, поскольку До был лишь третьим принцем короля Тхэджона. А это значило, что в очереди на наследование престола стоял первенец Яннён, за ним шел средний сын Хёрён, а о наследовании престола третьим принцем Ли До не могло быть и речи. Поначалу все шло так, как и должно быть в императорской семье. Наследным принцем был назначен первый сын Яннён. Каждое утро в его покои приходил соёнгван — наставник Ким Ква и уговаривал заняться соён (сидение над книгами). Но наследному принцу по нраву было больше стрелять из лука, нежели склоняться над книгами. Уговорить Яннёна сесть за «Канон сыновьей почтительности» — главный учебник наследных принцев, обучающий принципам конфуцианства, для наставника было непосильным трудом. К приходу Ким Ква наследник все еще нежился в постели и не редко приказывал своему помощнику-евнуху не впускать учителя в свои покои. Если же наставнику удавалось проникнуть внутрь, в него обычно летел первый попавшийся под руку предмет. Утро в Чосоне начиналось в четыре утра. Дворцовые колокола в павильоне с водяными часами звонили тридцать три раза, извещая подданных о том, что ван объявляет официальное начало дня. Каждый из тридцати трех ударов колокола воплощал одну из тридцати трех буддийских божественных сфер, составляющих Вселенную. Так правитель Чосона благословлял своих подданных на новый день. В пять утра наследный принц, согласно дворцовому этикету, должен был явиться в павильон родителя, чтобы выказать ему свое сыновнее почтение. Эту процедуру Яннён за редким исключением пропускал, вызывая недовольство отца. Естественно, в первую очередь в непочтительности наследного принца обвиняли наставника. Ведь это он не справляется с задачей воспитания и обучения наследника и не в силах привить ему любовь к знаниям. Пока Ким Ква получал выговоры от недовольных вана и его супруги, Яннён пристрастился к охоте. И часто звал с собой среднего брата принца Хёрёна. Тот хоть и был слаб духом и даже труслив, но пристрастие Великого принца разделял охотно, несмотря на то, что предпочитал проводить время беседуя с буддийскими монахами. Обитатели дворца считали среднего принца чудаковатым и даже блаженным, но не осмеливались высказывать ему это в лицо. Третий сын Тхэджона был полной противоположностью старших братьев. Каждый день в пять утра он неизменно являлся в покои родителей, чтобы выказать им свое сыновнее почтение. Дни напролет юный До проводил за книгами. Знал наизусть не только «Канон сыновней почтительности», «Записи о ритуале», «Чжоуский этикет», так же любил искусства, изучал каллиграфию, играл на каягыме. Ван Тхэджон любил задержать возле себя младшего сына и побеседовать с ним о принципах даосизма. На любой вопрос десятилетний мальчик находил не просто вразумительный, а скорее мудрый ответ. Третий принц был не по годам умен и вызывал у строгого отца искреннее восхищение. Часто Тхэджон наведывался во дворец Часондан, где жили наследники, чтобы лично понаблюдать за тем, как занимается Ли До. Ему нравилось как сын отвечает на вопросы наставника. — Я кажется, знаю почему простолюдины не грамотны и не хотят учить иероглифы, чтобы научиться читать и узнать о конфуцианстве больше, — сказал как-то До во время занятий каллиграфии. — И в чем же причина их нежелания учить иероглифы? — усмехнувшись поинтересовался Тхэджон. — Когда я был помладше, всегда удивлялся многообразному звучанию китайских иероглифов. Понять их было очень сложно. Я много времени провел изучая их. Долгие дни проводил в окружении тетрадей и свитков, чтобы, наконец, все запомнить и вникнуть в ритм этих звуков. Я думал только об этом и у меня не было необходимости размышлять о том, как и где заработать миску риса, чтобы быть сытым и не умереть от голода. Мне все приносят слуги, я не думаю о том, как раздобыть еду. У наших подданных нет такой возможности. От восхода до заката они работают, чтобы прокормить себя и свои семьи. Где им взять столько времени на осмысление всех тонкостей каллиграфии и изучение значения иероглифов. Поэтому они предпочитают оставаться безграмотными. Я часто размышляю о том, что если создать особую систему, которая поможет единообразному чтению иероглифов, а то и вовсе упростить их, то людям будет намного легче выучиться читать. — Вы слишком великодушны, третий принц, — обменявшись восхищенными взглядами с Тхэджоном, пряча за рукавом улыбку сказал наставник. — Я обязательно займусь этим, когда вырасту, — произнес До, не отрывая кисти от бумаги. — Ты был бы очень хорошим и чутким правителем, — задумчиво потеребил бороду ван. — Занимайся, сын, не буду тебя отвлекать. Тхэджон вышел погруженный в свои мысли, оставив мальчика наедине с наставником. Все это я прочитал в записях предыдущего историка — хотел лично убедиться в том, что линия судьбы не отклоняется от того, что было записано мной в книге жизни Ли До. Тем временем, наследный принц Яннён вместо учебы предпочитал развлечения и пристрастился к алкоголю. Он напивался до беспамятства и вел себя не подобающим принцу образом, все больше и больше разочаровывая, и раздражая Тхэджона. С каждым днем выходки наследного принца становилось терпеть все труднее. Как-то утром одна придворная дама, которая жила во дворце, прогуливалась со своей маленькой собачкой в саду. В это же время, не протрезвевший с ночи Яннён решил отправиться на охоту. Он увидел прогуливавшуюся неподалеку даму и решил подойти к ней. На руке наследного принца сидел охотничий сокол в специальной шапочке на голове. Принц решил покрасоваться перед придворной дамой и продемонстрировать сидевшую на кожаной перчатке натренированную птицу. — Смотрите, как высоко сокол может взлететь! Даже высоко в небе он способен заметить даже маленькую мышку на земле. Он тут же камнем бросится вниз и захватит ее. Этот сокол всю свою добычу приносит мне, своему хозяину. «Потому что я — будущий хозяин всего, что находится здесь», — сказав это, Яннён снял шапочку с сокола и разжал пальцы и птица тут же взмыла в небо. Придворная дама и Яннён взглядом проводили сокола, пока тот не превратился в крошечную точку в небе. — Действительно, соколы летают высоко, — дама была хорошо воспитана и тщательно скрывала свое презрение к пьяному принцу. — Он всегда возвращается ко мне с добычей, — Яннён горделиво выпятил грудь и начал бесцеремонно разглядывать даму, отчего у той щеки окрасились в пурпурный цвет. — Я прошу извинить меня, первый принц, мне пора идти, — дама почтительно склонила голову перед Яннёном, как того требовал этикет, но тот не хотел отпускать ее и схватил за локоть. — Вам непременно нужно дождаться возвращения сокола. Я подарю вам его добычу! — Я благодарна вашему желанию сделать мне подарок, но я боюсь мертвых зверушек, они вызывают у меня отвращение, — придворная дама попыталась высвободиться из цепких рук принца. Воздух пронзил отчаянный, режущий слух собачий визг. У ног дамы мелькнула темная тень и тут же острой стрелой взлетело вверх. Испуганная дама вскрикнула и отскочила в сторону, озираясь по сторонам. Её любимая собачка исчезла. Принц убрал руку от дамы и рассеянно смотрел в небо. — Чиии-в, — раздался в воздухе соколиный клич. Яннён вытянул перед собой руку в перчатке. Спустя пару мгновений на руку принца сел сокол, а к его ногам упала тушка растерзанной собачонки. Дама вскрикнула в ужасе и убежала прочь, обливаясь слезами. Новость об этом происшествии разлетелась очень быстро. Ван Тхэджон был в генве. Придворная дама не выдержала пережитого шока и слегла в горячке и не вставала с постели три дня. Чтобы загладить вину и как-то смягчить проступок наследного принца, Тхэджон подарил даме щенка той же породы, что и убиенная соколом собачка, и осыпал подарками. Ван пообещал, что Яннён лично нанесет визит оскорбленной даме и извинится перед ней. Но та, узнав о предстоящем посещении наследного принца, в ужасе задрожала и умоляла не допускать его к ней. Скандал кое-как уладили, придворная дама осталась удовлетворена роскошными подарками и щенком. Разгневанный недостойным поведением сына Тхэджон запретил ему появляться ему на глаза и несколько месяцев не желал видеть сына. Казалось, первый принц на время притих и о его выходках не было ничего слышно. Разочарованный в старшем отпрыске отец, все чаще искал утешения во дворце, который назывался «Дом, лелеют добродетель». Он с удовольствием следил за тем, как младший принц До усердно тянется к знаниям. Второй принц, Хёрён так же не попадался императору на глаза. Он все больше ударялся в молитвы и походил на буддийского монаха. Однако время от времени он присоединялся к шумным попойкам первого принца. Яннён видел опасную тягу отца к младшему брату и пытался найти путь, чтобы вернуть себе расположение Тхэджона. Он сидел в тонгуне тихо, лишний, раз не напоминая о себе. Терпеливо выжидал пока император не сменит гнев на милость и не позволит ему снова появляться в главном дворце. Но месяц сменялся другим, а Тхэджон все не желал видеть наследного принца. После шести месяцев ожиданий терпеливому ожиданию отцовской милости пришел конец. Это было похоже на гром среди ясного, безоблачного летнего неба. Тхэджон устроил императорский прием во дворце честь своего дня рождения. Были приглашены все знатные гости, однако, Яннён приглашен не был. Он явился сам, когда солнце закатилось за гору и землю накрыли сумерки. Двери дворца с грохотом раскрылись и в зал ввалился еле державшийся на ногах наследный принц. Шатающейся походкой он подошел к трону, посмотрел в лицо Тхэджону и рухнул ему в ноги. О, нет, это не был жест расскаивания — наследный принц был настолько пьян, что собственные ноги были не в силах удержать его. С гримасой отвращения отец пнул пьянчугу и тот кубарем скатился по ступенькам вниз. От подобной встряски Яннёна начало тошнить, и он не нашел ничего лучше, как опорожнить свой желудок в миску одного из советников. Он подполз к нему на четвереньках и выблевал все, чем закусывал вино. Надо отдать должное советнику — его лицо не дрогнуло, и он остался сидеть с невозмутимым спокойствием, время от времени бросая взгляды на Тхэджона. — Вон отсюда! — оглушающее эхо разнесло крик вана по залу. — Так вы продолжаете гневаться на меня, отец? — заплетающимся языком, вторя отцу, громко спросил Яннён. — Вот уже шесть месяцев я стараюсь не огорчать ваше величество и веду себя тихо, но вы все не зовете меня к себе. Неужели вы перестали любить меня, своего наследника? Неужели ваше сердце молчит? Глаза Тхэджона стали цвета вишни, а лицо окаменело, но он продолжал хранить безмолвие. — Или же ваше величество питает нежные чувства к третьему принцу? Я же знаю, что вы каждый день видитесь с ним и даже приглашаете на советы к себе во дворец. Чем этот сопляк заслужил вашу любовь? Чем он лучше меня? — Во-он! — гаркнул Тхэджон. Губы его побелели. Он сжал кулаки и спрятал их под широкими рукавами. — Признайся, отец, ты правда, все эти месяцы не хотел видеть меня и не капли не скучал? Я стал противен тебе? — произнося это, Яннён приспустил штаны, вызволил на свет то, что приличные, воспитанные люди обычно скрывают от чужих глаз и прилюдно помочился в миску одного из сидящих гостей. Принца шатало из стороны в сторону, словно камыш на ветру, но он, прищурив один глаз, не пролив ни капли мимо, метко наполнил тарелку гостя до краев своей мечей. — Я сказал, убирайся! Тхэджон поднялся с трона и в два шага оказался рядом с сыном. Раскрасневшийся, с трясущимися губами, он пнул принца так, что тот отлетел на несколько метров и ударился головой о пол. Алая лужица медленно растекалась по каменным плитам, пока Яннён, корчась от боли пытался подняться. — вынесите ЭТО отсюда, — ван пальцем указал страже на лежащего на полу принца и вернулся на трон. Праздник на приготовление которого ушло несколько недель был испорчен. Надо ли говорить, что на следующе утро состоялся совет и вся придворная знать единогласно подала прошение Тхэджону, лишить Яннёна титула наследного принца и отдать его Ли До, в обход второго принца, так как тот так же не вызывал уважения и доверия у народа. Решение ван принял молниеносно. В тот же день Яннёну было приказано покинуть тонгун — в него должен заселиться третий принц До. Лишенному титула принцу рекомендовано было переехать во дворец ко второму принцу. Великим принц Ли До стал наследником трона. И вскоре в его жизни появился я — Пак До Ун — Чернила судьбы, созданный самой богиней Камынчжан. Я быстро сблизился с принцем. Следовал за ним во время его прогулок вдоль пруда, присутствовал во время занятий с наставниками, вместе с До наблюдал за звездами — юный принц активно интересовался астрономией. Мальчик был добрый и искренний и я не заметил как привязался к нему. Несмотря на разницу в возрасте, мы подружились с будущим ваном. Историки не жили во дворце. На ночь мы отправлялись по домам. Но и тут наш рабочий день не заканчивался. По возвращению домой историку полагалось вести личный дневник, куда следовало записывать свои впечатления и эмоции после увиденного во дворце. Мой дневник был наполнен чувством восхищения и любви к этому не по годам умному, справедливому и искреннему ребенку. Уже тогда в нем считывались задатки поистине великого императора. К моему сожалению, Ли До не суждено было стать следующим корейским ваном. Я сам написал его судьбу, когда До родился и знал, что ждет его впереди. Чем ближе становился тот страшный день, тем меньше мне хотелось, чтобы написанное мною сбылось. В прошлой жизни Ли До совершил проступок, благодаря которому, будучи праведником в новой жизни, он должен был погибнуть от руки собственного брата. В книге жизни Ли До ждала скорая смерть. Одним утром старшие братья Яннён и Хёрён должны были прийти во дворец наследного принца, чтобы выказать ему братское почтение. Старший принц, лишенный титула, сказал, что пришел примириться с До и не таит злобы на младшего брата. Он смирился с тем, что не станет следующим императором и готов склонить голову перед новым наследным принцем и поклялся в будущем во всем помогать брату, стать его правой рукой. Хёрён смущенно вторил ему и заверил, что каждый день в храме молится о благополучии младшего братца. За этим следовала сцена примирения. Яннён пригласил До на охоту, пообещав научить того стрелять из лука. Не в силах противостоять напору старших братьев, и чтобы укрепить братские узы, наследный принц согласился. Те не стали долго ждать, приготовленные заранее кони ждали у Ханинимун — восточных Ворот Растущего Благоволения. Братья воспользовались моментом, когда у До был час отдыха и он был предоставлен самому себе. Никого рядом не было и помешать им никто не смог бы. Сев на коней три принца отправились в лес, захватив с собой луки и стрелы. Их не было весь день. Двор переполошился, узнав, что наследный принц отправился на охоту вместе со своими непутевыми старшими братьями. Ближе к вечеру во дворец вернулись только два всадника. Бездыханное, пронзенное стрелой тело третьего было привязано к лошади. — Это был несчастный случай. Наследный принц был неосторожен. Его лошадь неожиданное взбесилась и понеслась прочь в тот момент, когда принц Хёрён выпустил стрелу в оленя. Смерть настигла не той цели и пронзила грудь нашего любимого братца До вместо оленя. — Такое принесли с собой объяснение старшие принцы. В будущем, Яннён добился своего и все-таки стал ваном, подвинув с трона отца. Ему старший сын приготовил отравленную иглу. Привязавшись к юному Ли До, мое сердце не хотело допустить такого конца для великого принца. В ночь, перед страшными событиями меня разрывало на части. Я не знаю, есть ли у меня душа и сердце, ведь я не человек, но если бы они у меня были, то покрылись бы кровоточащими ранами. Так больно было осознавать, что мой юный друг завтра должен погибнуть от рук кровных братьев. Я метался по комнате всю ночь, пытаясь решить, как помочь Ли До. К утру я решился совершить страшное преступление. Взял его книгу жизни и изменил конец. Ли До не убьют старшие братья и он станет великим ваном. Судьбы старших братьев я тоже изменил — Тхэджон все-таки выгонит их из дворца и лишит их своего отцовского благоволения. Яннён так и закончит жизнь пьяницей с единственной страстью в его жизни — охотой. Хёрён же станет монахом и будет скитаться в горах, пока однажды, не найдет свой конец. Утром я отправился во дворец и провел счастливый день рядом с наследным принцем. Ничего из того, что затеяли старшие братья не произошло и наследный принц остался жив. Это был обычный, ничем не примечательный день для него. Но не для меня. Я еще не знал, что вижу Ли До в последний раз. Окрыленный счастливыми событиями вышел из дворца и направился домой, я наткнулся на разъяренную Камынчжан. Она поджидала у ворот моего дома. Пламя ярости полыхало в глазах Богини Судьбы. Привычно мягкие черты ее лица исказил гнев, между бровями пролегла глубокая, похожая на русло реки, складка. На мгновение я усомнился в том, что передо мной стоит та самая добрая и мудрая Камынчжан, которую знал до сего момента. Я даже склонить голову в приветствии перед ней не успел, как оказался на берегу реки Наха — реки забвения — у горы Страха, лежащим на острых камнях, которые больно врезались в тело. Я было попытался встать, но нога Богини Судьбы плотно прижимала мое несчастное тело к земле, усыпанной острыми как нож осколками камней. — Как ты посмел? — прогремела Камынчжан. Я никогда не слышал, чтобы она повышала голос. А теперь он разносился громким эхом, заглушая ворчание бурных вод реки Наха. Очевидно, она уже знала обо всем, поэтому я не стал отпираться и решил покорно принять свою судьбу. — Ты осмелился пойти против Колеса Сансары, против законов кармы? Как ты, ничтожные чернила, посмел переписать книгу жизни того, чья жизнь, согласно его деяниям в прошлой жизни должна была оборваться сегодня?! Отвечай! — Камынчжан склонила надо мной перекошенное гневом лицо и сильнее надавила на мое тело ногой, отчего камни острие камней прорвали мой ханбок и, не выдержав, я взвыл от боли. — Простите меня, богиня. Я решил, что так будет лучше для всех. Не только для юного Ли До, но и для всего Чосона. Он способен привести страну к процветанию, в то время как Яннён, довел бы страну до разорения и ввел бы во мрак. Чосонские ваны платили бы дань не только Китаю, но и Японии. А с Ли До страна избежит всего этого. Жгучая боль молнией пронзила мою щеку. Кожа горела, я почувствовал, как по лицу бежит теплая струйка. Я приложил ладонь к больному месту и недоуменно посмотрел на Богиню Судьбы. Та потирала запястье. Ладонь ее покраснела и богиня зашипела. Эта пощечина принесла боль не только мне, но и той, что нанесла удар. — Да как ты посмел решать судьбу страны, кто наделил тебя таким правом? Отвечай! — Камынчжан потрясла запястьем, смахивая боль. — Моя госпожа, простите меня за мое своеволие… — я хотел ей объяснить, рассказать о том, какой хороший, достойный продолжить жизнь дальше этот маленький мальчик, с которым, согласно книге жизни, должны были сегодня жестоко расправиться старшие братья, но она даже слушать меня не стала. — Каким бы он ни был идеальным, будь хоть самим подобием Будды, он заслужил эту смерть, — слегка, совсем на чуть-чуть, она смягчила свой голос. — Ты не должен был привязываться к нему и тем более, не имел права переписывать его судьбу в книге жизней. Ты изменил жизнь не только этого принца, но и жизнь всей страны. Кто ты такой, чтобы вершить подобное? Даже я, Великая Богиня Судьбы не имею права удалять написанное и переписывать чью-то жизнь. А ты, жалкая клякса, решил, что подобен богу? Давление ее ноги ослабло, и мне наконец, удалось выбраться из-под карающей ступни. Я тут же встал на колени и распростерся перед ней на земле. — Умоляю простить меня, моя создательница. Я лишь хотел как лучше, желал, чтобы было хорошо всем. Ли До не заслуживает смерти, он станет великим ваном. Но я осознаю свой грех и раскаиваюсь в этом. Я заслужил наказание и готов понести его. На самом деле я ни капли не раскаивался и продолжать верить в то, что все сделал правильно. Я любил этого не по годам мудрого мальчика и искренне желал, чтобы он оставил благостный след в истории своей страны. Очевидно, богиня почувствовала мою фальшь, и я оказался закованный цепями среди камней возле страшной реки Наха, к которой приходят искупать грехи умершие души. — Я предупреждала тебя о том, что сотру тебя в чернильный порошок, если ты когда-нибудь посмеешь изменить чью-то судьбу. Если бы ты знал, как разгневались боги, узнав о твоей проделке, — голос Камынчжан потеплел и стал мягче. — Я еле уговорила их не уничтожать молнией наследного принца и оставить все как есть. Боги почитали твою писанину, которую ты намудрил в книге жизни Ли До и решили, что такой ход событий вполне подойдет для истории Чосон. И если бы ты не был моим любимым помощником, который столетиями верно служил меня и никогда, до сегодняшнего дня не подводил, то ты превратился бы в пыль сразу, как только бы оказался за воротами дворца. — Благодарю вас, моя госпожа! — мое сердце ликовало: боги подарили жизнь Ли До и он все-таки будет управлять страной. — Но не спеши радоваться. Твоя участь сейчас не завидна, — с ноткой стали в голосе сказала Богиня Судьбы. — Ровно сто лет ты будешь находиться здесь под присмотром Дацуэба — хранительницы реки Наха. Она вместе с безмолвным стариком Кэнэо снимает с грешников одежду и развешивает ее на ветвях дерева Ыйрёнсу, чтобы измерить вес их грехов. И если некоторые хитрецы приходят к ней без одеяний, то сдирает с них кожу. Она сдерет ее и с тебя, если вдруг попытаешься сбежать, или как-то облегчить свои страдания, коих у тебя будет много. Каждый день, прикованный цепями к камням ты будешь продолжать помогать мне писать судьбы людей, в то время как молнии изо дня в день будут бить тебя, разрушая чернильное тело. По истечению ста лет, ты будешь отпущен и вернешься ко мне за определением твоей дальнейшей судьбы. И уж поверь мне, ты больше никогда и близко не сможешь подойти к судьбоносным свиткам императорской семьи. На эту должность я назначу более послушного помощника, который никогда не осмелится переписать чью-то жизнь. Камынчжан исчезла, оставив меня под присмотром ужасной уродливой старухи. Одного взгляда на нее у живого человека кровь стыла бы в жилах. Мертвых же она приводила в трепет и ужас. Со мной же, Доцуэба не обмолвилась ни словом за все сто лет, что я провел у реки Наха, корчась от боли после каждого удара молнии. Она лишь зловеще ухмылялась, когда я вскрикивал от боли после нестерпимо болючих ударов, которые посыпались на мою спину сразу после того, как меня покинула любимая Богиня Судьбы. И все это время я должен был, не выпуская кисти из рук писать чьи-то жизни. Удары молний прекращались лишь после наступления темноты, чтобы ночью я мог восстановиться и вытерпеть наказание следующего дня. Все мое тело болело и гудело так, как гудит зимний ветер под черепичной крышей. За ночь я не успевал отдохнуть и просыпался, ощущая себя разбитым глиняным горшком. К утру, когда первый солнечный луч выглядывал из-за вершины горы, я просыпался от нового удара молний, а возле меня уже лежали новые свитки, в которых я должен был записать чью-то судьбу. Так я просуществовал сто лет. По одну сторону реки Наха сидел я, побиваемый молнией, а по другую — Дацуэба. Каждый из нас молча выполнял свою работу. Я писал в своих свитках, а в перерывах между ударами молний наблюдал как уродливая хранительница реки Наха сдирала одежду с тех, чьи судьбы были написаны моей рукой и направляла их в загробный мир к десяти королям ада. Я все мечтал, что однажды к реке придёт сам Ли До, чтобы в последний раз взглянуть на него. Увидеть каким он стал и проститься с этим чудесным человеком, чью судьбу я когда-то изменил в лучшую сторону, но так и не дождался. Очевидно, когда пришел его недолгий человеческий срок, Ли До сразу попал в рай и избежал адского испытания десяти королей загробного мира Сиван. Те нестерпимо долгих сто лет казались вечностью. Но пришло время и когда я уже отчаялся, моему наказанию пришел конец. Молнии вдруг перестали хлестать мое истерзанное тело, цепи, сковывавшие меня, спали и я, не успев понять, что происходи оказался в рабочем кабинете Камынчжан. Она сурово посмотрела на меня и покачала головой. — Надеюсь, ты усвоил урок и больше не разочаруешь меня. Другого шанса у тебя не будет. Еще раз самовольно изменишь чью-то судьбу, каким бы прекрасным он ни был, я сотру тебя в порошок и обращу обратно в чернила. Напишу тобой самую отвратительную и ужасную судьбу какого-нибудь убийцы и злодея. Ты меня понял? — Я больше не подведу вас, Госпожа, будьте спокойны. Я навсегда запомнил те напененные нестерпимой болью сто лет, проведенных на реке Наха. — Это был хороший урок для тебя, — Камынчжан бросила взгляд на мое израненное тело. Раны, оставшиеся после бесчисленных ударов молний, не заживали и продолжали кровоточить. Богиня судьбы отвернулась от меня, но я успел заметить ее сочувственный взгляд. — Постой здесь, я принесу тебе отвар. Богиня вышла, а я остался покорно ждать ее возвращения, боясь пошевелиться, испытывая при этом большую неловкость, поскольку за время, проведенное у порога ада, моя одежда истлела и зияла обуглившимися дырами, оставшимися после молний. Хотелось уже отправиться в какое-нибудь новое жилище среди людей и отлежаться там, чтобы восстановить силы и обзавестись новой одеждой. То ли от того, что на протяжении ста лет я сидел прикованный цепями, не имея возможности вставать и ходить, то ли от того, что непрерывно был бит молниями, я испытывал сильную дрожь в ногах и готов был свалиться на пол. Меня шатало и знобило, будто я накануне всю ночь пил макколли, а теперь расплачиваюсь за это. — Вот, выпей этот отвар, он поможет затянуться твоим ранам и восстановит силы, — протянула мне дымящуюся в миске темную, пахнувшую травами жижу. Я взял из рук Камынчжан отвар и, не желая больше разочаровывать богиню, выпил залпом обжигающий, нестерпимо горький напиток. Сделав последний глоток, я почувствовал, что силы наполняют меня. Исчезла усталость, унялась дрожь в ногах, а раны одна за другой затянулись, оставив после себя лишь несколько длинных, похожих на ветки деревьев шрамов на спине. — Ну, теперь другое дело, — удовлетворенно сказала Камынчжан. Голос ее потеплел и приобрел прежние добрые нотки. — А знаешь, боги остались довольны тем, как ты изменил судьбу Ли До. Из этого мальчишки вышел хороший правитель. Он много заботился о своем народе и преуспел во многих сферах. Он не только упростил китайские иероглифы, но и создал собственную азбуку — хангыль. Начал печатать книги на хангыле и народ стал учиться грамоте при нем. Страна при этом ване процветала. Люди любили и почитали его. После смерти Ли До получил храмовое имя, и он остался в памяти людей как Седжон Великий. Поэтому боги простили тебя, но решили наказание не ослаблять, чтобы в будущем ты даже не подумал снова изменить чью-то судьбу. — Не беспокойтесь, госпожа, это наказание я запомнил на всю жизнь. Я никогда не повторю своей ошибки. Богиня Судьбы подошла и запустив пальцы в мои волосы по-матерински потрепала по голове. — Я в тебе не сомневаюсь. Запомни, каким бы хорошим и праведным, на первый взгляд, не заслуживающим несправедливую смерть — он все это заслужил своими деяниями в прошлой жизни. А в этой отрабатывает ту карму, которую сотворил себе сам. Пусть он десять раз будет святым человеком в новой жизни. Если его ждет в этой жизни страшный конец — он его несомненно заслужил своими деяниями в прошлой жизни. Седжон Великий — единственное исключение в этом колесе перерождений. Помни о законах крамы и больше никогда не смей привязываться к людям и переписывать их судьбу. В тот день я не столько богине, сколько себе поклялся больше никогда не спасать чью-то жизнь, если ему самой судьбой прописано умереть.

***

До Ун отдернул руку от тетради, на которой было кистью начертано имя Ким Сури. Он махнул рукой и тушечница с кистью и книгой жизни растворились в воздухе. Скоро, вместе с другими, он отправить тетрадь с так рано оборвавшейся линией жизни в библиотеку Камынчжан. Тяжело вздохнув, До Ун посмотрел на светящийся голубым светом циферблат электронных часов. 23:15. — Нужно сходить проветрить голову, пока не отключили подсветку на Кванан. Впредь буду только про злодеев манхвы писать. Их хотя бы не жалко, когда приходит их час расплаты. Подвесной, семикилометровый двухъярусный Квана́н-тэгё в народе назвали Алмазным мостом. После захода солнца он загорается тысячами разноцветных огней, благодаря чему переливается и сверкает как драгоценный камень. По выходным на нем устраивают световое шоу и запускают в небо светящиеся дроны и рисуют ими в небе различные картины, сопровождая представление музыкой, приводя зрителей в восторг. Зимой и летом даже когда на улице шел дождь или снег, До Ун любил прогуливаться по переливающемуся разными цветами мосту — это давало ему ощущение праздника и успокаивало. Ему нравилось, когда набравший силу в океане ветер обдувал лицо, выветривая прожитые, пока писал, судьбы чужих людей. Так ему было легче переживать написанную собственной рукой чью-то смерть. Вот и сейчас, все внутри рвалось прочь из квартиры, в которой он только что написал смерть девушки, которая покончила с собой в день своего рождения. В ноябре, в будние дни огни на мосту гасили в полночь. Ему оставалось ровно сорок пять минут, чтобы покинуть стены квартиры, преодолеть пляж и войти на мост. Если поторопится — успеет насладиться красивой голубой подсветкой. До Ун, накинув куртку и вставив ноги в резиновые тапки без задников, выбежал из своей небольшой, но уютной квартиры туда, где он сможет унять дрожь в своей груди. Как бы не хотелось, но помочь бедняжке Сури он не сможет. Ее судьба уже была предопределена перед ее рождением, До Ун лишь хорошо выполнил свою работу. Колючий ветер обдувал лицо маньхваки, прогонял мысли, оставшиеся после завершения работы над сценарием маньхвы. Нежно-голубые огни переливались на мосту Кванан, успокаивая и даря ощущение праздника. До Ун не спеша шел по Алмазному мосту и щурил глаза, глядя на яркие огни. В оставшихся щелочках глаз огоньки расплывались, выбрасывали крестообразные лучи и становились похожими на мириады звезд, которые упали с неба прямо на мост. Или даже не звезды, а самые настоящие, ограненные искусными ювелирами бриллианты. С ними жизнь сразу кажется радостней и вполне удовлетворительной. Будто и не было всех этих мучительных переживаний из-за героини маньхвы, которую он только что закончил писать. Любому писателю, закончив свое детище, следует поблагодарить и отпустить своих персонажей, как бы дороги они ему не были и как бы сильно не был привязан к ним автор. Его ждет еще много новых историй, которые будут написаны в будущем. А та, в которой была поставлена последняя точка, больше не принадлежит писателю. Теперь она принадлежит миру. Маньхвака облегченно выдохнул и улыбнулся сам себе. Читатели с восторгом примут историю, которую он назвал «Завтра непременно взойдет солнце». До Ун уже предвкушал успех. Возможно, по маньхве создадут сначала аниме, а позже, снимут дораму. Он уже достаточно знаменит в Корее и вполне дорос до экранизации своих историй. Этого требовали его фанаты. До Ун запустил руку в карман куртки, чтобы достать телефон и узнать время. Скоро на мосту должны были отключиться огни и все вокруг погрузится в ночную мглу. На Кванане останутся гореть лишь простые фонари, призванные освещать дорогу полуночным автомобилистам, которые в столь поздний час по каким-то причинам не нежатся в теплых постелях под мягким одеялом. Отыскав в кармане телефон, До Ун разблокировал пальцем телефон, но не успел посмотреть на экран. Огни на мосту погасли, и сумеречная тьма настигла маньхваку в тот момент, когда он оказался ровно на середине моста. Придется возвращаться домой, так и не пройдя мост целиком. При свете обычных фонарей мост был уже не так интересен. До Ун развернулся, чтобы пойти в обратную сторону. Боковым зрением на противоположной стороне моста он заметил у перил, в том месте, куда не доставал свет фонарей промелькнувшую тень. Маньхвака остановился и вгляделся темное пятно, которое закрывало собой часть перил. Он сощурил глаза, чтобы сфокусироваться. Тень пошевелилась и перемахнув через перила замерла на краю моста. Теперь До Ун смог разглядеть силуэт человека в балахонистом худи и широких джинсах. Не произнося ни звука, он молнией кинулся через проезжую часть туда, где прямо сейчас готовилась оборваться чья-то жизнь.