Часть I: Исход

      Одри держалась за края раковины, тяжело дыша. Руки всё ещё тряслись, поэтому приходилось сжимать холодную керамику как можно сильнее, чтобы унять тремор. Подняла взгляд. Из-за тусклого света зрачки стали огромными. С зеркала на неё смотрит девушка со спутанными волосами, под левым глазом расцвела гематома, там же, чуть ниже, рассыпались мелкие красные царапины. Под чёрной футболкой — белоснежные бинты, крепко опоясывающие руку вплоть до локтя. Она старается делать глубокие вдохи, чтобы успокоиться, но ребра болят. Вдох, задержать дыхание. Цепляясь за края футболки пальцами, слегка приподнимает её — из-под бинтов проглядывается несколько аккуратно зашитых глубоких порезов. Медленный выдох. Кран протекает. Снова вдох. Всё в порядке.               Стараясь сохранить спокойствие, она думала, кому позвонить, перебирала все варианты в голове. На часах — 11 вечера. Вероятно, в агентстве скоро заметят её отсутствие. Думать нужно как можно быстрее. Телефон в кармане брюк — единственное, что она успела взять с собой. Заходит в избранное и нажимает на первое в списке имя. Идут гудки. Секунды превращаются в вечность, сердце снова заходится в быстром стаккато, разум самостоятельно заводит себя в самые темные дебри. Вызываемый телефон выключен, находится вне зоны действия сети, либо у абонента есть проблемы с соединением или он включил блокировку вызовов.               — Рут, пожалуйста… — Одри прикусывает губу, чтобы не зайтись в рыданиях. Соберись, потом порыдаешь. Ты жива – это главное.              Одри проснулась около двух часов назад в своей комнате в «Астрее» — подключенная к капельнице, утыканная шприцами, в больничном халате, с острой головной болью и абсолютным непониманием, что вокруг творится. Сначала её взгляд приковался к убывающей желтой луне, ухмыляющейся ей из-за окна, разрезавшей темноту своим ярким свечением. Потом она заметила Давида — он сидел напротив её кровати, подперев голову рукой, и глубоко спал. Одри из-за всех сил сжала кулаки, полумесяцы ногтей впились в мягкую кожу. Боль отрезвила. Последним её воспоминанием был звонок Рут, после которого она села в машину и поехала бог не весть куда. Больше — ничего. Туман в голове был очень похож на то, что с ней случалось в детстве — отдельные часы или дни могли просто пропасть, будто кто-то аккуратно вырвал их из книги её памяти. Раньше Одри думала, что это результат папиных учений. Она прилежно следовала всему, что он говорит — поэтому иногда Одри давали прикоснуться к истине, пусть даже на мгновение. То, что она видела, было слишком божественно, её маленький, глупый человеческий мозг просто не мог полностью познать то, что произошло, не говоря уже о том, чтобы запомнить. Поэтому Одри каждый раз возвращалась к нормальной жизни, становилась прежней. Теперь Одри понимает, что это была диссоциативная амнезия. Детский разум изолировал травматический опыт, чтобы защитить психику, а воспоминания фиксировались фрагментарно. Они и сейчас там, внутри, конечно. Как и то, что случилось с ней после звонка Рут.               Одри один за другим начала вынимать катетеры, аккуратно приподнимаясь на кровати. Всю окружающую среду она воспринимала иначе — так, будто она первобытный человек в темном лесу, а всё вокруг вот-вот захочет её убить. Ощущение было такое, будто кто-то прямо сейчас влетит в комнату и прикончит её. Или Давид проснется и припечатает её обратно к кровати. Вопросы копошились внутри, перекрывали один другой, голоса накладывались друг на друга — и все кричали, орали на неё, громче и громче — бежать, бежать, бежать, срочно бежать отсюда.               Испустив дрожащий выдох, Одри приподнялась на кровати. Всё внутри неё болело, кости будто крошились, в органы словно впивались осколки. Наплевать, разбираться со всем она будет позже. Одри взяла телефон с прикроватной тумбочки — кто-то заботливо оставил его на зарядке. Первое сентября. Со звонка Рут прошло пять дней. Резкий вдох. Растерянно оглянулась по сторонам, снова посмотрела на Давида — тот всё ещё спал. Медлить было больше нельзя. Зашла в приложение, дрожащими пальцами вбила адрес «Астреи». Место назначения — дом. Такси будет здесь через пять минут. Подавляя тошноту, Одри встала, и, опираясь на стену, добрела до шкафа. Сорвала с себя халат, с трудом натянула футболку и брюки. Ты, скорее всего, причиняешь себе ещё больший вред, поднимаясь сейчас с кровати и делая всё это. Не легче ли разбудить Давида? Давай хотя бы немного подумаем. Одри до крови закусила губу. Тихий щелчок двери, медленные шаги к лестнице, молитвы никого не встретить. Сердце сейчас выпрыгнет из груди — ощущение такое, будто она прямо сейчас умрет, кости пробьют кожу, кровь фонтаном хлынет на астрейскую плитку, зальет все этажи, все комнаты, а она останется здесь лежать, холодная и бледная. А потом кто-то обязательно подойдет и посмотрит на неё, занесет нож и будет бить, пока от неё ничего не останется, пока она сама станет ничем, только противным чавкающим звуком на ледяном полу. Подавив рвотные позывы, Одри спустилась по лестнице, добрела до главного входа. Дверь оказалась незапертой. Чёрное такси уже ожидало. Она облегченно выдохнула. Справа от неё, в нескольких шагах — шорох. Ощущение чистого ужаса. Она повернула голову и встретилась глазами с Кассиэлем, который сразу же направился к ней. Одри застыла на месте с выражением животного страха, слегка подняла руку, прося не подходить. Как будто могла бы что-то ему ответить, если бы он решил проигнорировать её и просто схватил. Парень остановился, не смея сделать больше ни шага. Он растерянно смотрел ей вслед, не понимая, как ему лучше поступить. Одри сделала финальные несколько шагов к машине, и исчезла в темноте салона.               Ещё несколько звонков Рут не увенчались успехом. Ещё пара минут — и Кассиэль точно даст всем знать, что Одри сбежала. Медлить было нельзя. Она нажала на один из последних вызовов.               — Одри, я уже начал переживать, что ты обо мне забыла. Рад тебя слышать, пусть даже в такое время, — его голос бархатом растёкся из телефонного динамика, проникая прямо внутрь неё, такой расслабленный и уверенный, — Что-то случилось?               — Да. Я уехала из агентства. Со мной, кажется, что-то произошло, — ей приходилось делать паузы между предложениями, чтобы успевать делать вдохи — дыхательные практики не срабатывали, голос всё ещё дрожал от подкатывающих к горлу рыданий, — Я не знаю, что именно. И я не знаю, кому позвонить. Я ничего не помню, Малек, — она услышала шуршание на той стороне провода, будто он резко встал с кровати.               — Где ты находишься?               — Я дома. Я боюсь, что кто-то из агентства может приехать за мной. Я не знаю, что случилось. Я стараюсь быть спокойной, но… — проговаривать всё, что произошло, было слишком тяжело. Одри почувствовала, как пара горячих капель выскользнула из уголков её глаз. Идиотка, дура, перестань, потом поплачешь. Перестань.              — Отправь мне свой адрес, я заеду за тобой. Собери вещи, дверь никому не открывай, будем с тобой на связи. Ты ранена? — он звучал по-настоящему обеспокоенным. Одри покачала головой и только потом поняла, что он её не видит.               — Нет, я в порядке. Всё в порядке. Я скину тебе адрес.               — Хорошо. Я скоро буду.               Она тут же сбросила ему адрес, прочитано моментально. Буду через двадцать минут. Такая готовность помочь вызвала бы вопросы, если бы не её общее состояние. Как так получилось, что самый близкий человек в её окружении — университетский профессор, на лекции которого она никогда даже не ходила? В ушах набатом зазвучали слова Микаэля: «Учитывая твою связь с Малеком, Одри, твоя задача в том числе — подмечать за ним все странности и давать нам знать о всем, что касается культа. Его прошлые пациенты, текущие, случайные контакты — нам всё будет полезно». Я всё сделаю. Слушаюсь. Одри, ты самая послушная девочка из всех, кого я знаю.               Одри снова взглянула на своё отражение — впалые щеки на бледном лице, сине-фиолетовые и лилово-красные узоры поврежденных мягких тканей, путанные волосы. Схватила расческу и крепко сжала её в своих ладонях. Прихорашиваться вздумала? Рассерженно всхлипнула и пару раз провела щеткой по волосам, приглаживая их. После взгляд упал на рубцы, затаившиеся рядом с новыми забинтованными шрамами. Этого Малеку точно видеть не стоит.               Через пятнадцать минут она стояла у входной двери, закутанная в темный кардиган. Рыдания и тремор отступили, давая место усталости. Раздался стук в дверь. Одри посмотрела в глазок, убедилась, что это правда он. Повернула замок. Не дожидаясь, пока она полностью откроет дверь, Малек сразу же вошел в прихожую, заставляя её отступить назад. Она смотрела на него, как на абсолютно нелогично и иррационально сформировавшийся вихрь прямо посреди комнаты. Кажется, он что-то говорил — его взгляд метался по её лицу, впитывая её всю, целиком, губы шевелились, но она ничего не могла разобрать, совершенно ничего не слышала, будто находилась под водой, а он — высокий, величественный, — прямо над ней, и она видела его, но не могла ни дотронуться, ни пошевелиться. Кажется, он впервые был в футболке перед ней — она красиво прилегала к торсу, была заправлена в дорогого вида брюки, как он умудрялся выглядеть безупречно даже сейчас, в такое время, когда она прошла через всё это? А через всё это — это что? Но вдруг сквозь всю эту водную гладь — рука, и он тащит её наружу, и ей приходится сделать глубокий вдох, чтобы осознать, где она находится. Он делает шаг к ней, останавливается напротив, слегка наклоняется.              — Одри?               — Малек, — тихий выдох.               Они едут в машине в полной тишине. Одри смотрела, как одна капля дождя перетекает в другую на стекле, как они образуют незамысловатые узоры, соединяются и разъединяются в беспорядочных орнаментах. За окном мимо пролетали здания Портленда — офисные и жилые сливались в одно целое, архитектурные стили перемешивались, всё вокруг варилось в ночном холодном осеннем котловане. На задних сидениях покоился её рюкзак. Она настойчиво отказалась ехать в больницу, сославшись на то, что чувствует себя приемлемо. Конечно, моя хорошая девочка. Не хочешь доставлять никому неудобств?              Они въехали на территорию частного жилого комплекса, в одном из престижных районов города. Малек припарковал машину, она собиралась встать, но он остановил её. Сиди. Вышел, забрал рюкзак, открыл дверь и протянул руку. Этот жест даже не вызвал смущения. Настолько жалко она выглядит? Она отказалась, встала сама. Спасибо. Заходят в лифт, Одри чувствует на себе его взгляд. Он жжется там же, где на щеке видны гематомы. Она поворачивает голову и встречается с ним глазами. В приглушенном свете лифта он выглядит еще лучше. Ты, кажется, совсем с ума сошла — компенсируешь посттравматическое расстройство излишней фиксацией на своем спутнике? Господи, заткнись уже, пожалуйста, хотя бы сегодня, хотя бы на один вечер.               Она сидит на диване, играясь с ранками-полумесяцами, что оставила на ладонях, когда только очнулась в агентстве. Малек заваривает ей чай. В телефоне — сообщение от Кассиэля. Одри, пожалуйста, позвони мне, как сможешь. Больше ни от кого. Значит, будить никого не стал. Хорошо. Квартира Малека ожидаемо большая, но обставлена неброско. Фанат сканди и натурального дерева — а ещё больших панорамных окон с видом на темную реку Уилламетт, виднеющуюся сквозь огромные небоскребы. Дождь не останавливается. Малек ставит дымящуюся кружку перед ней на столик, а сам садится в кресло напротив.               — Одри.              Собственное имя выводит её из транса, и она переводит на него взгляд. Он повторяет его слишком часто. Неужели нравится, как звучит? Она представила, как он называет её по имени ещё, как перекатывает на языке слоги, как изменяются его выражение лица, настроение, тон голоса. Одри слегка тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Похоже, она переходит в фазу резкого истощения всего организма.               — Кажется, в состоянии аффекта я сбежала из агентства и натворила глупостей, — всё сходится: сниженный контроль сознания и поведения, эмоции её захлестнули, импульсивное бегство из собственной комнаты, — Я прошу прощения, что потревожила тебя. Сейчас очень поздно. Я правда не знала, что мне делать.               — Ты сейчас сидишь здесь, со мной, а значит никаких глупостей ты не натворила. Что произошло? — его взгляд скользнул по кардигану Одри, остановился на слегка открытой ключице — из-под ворота футболки виднелись бинты.               — Последнее, что я помню — я собиралась встретиться с Рут где-то в Маунт-Худе, она говорила, что живет теперь там вместе со своей общиной. Я собиралась съездить на два дня, провести с ней время, узнать, как ей живется в новом месте. Дала знать Микаэлю, он не был против. Попрощалась с ребятами. Это, в принципе, всё. Дальше — я останавливаю машину перед упавшим деревом и пытаюсь разобраться, как проехать дальше, — где-то на границе подсознания она чувствует это; резкие звуки, громкие шаги, ощущает руки на своем теле и внутри. Отгоняет кошмары, которые рисует воображение.               — Я не могу вспомнить всё сама. Рут не отвечает. Поэтому я хочу… — Одри замялась, сжала кулаки, что покоились на коленках, ещё сильнее, — Я хочу, чтобы ты помог мне вспомнить. Я знаю, что это такое — диссоциативная амнезия, со мной много раз такое случалось в детстве. Я очнулась в «Астрее» и мне сразу же захотелось оттуда убраться. Я не хочу разговаривать с ними, пока не вспомню, — Одри подняла взгляд на Малека, который всё это время неотрывно следил за ней. Чёрные волосы выглядели не так аккуратно: пряди выбились из привычной укладки, падая на лоб.               — У тебя и раньше были случаи потери памяти? Кратковременной? — её смутило, что из всего сказанного он зацепился именно за это. Она рассказала ему про детство в культе практически всё, кроме этого — допустимое упущение, учитывая, что все попытки проработать травмы прошлого приводили её к рецидивам аутоагрессии. Издержки профессии — будучи психотерапевтом, девушка отказалась от прохождения терапии самостоятельно. Неосознанно она подарила ему новые крупицы для пазла под названием «Одри», который он пытается собрать.               — И кратковременной, и долговременной. Это… — Одри взяла в руку кружку, до неё донесся запах лаванды, — Это была часть повторяющегося шаблона в рамках моего посттравматического расстройства, провалы в памяти были эпизодические. Конечно, всё это осталось в детстве. При получении лицензии со мной всё было в порядке. Но сейчас всё повторилось, — рассказывать ему об этом было сродни открытию ящика Пандоры.               — Ты правда хочешь, чтобы память к тебе вернулась? Ты осознаешь все риски? — Одри поморщилась, но кивнула.              Вопрос был совершенно рационален в рамках сложившейся ситуации, но ей всё равно показалось, что у него есть патерналистический подтекст. Что было бы неудивительно, конечно. Всё равно они никогда не были равны. Легенда судебной криминалистики, который дёргает полицию за поводки, когда ему вздумается. И девочка, пропускавшая его лекции в университете и оставшаяся без лицензии, которой пришлось перейти из «Гудлама» в частное детективное агентство, заигрывающее с правоохранительными силами.  Не забудь упомянуть, как именно он вернул тебе лицензию. Да, я помню. Спасибо.              — Что было в прошлый раз, когда ты пыталась восстановить память посредством терапии?               О, Одри хорошо помнила, что было в прошлые разы. Вряд ли когда-нибудь она забудет это: дверь в подвал, клацанье железной цепи об бетонный пол, шепот, граничащий с визгом. Вернись, вернись, вернись. Помнишь? Я помню. Но помнишь не всё. Отстань. Трусиха, маленькая трусиха Одри. Перестань. Я тебя вижу, а ты меня? Я тоже тебя вижу. Твои спутанные волосы и грязные руки, сбитые коленки и рваные футболки. Очень мило. Я рада, что так отпечаталась у тебя в памяти. Не сейчас.               — Я… вспомнила много неприятных вещей. Которые не хотела бы вспоминать. Защитные механизмы существуют не просто так. Это было в рамках расследования по делу моего отца. У меня участились случаи… причинения вреда себе самой, — о, точно. Ты пыталась содрать с себя рубцы на спине и на руках. Глупая дурочка, — И они перестали, остановили терапию. Но сейчас такого не должно случиться — я уже не ребёнок. И случаи разные.               Малек откинулся на спинку кресла. Одри отпила немного лавандового чая. Интересный выбор для заварки. Хочет сделать так, чтобы она чувствовала себя спокойно, в безопасности?               — Хорошо. Я проведу сеанс. Ты знаешь протокол. Просто делай всё, что я говорю, — Одри кивнула и поставила кружку на стол. Почему-то именно сейчас, в его присутствии, она чувствовала себя так, будто её накачали седативными. Абсолютное опустошение.              — Закрой глаза и устройся поудобнее. Сделай глубокий вдох и медленный выдох. Постарайся сконцентрироваться на моем голосе, — это было очень легко. Одри в сердцах призналась себе, что могла бы слушать его голос сколько угодно, даже необязательно смотреть на него, пусть только он будет ближе, что, если он сядет совсем близко, наклонится к ней, будет шептать прямо в ухо? Сердце пропустило удар. Одри нахмурилась, пытаясь вернуться к реальности. Сейчас не время.              — Расслабься. Ты в полной безопасности, с тобой всё хорошо. Ты со мной, Одри, — это не звучит как что-то, связанное с протоколом. Пытается стабилизировать её эмоциональное состояние? Ей надо перестать думать и начать просто слушать.       — Я хочу, чтобы ты представила место, где остановила машину у Маунт-Худ. Там было красиво? Расскажи мне о нём.               — Да. Поздний август, леса простираются за горизонт. С серпантина я видела озера и гору. Погода была солнечная, но из-за леса было прохладно. Я остановилась на съезде с одной из главных дорог…               Одри растерянно глядела в экран. Сеть почти не ловилась и GPS совсем плохо работал. Телефон завибрировал, сверху высветилось уведомление. Возвращайся ко мне поскорее, крошка:). Одри улыбнулась, быстро напечатала ответ, но он так и остался в недоставленных. Понимая, что дальше придется идти пешком, пришлось перебираться через дерево. Хорошо, что оделась не слишком нарядно. Встретила Рут — она выглядела… счастливой? Рут взяла Одри под руку, расспрашивая про её новую жизнь. Как же я рада, что ты приехала. Расскажи мне всё. Как хорошо, что ты справилась с лицензией. У тебя есть кто-то? Ох, ладно, не буду донимать. Рут, а что насчет Малека Синнера? Кажется, тогда Рут раскраснелась. Одри поспешила перевести тему. В общине царила атмосфера праздника. Люди в лейнах сновали туда-сюда, бегая с приготовлениями. Интересные туники. Да, это наш портной делает. Скажи, отличные? Напоминают наши одежды в детстве. Да, но у меня нет плохих ассоциаций с ними. Мы празднуем конец Лугнасада. Я так рада, что ты здесь, будут сельские игры и большая общинная трапеза после службы. Ладно, вот и место, где ты можешь переодеться. Переодеться? Ну конечно, мы ведь на празднике.               Она забрала её телефон. Она забрала сумку, кошелёк. Она всё забрала, она хочет запереть её здесь. Нужно бежать. Паника растекалась по венам, дверь было не открыть. До неё доносились народные песни, радостный смех. Потом — всё отрывками. Её схватили, а она не смогла отбиться. Это лицо она уже видела. Филипп Мор. Щека болит. Перед ней пронеслись хорошо знакомые образы — отцовский подвал и забитая девочка, которая кричит ей вслед, требуя вернуться. Всё повторяется. Только на этот раз она в церкви, перед всеми ними. Над ней — ритуальный кинжал. И он входит в неё, сначала медленно и деликатно, обходя рубцы стороной, потом всё сильнее, вырисовывая на белой коже что-то, кровавые письмена, послания, метки. Платье разорвано, они оставили её почти обнаженной. Одри слышит, как выбивают дверь. Раздаются выстрелы, а потом мужчина, который стоял над ней с кинжалом, который водил остриём по коже, падает прямо на неё, придавливая своим весом.              Густая кровь льется на неё из отверстия в его черепе. Она не кричит — уже не может. Ничего не слышит из-за звона в ушах. Одри молча смотрит в потолок, на купол, в середине которого, через отверстие, на неё в ответ смотрит желтая луна Лугнасада. Конец лета, начало жатвы. Луна настолько яркая, что обволакивает её целиком. Перед тем, как потерять сознание, Одри чувствует, как кто-то стаскивает с неё липкое от крови тело. С глухим звуком оно падает на церковную плитку. Над ней стоит Рафаил, почти закрывая луну, края которой теперь образовывают ореол вокруг его лица. Он одет в форму, волосы убраны в хвост, его лицо в крови, в его глазах ужас, он выглядит прекрасно, он выглядит, как самая страшная вещь, которую она видела в своей жизни. Одри отключается.               — Одри, — чьи-то руки крепко сжимали её плечи, — Открой… — не давая договорить, Одри вырвалась из хватки, грубо отталкивая того, кто к ней прикоснулся, резко вдыхая, пытаясь отбиться от захватчика, — Одри. Это уже нехорошо, — мягкий голос, совсем рядом, держит её плечи, она открывает глаза и понимает, что горло саднит. Кричала?              По щекам струятся слезы, а на шее мужчины напротив красуется красная царапина. Одри делает большой вдох и смаргивает оставшуюся влагу. Она тяжело дышит, пока он всё ещё держит её за плечи, но хватка ослабла. Она старается выдержать зрительный контакт, брови нахмурены, пока он смотрит на неё сверху-вниз — в глазах легкий прищур, голова слегка склонена влево. Малек дышит с ней, глубоко. Она пытается отстраниться, сесть обратно на диван, но попытка настолько невесомая, а он настолько недвижим, что они остаются стоять так, как стояли. Когда он так близко, видно, как закручены концы его ресниц. Голубую радужку глаз почти не разглядеть за зрачками.              Одри в открытую рассматривает его — останавливаясь на россыпи морщинок в уголках глаз, изгибе брови. Чувствует, как его пальцы круговыми движениями поглаживают её через кардиган. Она вдруг ясно осознает себя в текущем положении — у неё только что случилась истерика из-за того, чего видеть она не должна была. Она, скорее всего, зашлась в припадке, начала кричать, Малек поднял её на ноги и постарался успокоить, а она оставила ему ссадину на шее. Она перевела на неё взгляд — царапина уже краснела. Прямо под ней — яремная вена, вздымающаяся в такт его сердцебиения. Ну, Одри, ты пялишься. Я не пялюсь. Перестань.               — Я… — приходится откашливаться, — прошу прощения, — он стоит слишком близко, пока она в таком виде — она была в отключке по меньшей мере четыре дня. Торс ноет из-за травм, под бинтами горят порезы. И выглядит она просто ужасно. Ей хочется, чтобы он перестал на неё так смотреть. Ей хочется, чтобы он перестал держать её. Чтобы не отпускал. Голова начинает болеть.               — Всё в порядке. — тихий и спокойный голос. Он всё ещё смотрит на неё, а ей кажется, что она начинает плавиться прямо у него в руках, — Одри, — просто её имя, ничего больше. Взгляд скользит по скоплению гематом у неё на щеке. О чем он думает?               — Да? — она сомневается, что что-то действительно сказала. Просто слегка приоткрыла рот. Он наклонил голову, ухмыльнулся, будто собирался сказать что-то, но в последний момент передумал.               — То есть, тебя спас Рафаил? — она бездумно кивнула, — И он был одет в форму? — она нахмурилась, возвращаясь на землю, понимая, что он выуживает из неё информацию — вот так просто, сразу после того, как она вернулась в тот кошмар, как испытала всё заново, хочет воспользоваться её уязвимым состоянием.               — Я не говорила этого.               — Одри, — он делает маленький шажок к ней навстречу, подбираясь еще ближе. Она всё ещё чувствует его хватку сквозь свой кардиган, смотрит на него широко раскрытыми глазами, — Давай договоримся не врать друг другу? Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Так будет честно и справедливо для обеих сторон. Хорошо? — снова его фирменная ухмылка, от заботы, которую она видела, которую придумала, не осталось и следа. Беспринципно, эффективно. Одри кивнула.              — Умница, — она постаралась не реагировать на то, как он её назвал.              Малек отпустил её, отходя за диван, к кухне. Одри сделала большой вдох, мысленно сразу же возвращаясь к разблокированным воспоминаниям. Почему-то сейчас получалось смотреть на них отрешенно, как будто весь пережитый ужас она видела в записи, как будто эта боль — чья-то еще, но не её, как будто весь ужас искусственно отпечатали на ней и вот-вот его можно будет содрать, как ненужный пластырь. Малек налил себе и ей воды, передал ей стакан, вернулся в кресло.              — Ты видела кого-то, кроме Рафаила? — сразу перешел к делу.               — Нет, — Одри практически уверена, что она слышала в отдалении Давида, сквозь выстрелы и суматоху кричащего что-то Рафаилу. Но Малеку об этом знать необязательно. Они договорились друг другу не врать, но не рассказывать всё подряд. Разум Одри лихорадочно перебирал интерпретации произошедшего. Рафаил — полицейский, а не оценщик частного детективного агентства. Давид, вероятно, тоже. Это значит, что они врали ей, гражданскому лицу, используя в своих целях. Действовали против закона ради продвижения расследования. Это так же значит, что она критически важна для расследования — а следовательно, и для культа. И они были в курсе всего этого, даже до того, как она присоединилась к «Астрее». Рут предала её. Девушка чувствовала себя так, будто голова сейчас разорвется на несколько частей.               — Ладно. Я думаю, на сегодня с тебя хватит, — Малек поднялся с кресла. Одри перевела взгляд на панорамные окна. Там ничего не поменялось. Несмотря на то, что она только что узнала, на то, с чем ей придется жить.               — Малек, — он остановился у края дивана. Она медленно повернула к нему голову. — Что мне теперь делать?               — Пойдем в спальную.               — Занятное предложение. Но я не такая, — поджала губы и покачала головой.               — Это хорошо, что ты не растеряла своего чувства юмора. Но, как бы ни была привлекательна идея иметь тебя в своей постели, — Одри слегка зарделась, — Я все-таки имел в виду то, что тебе нужно поспать. Я покажу тебе, где спальная и ванная, а сам буду на диване в гостиной.               — Но…               — Одри. Это не обсуждается. Со всем остальным мы разберемся утром.               Ей понравилось это. То, как он сказал, что они разберутся со всем утром. Как будто он и она теперь вместе в этом беспорядке, как будто она не одна должна справиться с культом, который жаждет убить её, с коллегами, которые врали ей, с единственной подругой, которая предала её. Одри подумала о том, что она, вероятно, самый занятный объект его внимания — диковинный экспонат, находящийся на пьедестале.               Она лежала под огромным пуховым одеялом, смотря в потолок. Кровать была слишком огромная для неё одной — казалось, она вот-вот утонет в её мягкости. Малек отворил дверь и подошел к кровати, оставив на прикроватной тумбе стакан воды. Когда он собрался уходить, она вдруг остановила его.              — Малек, — Одри приподнялась на локтях, опираясь на спинку. Одеяло сползло до груди. Он дал ей свой лонгслив, скрывающий бинты. Завтра нужно будет наведаться к врачу. Всё завтра, всё завтра. — Сколько ты дашь мне, прежде чем начнется декомпенсация? — молодец, девочка, говоришь с ним на одном языке. Впечатли своего профессора, покажи, что действительно закончила на отлично. В желтом свете луны, потерянная и безмятежная от накатившей усталости, она выглядела почти-что магически. Измученная лесная королева. Длинные волнистые волосы спадали на плечи, зелёные глаза смотрели на него с упоением, тонкие бледные кисти покоились на одеяле.               — Как только твои текущие защитные механизмы перестанут действовать, — мужчина присел на край кровати, не отрывая от неё взгляд, — Может начаться психическая дестабилизация, даже реактивация травмы, пережитой ранее. Если бы я был твоим лечащим врачом, я бы посоветовал тебе комплексную терапию. Осознать и проработать воспоминания, понять, что ты утратила.               — Я не думаю, что мои утраченные воспоминания так уж важны. Я прожила целую жизнь без них.               — О, Одри, я так не считаю. Более того, именно твои утраченные воспоминания могут помочь нам приблизиться к правде. Но, как я и сказал, мы разберемся со всем завтра. Тебе нужно отдохнуть, — она плохо видела его в тени от штор, лишь очертания его фигуры. Воображение дорисовывало всё остальное. Ухмылка на его лице, переплетение длинных пальцев. Кровать пахнет бергамотом и удом.              — Что ты чувствуешь сейчас?               Вопрос застал её врасплох. У неё нет привычки следить за собственными чувствами. Перед глазами возник спектр эмоций, который она так часто передавала своим пациентам. Следите за собой, распознавайте, что чувствуете.               — Могу по порядку: беспомощность, безнадежность, слабость, обескураженность… — Одри слегка улыбнулась. Вся ситуация казалась ей забавной. Либо смеяться, либо трястись от страха. Сон медленно подкрадывался.               — Ты боишься. И очень уязвима сейчас, — она чувствовала ухмылку в его голосе. Почувствовала, как под его весом прогнулся матрас, как он придвинулся ближе, так, чтобы она могла видеть его лицо в свете луны. Голубые глаза встретились с зелеными. — А меня ты боишься?               — Нет.               — Почему?               — Я знаю, ты не причинил бы мне вреда, даже если бы хотел. Не потому, что ты хороший человек, конечно, — Малек слегка посмеялся, — Но я вижу, как ты обращаешься с людьми, и думаю, что понимаю тебя, на определенном уровне. Ты хочешь, чтобы все думали, что ты эгоистичный мерзавец. Но я думаю, что ты чувствуешь, как и я, правильно или нет, что под всем что-то кроется. Ты знаешь, что это имеет значение — не причинять боль другим людям, даже в своих собственных интересах. Только мы относимся к этому по-разному.              — Одри, ты собираешься в монастырь, стать протестанткой или всё-таки вступить в культ? От тебя такое слышать неожиданно.               — Я хочу сказать… что я думаю, что ты веришь в те же глубоко запрятанные принципы во всех нас. Морали, добра, любви. И пусть даже ты их отрицаешь и презираешь, я думаю, что ты с ними считаешься. Потому что играешь по правилам.               Одри сложила руки у себя на коленях и подняла взгляд на Малека. Он не улыбался, но смотрел на неё пристально. Она слышала его дыхание и гулкое биение своего сердца. Её веки были чуть-чуть опущены — сказывалась усталость. Если бы не лёгкое чувство опьянения, пришедшее к ней из-за изнеможения, она никогда в жизни бы не сказала ему всё то, о чем думала так давно.              — Это просто очаровательно, правда. Твоя вера во всё хорошее. Даже после того, что с тобой случилось.              — Это не всё.               — Неужели?               — Я вижу, как ты на меня смотришь. И как ведешь себя рядом со мной. Поэтому нет. Я тебя не боюсь.               Она не заметила этого, но он оказался совсем близко. Его ладонь покоилась рядом с её коленкой, скрытой под одеялом. Он не делал никаких движений, просто смотрел.               — Одри, — он наклонился совсем близко, так, что она почувствовала его мятное дыхание, — Я думаю, что ты должна быть в ужасе.               Малек взял её руку в свою и оставил на костяшках легкий поцелуй, слегка сжав кончики пальцев. Одри неотрывно следила за ним. Он улыбнулся и встал с кровати, запер за собой дверь. За окном медленно начинало светать. Дождя уже не было. Она опустилась на кровать, вдыхая полной грудью, не обращая внимания на то, как давят бинты, как болят порезы, будто тысячи осколков там, внутри неё, оказались зашитыми в ней.               Концептуальный коллапс одной вещи в другую, всех вещей в одну. Нет. Я рад тебя слышать. Ты со мной. Пойдем в спальную. Я думаю, ты должна быть в ужасе.