Часть II: Потоп

      Над бесконечным полем бьёт молния, и Одри забегает по ступенькам домой, кидается в мамины ноги, лепечет извинения, обхватывает её колени и чувствует, как колотится в груди собственное сердце. От страха, от паники. Мама. Прости меня.              Они стоят на веранде, и мама прижимает её к себе. Девочка слышит раскаты грома. Мама рядом, а значит будет не так страшно. Но дыхание всё равно перехватывает, когда порыв ветра бросает в лицо мелкий рой капель, когда до неё доносится гулкий звук — кто-то есть там, в дремучем лесу, таком грозном и большом, кто-то топает и валит за собой деревья, и это оно пришло, Чудище пришло за ней, потому что она была глупой и легкомысленной, потому что не слушалась папу и снова делала всё по-своему.               Легкие руки гладят Одри по влажным волнистым волосам.              — Всё хорошо, солнышко.               — Нет, мама, прости, прости меня, пожалуйста, — Одри захлёбывается в рыданиях, — Я не хочу снова идти к ней, я больше не буду. Скажи ему, что я больше не буду.               Мама крепче обнимает её, проводит ладонью по спине Одри. Вдруг девочка чувствует, как мамины руки опускаются.               — Мама?              Девочке приходится утереть слезы, чтобы разглядеть её лицо. Мама смотрит вперёд, не моргая.               — Мама, мамочка!               Она не отвечает. Одри крепче обхватывает её руками, отказываясь смотреть назад, туда, куда смотрит мама. Только не это, пожалуйста. Топот совсем близко, у самого края леса. Одри заходится в рыданиях, стискивает маму сильнее, и, когда слышит позади рык, всё-таки оборачивается. Там, за зелёными, тёмными елями, она видит рога, возвышающиеся практически над верхушками деревьев. Большая, грозная фигура, похороненная в лесной темноте. Чудище остановилось и смотрит прямо на неё. Одри кричит.               На кухне загудела кофемашина. Учащенное сердцебиение, пара секунд для того, чтобы напомнить себе, где она находится. Одри открыла глаза. Чудище — частый гость её сновидений. Одри перестала просыпаться с криками, когда ей исполнилось шестнадцать.               Тряхнула головой, словно сбрасывая с себя наваждение. Серые занавески смешивались с пасмурным небом. В этом году сезон дождей начался гораздо раньше. Бесконечные понедельники. Дождь начинается в девять утра и не заканчивается до самой зимы. Где-то вдалеке прогремел гром.              Она потянулась, поморщившись от болезненных ощущений в груди, уткнулась носом в пуховую подушку, глубоко вдохнула. Уд и бергамот, запах чистоты. Интересно, каково это? Просыпаться рядом с ним. Как часто он пускает к себе в постель кого-то? Одри представила девушку, которая подошла бы ему. Элегантная и высокая, которой не приходилось бы вставать на носочки, чтобы поцеловать его. Она амбициозна и уверена в себе, у неё редко бывают плохие дни. Возможно, она даже не отсюда — иногда у неё проскальзывает французский акцент, а каждый декабрь они вдвоем катаются на лыжах в Альпах. Впрочем, он наверняка не особо привязан к ней. Любовь вредна — она делает человека глупым и уязвимым. Да, они обручены, но он специально выбрал женщину, которая не смогла затронуть его сердце. Скорее всего, он её даже ненавидит, поэтому она не может им манипулировать. Никакой ревности, никакой слабости.              Голову пришлось мыть стоя над ванной, чтобы не намочить бинты. Закрепив две передние пряди заколкой сзади, Одри вышла на кухню, одетая в его лонгслив и свои брюки. Его белоснежная идеально выглаженная рубашка слегка натягивается в районе бицепсов, когда он режет томаты ломтиками. Раскладывает их по тарелкам. Манжеты расстегнуты, запонки лежат на столешнице рядом. Верхняя пуговица тоже расстегнута — галстук висит на спинке стула. Одри снова представила его невесту. Она подходит к нему и приобнимает, помогает вдеть запонки в петли рукавов, завязывает галстук. Ему нравится, когда она такая — покорная, ластящаяся под ним. Он может делать с ней всё, что угодно.               — Одри, доброе утро. Будешь завтракать? — он поднял на неё взгляд, улыбнулся. Быстро скользнул по его кофте, её влажным волосам.               — Да. Спасибо, — на столе уже стояли две кружки кофе и две тарелки. Вафли с беконом, салат. Она умирает с голоду.               Он садится напротив и печатает что-то в телефоне. Одри отрешённо подумала, что даже не вспомнила про свой собственный. В «Астрее», должно быть, переполох. Сонливость окончательно покидает её, вдруг приходит осознание, что то самое «завтра», которого она так страшилась ночью, наконец наступило, застало врасплох — и, хочешь или не хочешь, теперь ей придется разбираться со всеми проблемами. Он откладывает телефон, металл издаёт щелкающий звук, когда касается стеклянной поверхности. Малек встречается с ней глазами.               — Мне нужно уехать на работу. Я освобожусь ближе к семи, — перспектива остаться одной пугала так, словно она вдруг стала ребёнком, случайно провинившимся. Теперь её снова ждет темная комната и неизвестность, тишина, гул крови, текущей по собственным венам, — Ты хочешь остаться здесь?               Одри опешила. Остаться здесь? В его квартире, в его доме? Ох. Наивная мысль. Неужели для него это тоже в новинку. Иррациональная беспечность. Домашний уют. Она в его кофте, он собирается на работу. Позволить жизни на мгновение ничего не значить. Знать, что завтрашний день будет таким же, как и день после. Разве это не приятно? Внутренности неприятно скрутило. «Учитывая твою связь с Малеком, Одри, твоя задача в том числе — подмечать за ним все странности». Опутанная паутиной обязательств и обещаний жизнь. Она следит за ним точно так же, как и он за ней. Но это дозволение, это приглашение остаться — открытая дверь, приманка, что она может натворить, если зайдет за порог?               — Нет. Мне нужно домой, — трусиха-Одри, — Позвонить в «Астрею» и пригласить доктора, — оправдываешься? Я думала, ты хорошая девочка. Для Микаэля. Он был бы доволен, если бы ты что-то нашла у своего профессора. А тебе так нравится, когда он тобой доволен.               — Хорошо. Я подвезу тебя, — вилка постукивала по керамической тарелке. Одри отпила кофе, попробовала вафли. Кажется, он совсем не удивился её ответу.               — Есть одна вещь. Ты не выходил на связь с Рут? Её телефон был недоступен вчера, — звуки выстрелов, раздирающие реальность крики. Жива ли она? Малек слегка прищурился.               — Выходил. Она в порядке, — Одри еле слышно выдохнула, — Только учти. Если ты будешь выдвигать против неё обвинения, я буду её защищать.              — Я даже не думала этого делать, — нахмурилась Одри. Малек улыбнулся.              — Да. Как я и говорил, очаровательная праведность, — он вернулся к еде, — Рут за городом. Ей невероятно стыдно за то, что с тобой произошло. Я думаю, что она пока не готова к тому, чтобы с тобой разговаривать. Ей нужно время, — вдалеке снова грянул гром, каким-то образом сейчас на улице было даже темнее, чем когда она проснулась, — Надеюсь, ты её понимаешь.               — Что она сказала тебе? — перед глазами вдруг явственно встала картина: Рут сидит здесь, на месте Одри, перед Малеком. Только он не сидит напротив, сохраняя дистанцию, но рядом с ней, их колени касаются, а ладони переплетены. Сначала она самолично толкнула Одри под нож, а потом оказалась здесь — в слезах и растерянности. Она плачет, а он смотрит на неё снисходительно, может, даже по-отцовски. Хотя нет, это неправильно. После того, как она успокоилась, он взял её прямо на этом столе. Холодное стекло неприятно вонзалось ей в позвонки. Или на диване. Великолепно, Одри. Именно это, а не её предательство, злит Одри больше всего. Она тут же пытается избавиться от этого чувства.               — Она сказала, что ей очень жаль, что всё так вышло.               Девушка покрепче взялась за вилку.              — Я хочу попросить тебя отвезти меня к ней. Или хотя бы дать мне с ней поговорить. Я понимаю, что она, вероятно, сейчас находится под защитой полиции, но она всё ещё… всё ещё член этого культа. У неё не всё в порядке с головой. Это запущенный процесс индоктринации, а люди не выходят из таких состояний самостоятельно, — Малек улыбнулся. Она так легко дарила ему ощущение власти. Одри ещё сильнее нахмурилась, борясь с плохим предчувствием.               — И что ты можешь предложить в обмен на эту услугу? — аккуратный разрез вафли, накалывает маленький кусочек вилкой. Обнажает белый ряд зубов, уголки рта всё ещё приподняты. Улыбка не доходит до глаз — ледяные и пронзительные, они смотрят прямо внутрь неё. Одри прикусывает щёку, оценивая, что может отдать ему взамен. Она знает, чего он хочет. Просто ждет, пока она сама предложит. Вложит ему в руки оружие, которым он её и прикончит. Метафорически, конечно.               Истории — это оружие. Они могут спасти или убить.               — Дай мне время подумать.               Малек улыбается и кивает.               Одри смотрит в экран телефона, вызов вибрирует уже в третий раз. Она поправляет ремень безопасности, косится на руки Малека. Костяшки слегка побелели из-за того, что он сжимает кожаный руль.               — Может, ответишь? — Малек кивает в сторону её телефона. Одри вздыхает. Надеялась, что сможет отложить этот разговор до того, как приедет домой. Проводит большим пальцем вправо по экрану.               — Одри. Слава богу, я до тебя дозвонился. Как ты, ты в порядке? — обеспокоенный голос Давида звучит сквозь динамик, и она прижимает телефон сильнее к уху. С утра он уже успел оставить ей пять пропущенных, продолжил звонить даже после того, как она сбросила последние два звонка и написала ему, что перезвонит попозже.               — Да, я в порядке. Еду домой.               — Крошка, прости меня. Я сам не знаю, как уснул. Ты, должно быть, очень испугалась. Мне так жаль. Как ты себя чувствуешь? Ты уже пригласила доктора?               — Давид, всё в порядке. Микаэль передал мне контакты доктора, он придёт чуть позже. Со мной всё хорошо, — конечно, ей приятно было слышать беспокойство в голосе Давида. Его ласковые обращения и сладкие слова. Сразу же стало стыдно. Не сейчас, невовремя.               — Одри, я… Я думаю, нам нужно поговорить. Но я понимаю, что тебе, возможно, нужно время. Я просто хочу, чтобы… — она услышала его выдох, — Чёрт, я просто хочу, чтобы ты была в порядке.              Вспомнился его голос, который она слышала сквозь крики и выстрелы в церкви. В порядке. И она проснулась в своей комнате в «Астрее», а не в больнице. И её изрезали на алтаре, пока она понятия не имела, что по-настоящему происходило прямо перед ней в агентстве. Что они врали ей. Давид, вечно улыбающийся, заигрывающий. Она помнит его руки у себя на талии, его томные взгляды и горячее дыхание. Лёгкий трепет в её животе. Одри поморщилась. Вздохнула. Она понятия не имела, что ему сказать.              — Ты… планируешь вернуться? — аккуратный вопрос после недолгой паузы. Иллюзия выбора. Одри собралась с мыслями.               — Да. Я напишу Микаэлю, когда буду готова выйти.               — Хорошо. Я обещаю, я всё расскажу. И… Одри, больше такого не повторится. Я не позволю, сделаю всё, что в моих силах.               — Хорошо, Давид.               — Хорошо. Если что, я рядом. Напиши мне, если вдруг понадоблюсь.               — Угу. Пока.               — Пока, Одри.               Сбросила звонок. Было непривычно слышать его таким обеспокоенным. Открыла мессенджер. «Одри, ты нам нужна. Я готов дать тебе время восстановиться, но дело приобрело слишком серьёзный оборот. Пожалуйста, приезжай как можно скорее. Сколько времени тебе нужно?». Пальцы застыли над клавиатурой. Одри прикусила щеку. В воздухе — уд и бергамот. «Дай мне неделю». Микаэль согласен.              Нужно иметь в виду, что за её квартирой ведется наблюдение, а в телефоне, скорее всего, отслеживающий софт или чип. Частное агентство. Одри посмеялась. Казалось, что она всё это время держала свою жизнь в собственных руках, и её жизнь была словно мокрый песок, податливый и вязкий, но вот он начал подсыхать, а крупицы проскальзывать в щели меж её пальцев — и как бы она ни старалась поймать их, они рассеивались по ветру, и нечего было уже лепить из него, нечего было делать — просто стоять и смотреть. Отсутствие контроля. Тотальная беспомощность. Но что-то она всё-таки могла сделать. Одри посмотрела на Малека. Он быстро глянул на неё в ответ, но сразу же вернулся к дороге.               — Проблемы в раю?               Одри недовольно хмыкнула.               — Микаэль звонил мне сегодня утром, до того, как ты проснулась, — девушка подозрительно покосилась на мужчину, — Не волнуйся, я не сказал ему, что ты спишь у меня в постели после тяжёлой ночи, — она закатила глаза, — Но все действительно хватились своей золотой девочки.               — Действительно, как неудобно, что такой ценный актив вдруг сбежал.               — Я думаю, ещё неудобнее — то, что она оказалась у того, кто ценит её намного больше.              Одри недовольно посмотрела на него. Малек улыбался. Повернул в переулок, ведущий к её дому. Остановил машину у подъезда. Она потянулась к дверной ручке, но он тут же её осадил. Сиди. Вышел из машины, прошел на её сторону, передал рюкзак. В этот раз руку не подал. Помнил, что в прошлый раз касаться его она не захотела. Одри остановилась на тротуаре, оглянулась на него.               — До скорого, Одри.               — Малек.               Чистые бинты лежали на её кофейном столике, пока доктор разматывал оставшиеся. Активного кровотечения нет, никаких выделений. Швы снимем скоро. Раны хорошо заживают. Вам повезло, что рёбра не сломаны. Но постарайтесь ограничить тяжёлые нагрузки. Вот ваш рецепт на обезболивающие, вы оставили его в агентстве. Пожалуйста, не двигайтесь. Одри постаралась сесть прямо, поглядывая в сторону телевизора и игнорируя болезненные ощущения в районе груди и спины. Критический уровень осадков выпадет в районе Портленда и Салема в первой половине этой недели. Советуем всем не забывать свои зонты при выходе из дома. К важным сенсациям. На ваших экранах — громкая хроника разгорающегося дела об убийстве, которое потрясло весь Орегон. Нашему телеканалу удалось получить эксклюзивные сведения: Филипп Мор, ключевой подозреваемый в жестоком убийстве Лили Эванс, Грейс Джонсон и Джека Чемберса, совершил дерзкий побег из-под следствия.               Одри резко встала с дивана, случайно задев доктора, подошла к телевизору и сделала передачу погромче. Полиция официально подтвердила: Филипп Мор находится на свободе. По предварительным данным, его бегство может быть связано с крупным пожаром, вспыхнувшим шесть дней назад в районе общины, расположенной недалеко от резервации Маунт-Худа. Нашим журналистам удалось получить эксклюзивный комментарий судебно-психиатрического эксперта Малека Синнера, ранее работавшего по этому делу и дававшего заключение о психическом состоянии подозреваемого.              Ха-ха, Одри, не здорово ли? Филиппа Мора не поймали. Теперь он придёт за тобой, а ты даже ничего не сможешь сделать, никак не сможешь ответить. Что он сделает с тобой на этот раз?               — Мистер Синнер, что вы думаете касательно побега Филиппа Мора? — журналисты перекрикивали друг друга, пытаясь привлечь его внимание. Он оборачивается к репортеру. Ослепительная улыбка в тон белоснежной рубашке.               — Ситуация находится под полным контролем компетентных органов. В настоящий момент угрозы для населения нет. Хочу вас заверить, что органы правопорядка делают всё необходимое для быстрого разрешения ситуации, — максимально сухой и дипломатичный ответ. Что ещё можно ожидать?               — Как считаете, связан ли Мор с религиозными общинами Маунт-Худа?               — На данный момент у нас нет оснований предполагать, что убийства связаны с ними. Полиция держит всё под контролем, — он повернулся ко входу в здание. Стекло отражало вспышки фотоаппаратов.               — Мистер Синнер! Постойте!               На экране снова оказался ведущий телепередачи. А теперь к комментариям полиции. Одри убавила звук. Доктор недовольно пробурчал что-то себе под нос. Девушка повернулась и поблагодарила его за приём, взяла в руки рецепт. Постарайтесь посидеть дома. Вам нужен отдых. Да, конечно. Проводив его до двери, Одри надела белую рубашку, застегнула её на все пуговицы. Бездумно повертев рецепт в руках, убрала его в запасной кошелёк. Ладно, за работу.               Прежде чем возвращаться в «Астрею» ей необходимо привести собственную голову в порядок. Структурировать все вводные. Один. Её целенаправленно заманили на Лугнасад, где планировалось ритуальное жертвоприношение. Какая связь между ней и культом? Нужно бы выяснить, что они высекли у неё под ключицей и на боках, но от мысли о том, что придется смотреть на себя такую, кружилась голова. Может, позже. Два. Всё это время «Астрея» (наверняка совместно с Малеком) вела расследование, и у Одри нет доступа ко всей информации. Три. Она помнила, что говорил ей мужчина, стоя над ней с ножом.               Каждая пролитая кровь стекает в землю, питая корни дерева мира, где спит Зверь. Чем больше кровавых жертв, тем слабее барьеры между миром людей и миром духов. Семя Апокалипсиса прорастает на крови.              Зверь. Чудище из её снов. Папины нравоучения. Закрытая комната. Одри опустила голову на стол.               Так прошло несколько часов — Одри проматывала воспоминания из детства, раз за разом, пытаясь вычленить хоть что-то, что привело бы её к разгадке, что помогло бы ей понять, почему убийства происходят сейчас. Выписывала в тетрадь, отмечала всё, что помнит о произошедшем шесть дней назад. Думала о Рут. Одиноко ли ей сейчас?               Осознание находило на нее постепенно, как волна прибоя, пока не накрыло целиком. Она беспомощна одна. Беспомощна без «Астреи», без Микаэля, Малека, Рут. Она единственная совсем ничего не знает. Стены схлопывались над ней. Ещё неделя здесь, совсем одной, могла быть не такой полезной для её ментального здоровья, как она думала.               Детские воспоминания Одри были закрыты на замок — погребённые под её фантазиями, под церковной рутиной странного, непонятного ей детства. Настоящее было целенаправленно закрыто. Когда телефон зазвонил, она уже знала, что должна сделать.               — Малек. Я только хотела тебе позвонить. Я…               — Одри, ты уже в «Астрее»? — он звучал уставшим.               — Нет, я дома.               — Одна?               — Да. Что за вопрос?               — Хотел пригласить тебя поужинать со мной. Зои сказала, что у моего дома собрались журналисты. Не хочу там появляться.        Кто такая Зои?              — Я не думаю, что мне стоит появляться на людях в таком виде… — Одри поймала своё отражение в окне. Приглушенный свет лампы падал на лицо, левая сторона — смешение красок, от лилового к жёлтоватому.               — Я приеду. И приготовлю ужин.               Одри молча уставилась на своё отражение. Как продолжение утренней иллюзии — неуловимое чувство, которое они поделили на двоих, которое передали друг другу шёпотом, чтобы не спугнуть. Грохот кастрюль, пар из чайника. Альтернатива её одиночеству, кошмарам, которые точно посетят в ночи. Она думает о границах дозволенного, о том, как он коснулся её вчера, об отпечатке его губ на пальцах. О Рут. О Давиде. О Малеке, смотрящим на неё широко открытыми глазами вчера, прямо в этой прихожей.               — Да, хорошо.               Бумажный пакет на кухонной тумбе, его телефон и запонки на барной стойке. Её квартира отличается от его. Цветные стены и старая мебель. Подвернув рукава, он перемешивает соус. В зале пахнет жареной рыбой. Он сосредоточенно отмеряет правильные пропорции. Одри отрешённо думает о том, что ей следовало бы купить обезболивающие. Тугая боль под ключицей постепенно закручивается, напоминает о себе каждый раз, как стучит её сердце. Неважно. От осознания того, что он готовит им ужин на кухне, пока она сидит за барной стойкой и наблюдает за ним, у неё почти кружится голова. Всего каких-то два месяца назад они были незнакомцами. Как он заигрывал с ней и провоцировал, чтобы посмотреть на её реакцию. Как помог ей вернуть лицензию. Его больной интерес к её прошлому, её готовность открыться ему. Интересно, останься она на его лекциях в университете, всё бы повернулось так же?               — О чем ты думаешь, Одри?               Она подняла на него глаза.               — О том, что было бы, если бы я ходила на твои лекции.               — О, если бы ты хоть раз пришла на мою лекцию, я бы сделал так, чтобы ты больше не пропустила ни одну, — ухмыльнувшись, сказал Малек, не отрываясь от сотейника.              Одри слегка зарделась и вспомнила одержимость однокурсниц им. Какое впечатление производил молодой преподаватель на юных девушек. Уверенный в себе и красивый, всегда одетый в лучшие костюмы. Одри сомневается, что он обратил бы на неё внимание, хотя его слова льстили.               — Почему ты пошёл в психиатрию?               Небольшая пауза, постукивание ложки о тарелку. Рыба потрескивает на сковороде.              — Люди, Одри. Я пошёл в неё из-за людей.              Для Малека социальные системы никогда не бывают запутанными, они всегда прозрачны и обычно поддаются манипулированию в его собственных целях. Он — человек, который не только знает огромное количество людей, но и благодаря знакомству с ними может каким-то образом заставить их делать то, что он хочет. В этом плане она почти боялась его; — оценить масштаб его важности в городе, в штате, было непросто.              — Учитывая моё детство и тогдашние пристрастия, выбор был один: либо уйти во что-то, связанное с религией, либо посвятить себя людям. Я выбрал второе, — он разбирал на соцветия брокколи и цветную капусту, — И не пожалел.               — Ты рос в религиозной семье?               — В монастыре, если быть точным. Меня воспитали в вере. Как и тебя, в каком-то смысле, — он посмотрел на неё через плечо.               — Не думаю, что как меня, — хмыкнула Одри, — Почему ты не выбрал религию?               — Религию я тогда рассматривал исключительно как элемент контроля. Пока она даёт ответы на всё те же извечные вопросы, например, зачем мы живём и что есть правильно, её тяжело видоизменять, подгибать под себя. Вгонять себя в рамки я не хотел. Наука же помогла мне лучше понять, что именно всеми движет. Какие рычаги давления есть на тех или иных людей, — он начал перекладывать еду на тарелки.              — Поэтому дело с этим культом мне так интересно. Это занятно — наблюдать за тем, как люди руководствуются переиначенными истинами. Не рассматриваем то, что случилось с тобой, конечно. За это они заплатят, — Малек многозначительно посмотрел на неё.              — Я не думаю, что есть что-то занятное в том, что люди умирают.               — Дело не в убийствах. Дело в том, кто и как их осуществляет. Есть ли какой-нибудь человек, у которого выработан иммунитет к крысолову? Человек, который ни при каких обстоятельствах не пойдет за его пленительной дудкой? — Одри взяла тарелки и перенесла их на стол, подготавливая все к ужину, — Думаю, такого человека нет. Как далеко люди могут зайти?               — То есть, Зверь для тебя — это гамельнский крысолов? Лидер, за которым слепо следуют люди? Это действительно неплохая история, проблема лишь в том, — девушка закончила сервировку, — Что мы имеем дело с реальной жизнью. И реальными людьми, которые умирают, пока мы рассуждаем о культах и их манипуляциях.               — Мне правда очень нравится это, — он сел напротив неё, ухмыляясь.               — Что? — резковато ответила Одри. Она ничего не могла поделать с собой — такой очевидный цинизм бросался в глаза, заставлял её распаляться. Он говорит всё это после того, что произошло с ней шесть дней назад. Что произошло с ней в детстве.               — Твой праведный гуманизм. Одри, такие истории очень важны. Они способны спасать жизни. Или отнимать их.               — Это не «праведный гуманизм». Это то, как люди живут и жили вместе на протяжении многих веков. Наши убеждения — то, что мы считаем истиной. Ценности — то, что для нас хорошо.              Она разрезала лососевый стейк, и остриё ножа случайно проехалось по тарелке, издавая неприятный скрежет.               — Ничего более, чем идеологическое искажение реальности. Ты веришь во что-то — значит, твоим поведением можно управлять определённым образом. Так солдаты во время войны думают, что выполняют работу бога, а инквизиторы или охотники на ведьм полны морального и праведного рвения, — его совершенно не беспокоило то, что она начинала заводиться. Малек с ухмылкой наблюдал за ней, вспышки её характера доставляли ему удовольствие, — Или сектанты уверены, что следуют высшему замыслу, совершая массовое самоубийство.               Одри с грохотом опустила вилку на деревянную поверхность стола.               — О, я поняла, — Одри уставилась на улыбающегося Малека, тоже отложившего приборы, — Ты им восхищаешься.               — Кем?              — Крысоловом. Если он существует. Если это вообще человек. Ты думаешь, что он тебя в чём-то превосходит. Может, это даже не восхищение. Может, это зависть.               Малек рассмеялся.              — Одри. Я никогда никому не завидую. У меня есть всё, чего я только могу пожелать.               Девушка раздраженно отёрла рот салфеткой, возвращаясь к еде. Малек всё ещё улыбался.               — И что же, ты полностью доволен своей жизнью? Счастлив?              — Я бы не опускался до просторечий. Я не мыслю такими категориями.               — Нет никакой ценности в материальных достижениях, если они достигаются ценой утраты себя как личности, — хмыкнула девушка, избегая его взгляда. Эта заносчивая улыбка будто прилипла к нему навечно. Одри вдруг снова почувствовала себя в университете, она была студенткой на семинаре, и каждый её ответ был неправильным.               — Одри, не маскируйся под секулярными трактовками. От Матфея, глава 16, а вот стих я не припомню. Обращённые к фарисеям слова Христа: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?», — она одарила его самым безэмоциональным выражением лица, какое только смогла состроить, пока он аккуратно отрезал кусочек лосося, накалывал его на вилку, медленно и тщательно пережёвывал, прежде чем продолжить.              — Но я понимаю. Уроки папочки тяжело забываются, — она прикусила щеку, — За пятнадцать лет своей карьеры я ничего не встречал более отталкивающего и в то же время поражающего, чем человеческое пристрастие к выдумке. Твой случай особенно удивителен — несмотря на детство, ты всё-таки светская девушка. Но фиксация на «чём-то, скрытом под всем остальным» всё ещё даёт о себе знать. Что это? Необходимость во внешней опоре при недостатке внутренней, легкая форма регрессии к более ранним формам психологической защиты?               Этот его тон, манера говорить, будто он действительно поучает её, гладит по головке, приговаривая: «моя маленькая, глупенькая девочка, ну что же ты». Её мутило от накативших эмоций. Вот, почему от него благоговели все сокурсницы? Великий и ужасный Малек Синнер. Ослепительно красив, блистательно умён. Не поддаться ему — невозможно. Отдаться — неизмеримо приятно. В воспоминаниях вспыхнула Рут, раздражающе дребезжащая в ухо Одри о том, как профессор Синнер обратил на неё внимание на лекции. Как ответил на её письмо. Какую оценку поставил ей на семинаре. От злости на него, на неё, на всё вокруг, в животе скрутило.               — Я тоже много чего вижу и много чего могу сказать, — она смотрела на него открыто и прямо, когда он жестом предложил ей продолжить.              — Я вижу, что передо мной человек с нарциссическим и неярко выраженным антисоциальным расстройством личности, заключающемся в отсутствии чувства вины и раскаяния, недостатке эмпатии, грандиозном чувстве собственной значимости, что, подходя к вопросу абстрактно и обобщённо, ведёт к меня предположению — такого человека либо принимали только за выдающиеся достижения, либо игнорировали вовсе, а чтобы пережить унижение и пустоту от такого, ребёнок создал образ всесильного себя — поэтому сразу же на ум приходит вопрос, были ли у него вообще родители? — Одри на пару секунд притворилась, что она задумалась.              — Ох. Вероятно, нет, учитывая прошлое в монастыре. Должно быть, очень печальная история.               Выпалила всё практически на одном дыхании. Даже не посмела взглянуть на него, ни разу. Наколола на вилку распаренную морковь, брокколи. Малек молчал.               — Ах, ну и вишенка на торте. Этот паттерн поведения настолько закрепился в человеке, что он игнорирует самое главное.               — Самое главное?              — Людей. Связи с ними. Такой образ мышления приводит к обесцениванию эмоциональной привязанности. А если перед таким человеком появляется тот, к кому он всё-таки привязывается, его хочется сломать — пока чувство не закрепилось, не сделало слабым.              Никто не может им манипулировать. Никакой ревности, никакой слабости.              Одри глубоко дышала. Подняла взгляд. Он улыбался. Так искренне, что эта улыбка даже наконец достигла его глаз — россыпь морщинок в уголках стала виднее. Он улыбался.               — Что?! — не выдержала она.               — Ничего. Мне просто нравится видеть тебя такой, — Одри устремила на него взгляд, в котором смешались раздражение и непонимание, — Живой.               Девушка фыркнула и покачала головой. Всё, хватит. Это невероятно — его абсолютное безразличие к её эмоциональному состоянию, её переживаниям. Впрочем, чего она вообще ожидала? Девушка перевела взгляд на стол. Она собирала посуду, пока он наблюдал за ней, положив предплечье на спинку стула.               — Поверить не могу… — еле-еле прошептала она.              — Прости? — он последовал за ней на кухню.               — Я сказала, что я не могу поверить, что кому-то может так искренне доставлять удовольствие выводить людей на негативные эмоции. И вообще, — тарелки гремели, когда она опускала их в посудомойку, заставляя Одри морщиться, — Эта твоя обточенная цинизмом рациональность... в существовании нет никакого, ну ни малейшего смысла, это уже все слышали. Должно же быть что-то… и я даже не говорю про веру в бога, — она прибиралась на кухне, переходила от шкафчика к шкафчику, возвращала все вещи на их привычные места — восстанавливала порядок в комнате, пытаясь собраться с мыслями.               — О, Одри, но я верю.               — Да? И во что же? — лёгкий вызов, закрыла последнюю дверцу и повернулась к нему. Всё это время он стоял, облокотившись на барную стойку.               Малек сделал к ней пару шагов, останавливаясь прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки. Одри слегка напряглась. Он смотрел на неё сверху вниз, на её растрепанные волнистые волосы, истощённое и бледное лицо, освещённое светом жёлтой лампы, на то, как из-под воротника проглядываются лиловые гематомы, как поднимается и опускается её грудь под белой рубашкой. Он сделал маленький шаг вперёд, и она тут же уперлась поясницей в кухонную стойку. Одри растерянно всматривалась в него, пытаясь поймать его глаза. Надо было бы что-то сказать, чтобы прервать этот странный момент, чтобы унять вдруг зашедшееся сердце, но никакие слова к ней не шли. Он опустил руки по обе стороны от неё, и, хотя он никак её не касался, она всё равно почувствовала себя так, будто никакого расстояния между ними нет, а все границы вдруг стерлись. Костяшки, которых он вчера коснулся губами, вдруг обдало холодом. Одри взяла одну ладонь в другую, пытаясь избавиться от этого чувства.               — В то, что вижу сейчас перед собой, — он наконец посмотрел ей в глаза. Она подумала бы, что он снова её провоцирует, снова играется с ней, если бы не его широкие зрачки. Веки слегка опущены. Ей приходится поднимать голову, чтобы встречаться с ним взглядом.              Одри вдруг становится по-настоящему страшно от того, что он сделает дальше. Как иначе объяснить это чувство внизу живота? Будто внутри проводят раскаленным лезвием, растекается кровь — оттого так тепло вдруг стало. Он наклоняется ещё ближе, кончики их носов вот-вот соприкоснутся. Воздуха не хватает, поэтому приходится чуть приоткрыть рот. Он смотрит прямо на её губы, переводит взгляд ниже и чуть хмурится. Она чувствует его пальцы у себя на подбородке, чувствует его дыхание — и легкое давление, заставляющее её повернуть голову. Его пальцы опускаются к её воротнику, Малек расстегивает первую пуговицу, потом вторую, третью. Она ничего не слышит, кроме его дыхания и шума собственной крови в ушах. Ох, вот оно. Это чувство. Острое желание жить. Знать, что будет дальше.               Малек оттягивает ворот её рубашки, и она подставляет ему шею сама, трусливо держа голову в таком же положении, в котором он её оставил, вжимаясь всем телом в кухонную стойку. Лёгкий танец его прикосновений на тонкой коже, его нос еле соприкасается с её ухом.               — Одри, — шёпот такой горячий, что ей всеми силами приходится подавлять дрожь, — Что ты от меня утаиваешь? — она слышит, как он улыбается. Ей тяжело стоять. Чувствует его губы на своем надплечье. Легкое касание, скорее всего, даже случайное — но этого достаточно, чтобы она поняла, что часть её поврежденной, изуродованной кожи обнажилась.              Одри выгнулась в спине, одернула рубашку, прижав её обратно к шее, в испуганной растерянности уставилась на него — он смотрел на неё так, будто готов был прямо сейчас впитать её целиком, стать причиной остановки её сердца, она не могла подобрать никакого описания, но в голове крутилось одно и то же — что же ей теперь делать, как теперь с этим жить, с этим чувством внутри неё. Зелень её широко распахнутых глаз, его тяжелый взгляд.               — Под этими разрезами, — всё ещё шепчет, — У тебя шрамы. Тонкие полосы, уходящие за спину. Что это? — Малек неотрывно смотрит ей в глаза. Вот сейчас. Сейчас её сердце не выдержит.              — Я не помню.               Он смотрит на неё ещё пару секунд, а потом отстраняется. Одри заново учится дышать. Неровности её кожи, шрамы, змеями извивающиеся на спине, заходящие на плечи, опоясывающие рёбра — более крупные и совсем мелкие, всегда с ней, её вечные молчаливые спутники. Она не знает, как они появились — они просто были там, на ней, будто она была рождена с ними. Догадывается, о чем он думает. Это её разменная монета, необходимая ему плата. Перед глазами снова стоит Рут, стыд захлестывает с ног до головы. От того, что сейчас произошло. Чего не произошло. Одри думает про Микаэля и Давида, про всё, чего она не знает и чего не может. Она проклинает Малека за его любовь к историям. Она думает, что он может быть её единственным шансом.              — Но я хочу вспомнить.