Глава VIII: Змей

      — И что именно мы ищем?              Парень раздражённо выдыхает, отбрасывая куда-то в сторону полусгнившую банановую кожуру. Смрад от выпотрошенных мусорных баков будто впитался в её чёрную водолазку. Одри потянулась зажать нос, но вовремя одумалась: руки в резиновых перчатках по локоть были измазаны в чём-то гадком. Даже открытые настежь окна не спасали.              — Даже не знаю, Давид. Может, остатки некогда многообещающей карьеры?              В последнее время Сомнус стал чувствовать себя с ними очень вальяжно. Они наконец перешли на ты. Это случилось после последнего их разговора тет-а-тет, когда она показалась ему излишне нервной. Как раз после того, когда они с Малеком пришли к очередной договорённости. Она до сих пор не понимала, как пожилой детектив сразу смог её прочитать.              — Да, забавно. Мы вообще хоть что-то ищем? Или это… — Давид жестом указал на беспорядок в комнате, — Такое наказание?              Конечно, Одри ничего ему не сказала. Сомнус не должен был понять, что она теперь докладывает Малеку точно так же, как докладывает ему. Он лишь начал догадываться, что она о чём-то очень сильно переживает.              — Если работать и приносить пользу для тебя — наказание, то можно и так сказать, — Сомнус расправил плащ и опустился на кресло, — Но вы же мне упорно доказывали, что мы можем что-то выяснить от людей, ушедших в религиозные общины. Пожалуйста, выясняйте.              Кассиэль и Давид приехали с мусорными мешками рано утром — после того, как до них дошли очередные новости о том, что целая семья отправилась на север, в леса. Выпотрошить их лишние вещи и отходы было идеей Сомнуса.              Давид издал протяжный выдох и снова наклонился, разбирая чужой мусор.              — И что, если мы ничего не найдём?              — Нет-нет, всё, — Сомнус закинул ноги на письменный стол и раскрыл случайную папку с делом, — У тебя нет возможности задавать вопросы. Вопросы задают те, кто приходит ко мне с информацией.              Девушка невольно посмотрела на него исподлобья. За последние несколько суток эта мысль несколько раз проскакивала в голове: раз он так хочет прямых доказательств, нужно просто сказать ему про Рут. Нужно сказать ему, что она где-то там, что нужно искать именно её, она всё знает, пусть Рафаил, Фурий и остальные делают всё, что угодно, чтобы вытащить её и привезти в участок. А дальше Одри поможет, разговорит.              Но что тогда будет с Рут? Соучастие в убийстве, участие в преступной организации. Даже если её признают невменяемой, сколько лет за решеткой её ждет? Пятнадцать, двадцать?              Рут Картер, Рут Картер, Рут Картер.              Её бессмысленное, абсолютно бесполезное письмо, будто плевок в душу, словно их многолетняя дружба ничто. Словно в ней нет ни капли раскаяния за то, что она сделала.              Поэтому Одри держит язык за зубами, помня об обещании Малека вытащить Рут из культа. Поэтому приходится тщательно выбирать, что говорить и ему, и Сомнусу. Иногда кажется, что Сомнус видит её насквозь. Поэтому он так запугивал её в последнее время. Одри, если мы не продвинемся в ближайшее время, то ты можешь представить, что произойдёт. У Фурия бурный нрав. И что же будет?              Выжженная земля.              Именно это она передала Малеку — выжженная земля. Расследование Сомнуса в тупике.              Девушка подавила рвотные позывы, откинув в сторону банку недоеденных рыбных консерв, жидкость которых пропитала блокнот, лежащий прямо под ними. Сомнус и Давид о чём-то спорили на фоне, но её вниманием полностью завладела находка. Судя по надписи на обложке, она принадлежала ребёнку, тоже ушедшему с родителями в общину. Одри разлепила страницы и пролистала блокнот — из него вылетел листок, приземлившийся на груду мусора.              Скоро она придёт! Осталось несколько недель до прихода мессии! Узрите всё воочию! Мессия близко!              Брошюра с кривым рисунком, девушка в центре нарисована нечётко и угловато. На ней платье, а на голову, кажется, водружены оленьи рога? На оборотной стороне было написано что-то ещё. Одри сморщилась и убрала листовку подальше, пока никто не заметил.              — Мы, вообще-то, выяснили кое-что, — бурчит про себя Давид.              — Да? И что же?              — Что с сезоном дождей все кончится. Тогда загорятся костры. Так сказала та женщина.              — Невероятно! И что же это значит?              Парень раздосадованно прыснул. Кассиэль за всё время пока не проронил ни слова.              Тут в кабинет врывается Фелония, и внутри что-то обрывается. Произошло четвёртое убийство.              На одноэтажную страну спускается вечерний туман, и Одри смотрит на девушку, закутанную в плед. Окровавленная, она сидит прямо перед ней: растрепанные светлые волосы липнут к мокрому лбу. Дрожит, кутается в плед, который предоставил сотрудник отряда полиции, оперативно прибывший на место преступления. Вокруг туда-сюда снуёт куча людей: кто-то огораживает периметр сигнальной лентой, чтобы исключить доступ посторонних, а кто-то просит соседей сидеть по домам. Судя по всему, преступник всё ещё может быть где-то поблизости. Первичные допросы свидетелей уже были проведены; именно поэтому удалось установить, что дрожащее тело напротив — прямой очевидец произошедшего. Одри видела место преступления лишь мельком, но сразу же поняла, что это оно. Такое не спутаешь ни с чем — настоящий раздел, маркер культа, почерк Зверя. Тело девушки буквально искромсано в парке неподалёку, ошмётки разбросаны по просёлочной дороге, куски мяса валяются на протоптанном грунте. Ритуальное убийство.              Девушка напротив смотрит на Одри исподлобья. Она не боится, нет. Кажется, ей не терпится высказаться. Возможно, именно поэтому она так дрожит. Почему-то захотелось хорошенько встряхнуть её, чтобы стереть это одержимое выражение лица. Странноватые ощущения для опытного профайлера, но, опять же, вроде бы абсолютно нормальные. Одри выдохнула и подошла ближе.              — Элли, здравствуй. Меня зовут Одри. Я работаю с полицией, — она заметно сжалась, и Одри поняла, что нужно подступиться к диалогу максимально аккуратно, — Никто не обвиняет тебя, мне просто важно понять, что ты видела и как ты себя чувствуешь. Мне передали, что ты была очевидцем случившегося с Ширли Эверби.              Она лишь смотрит на неё безумными, широко раскрытыми глазами. Ничего не отвечая. Неподалёку стоят Сомнус, Фелония и Давид, оживлённо обсуждают что-то с оперативной группой.              — Может, тебе нужно несколько минут? Мы никуда не торопимся.              — Нет, нет, — она сразу встрепенулась, выпрямила спину, — Я всё расскажу.              Такой энтузиазм смущал, но был вполне ожидаем от человека, находящегося в шоковом состоянии. Её волосы развевались на холодном ветру.              — Хорошо, — Одри подошла поближе. Девчонка совсем молодая: едва ли ей исполнилось двадцать. Важно было быть с ней помягче, — Где вы находились, когда всё началось?              — Мы с… Ширли сидели в парке, когда… — стучит зубами, либо от холода, либо от крайнего эмоционального перенапряжения, — Когда он пришёл. Я никогда не видела его раньше, и Ширли его не знала. Он был так галантен, хотел познакомиться, — она тараторит и отводит взгляд, и это заставляет Одри напрячься, что-то в её словах казалось неестественным, неправильным, — А потом начал говорить про то, как Ширли идеальна. Как корни зовут её. Как она… — на её глаза наворачиваются слезы, — Как она пропитает своей кровью землю, как удобрит почву для нового мира. Она даже ничего не сделала, ничего не сказала, когда он потащил её на землю.              Одри молчала, пока девушка захлёбывалась во всхлипах. Она не прерывала её.              — А потом… он сказал мне смотреть. Иначе убьёт и меня. Но он сказал мне, что я буду напрасной жертвой. Ненужной. Что хозяин не будет рад. И поэтому… — по щекам полились слёзы, — Поэтому я должна была сидеть и смотреть. И потом он ушёл. Сказал мне сидеть смирно, иначе он вернётся. И убьёт и меня.              — Элли, — Одри подходит ближе, старается заглянуть ей в глаза, — Элли, ты уверена, что никогда не видела его раньше?              Тут она замирает, снова косится исподлобья. Кивает раз, потом ещё один.              — Хорошо. Как он себя вёл? Как двигался? Тебе удалось что-то запомнить?              — Он… он был очень уверен, знал, что делает. Что делает всё… правильно, — Одри нахмурилась, — Как он говорил. Сам.              — Как он выглядел? Что он носил? Одежда выглядела новой или грязной? Было что-то необычное?              — У него… чёрные лохматые волосы. И улыбка такая… ужасная. И он был одет в полосатый свитер. А ещё… глаза такие, будто белые.              Ох. Ох. Перед глазами снова встаёт нахальное лицо. Познакомимся? Крепкая хватка на предплечье. Первый раз она увидела его в клубе месяц назад. Давид быстро прогнал его. В следующий раз он ударил её в висок и потащил на алтарь в церкви. Тот самый, на котором Одри чуть не убили. Избежал преследования. На свободе. По предварительным данным, его бегство может быть связано с крупным пожаром, вспыхнувшим в районе общины, расположенной недалеко от резервации Маунт-Худа.              Филипп Мор.              Это была инстинктивная догадка, но почему-то Одри знала, что это правда. Это был он. Он вернулся. И он где-то здесь.              — Вы понимаете, о ком я?              Элли смотрела на неё очень пристально, заискивающе. Улыбнулась. Одри невольно нахмурилась.              — Ты видела, куда он пошёл?              Молчание. Тишина в оцеплённом районе начинала давить на уши.              — Элли?              Ничего. Только широко распахнутые глаза и худые пальцы, с силой сжимавшие плед. Кривые пятна крови на щеке.              — Почему ты молчишь? — пришлось подойти ещё ближе. Девчонка не отвечала, отводила взгляд в сторону. А потом Одри присмотрелась. Поняла, что она косится на дом позади. Каждый раз, как отводила глаза, она смотрела в его сторону — одинокий и неухоженный, он выделялся из местной идиллии раскинувшейся перед ними обители среднего класса.              Тогда тревожное чувство в груди усилились, шрамы на ключице и на груди буквально загудели. Перед тем, как она смогла отстраниться, девчонка схватила её за рукав пальто.              — Это правда вы?              Тон её голоса, вкрадчивый, но настойчивый, заставил Одри напрячься ещё больше, дёрнуть рукав на себя. Элли не отпустила, и плед упал с её плеч. Тогда что-то тут же привлекло внимание: красноватые выступы, прямо под майкой, на ключице.              — О чём ты говоришь? — Одри нахмурилась ещё сильнее, всматриваясь в рубцы, скрывающиеся за белой тканью. Бегающий взгляд.              — Вы правда скоро придёте? Мы так долго ждали. Я так долго ждала, — теперь рука Элли обхватывает её запястье, будто специально касается кожи.              — Элли, отпусти меня сейчас же, — Одри шипит, оглядываясь по сторонам, понимая, что никто не обращает на них внимание.              — Это сказал мне он. Простите, простите, что я всё это говорю. Простите меня, — она сжимает губы и снова смотрит на дом за своей спиной.              Одри со всей силы дёргает руку на себя, освобождается от её захвата. Потирает запястье, зубы вот-вот издадут неприятный скрежет. В этот момент к ним подходит Фелония, видимо заметила, что девчонка ведёт себя странно. У Одри чёткое ощущение, что нужно либо срочно убираться, либо тут же что-то предпринять.              — Фелония, он там, — Одри шипит, показывает на дом напротив, — Я знаю, что он там.              Фелония заметно напрягается. Не задаёт лишних вопросов, лишь поправляет кобуру и смотрит на Давида. Тот уже идёт по направлению к ним. Под пасмурным небом полузаброшенное здание кажется ещё более устрашающим.              — Что ж, ладно. Этот дом мы ещё не проверяли. Идём, — говорит девушка, и Одри вздыхает в облегчении, готовая обнять её прямо на месте.              — Может, мы не будем полагаться на чуйку? — Давид неуверенно смотрит на Фелонию.              — Думаешь, я не знаю, как делать мою работу?              — О, я знаю, что ты не знаешь, как делать твою работу, — фыркает парень.              Пока они направляются к дому, Одри собирается с мыслями, опасливо смотря на девчонку напротив. Они уже практически у двери, когда она наконец собирается с мыслями:              — Рут Картер, — теперь уже Одри вторгается в её личное пространство, заставляет смотреть только на себя, — Ты знаешь её?              Ничего не говорит, лишь улыбается. Эта улыбка — господи, кто вообще улыбается после того, как увидел смерть собственной подруги, — выводила Одри из себя. Поэтому она придвинулась ещё ближе и сжала предплечье Элли.              — Тебе знакомо имя Рут Картер?!              Молчание, лишь молчание, пока Давид и Фелония стучали в дверь.              — Она мертва.              Будто окатило холодной водой. Нет, конечно, она этого ожидала. Более того, Одри уверена, что девчонка врёт. Этого просто не может быть. С чего бы она была мертва? Кому это было бы нужно? Самое главное: зачем она врёт? Одри сильнее сжимает её предплечье, хмурится, но в этот же момент раздаётся выстрел где-то впереди. Отреагировать не получается, потому что девчонка тут же вцепляется в Одри, они обе падают на асфальт. Боль растекается где-то на затылке. Вовремя сгруппироваться не получилось. Элли нависает на ней, брызжет слюной, что-то городит, будто одержимая, но Одри не слышит: в ушах звенит из-за выстрела, либо это просто кровь шумит, а удар об асфальт ещё больше усиливает эффект.              Дальше всё происходит очень быстро: кто-то стаскивает Элли с неё, обездвиживает. Помогает подняться на ноги, поддерживает, пока Одри приходит в себя. А потом она встречается глазами с тем, кого никогда больше не хотела бы видеть.              Белые глаза, безумные. Он неотрывно смотрит на неё, пока его ведут к полицейской машине. Грудь под полосатой кофтой вздымается часто, хаотично. Но хуже всего — улыбка. Отвратительная, именно такая, какой она её запомнила. Когда он говорил с ней у бара. Когда заносил над ней нож.              Одри облокотилась на ближайшую машину и закрыла лицо руками.              Механические часы издают противный звук. Тик. В стерильном кабинете кроме них ничего особо не привлекает внимание. Так.              Она уже практически привыкла видеть Малека за стеклом. Как музейный экспонат, он сидит там, собранный, в официальной одежде, с идеальной укладкой. Тик. Перед ним обязательно всегда кто-то есть. Клиент, ублюдок-преступник, запутавшийся свидетель. Это, в общем-то, не имеет значения; имеет значение только то, как он с ними себя ведёт. Так. С кем-то он невероятно обходителен, чуток, обаятелен. Не давит, не провоцирует. Позволяет им изложить свою точку зрения. Кого-то он намеренно выводит из себя. Пока ему не выложат всю подноготную, пока воздух не будет трещать от напряжения. Но что-то остаётся неизменным: никогда нельзя понять, что он думает на самом деле.              Тик.              — Похоже, ублюдок вот-вот расколется. Синнер раньше давал заключение о его психическом состоянии. Должно быть легче.              Сомнус сосредоточенно смотрел за стекло, туда, где Малек допрашивал Мора.              — Приятно было? — привычный ей голос был приглушён из-за стекла.              — Не знаю. Нам вечно говорят, что это просто необходимость. Рутина, средство достижения цели. Не надо делать фарса, всё в этом роде…              Мор немного дёргается, водит в воздухе руками. Они прикованы наручниками к столу, цепь позвякивает каждый раз, касаясь деревянного покрытия. Одри сжимает саму себя в руках, надеясь, что производит впечатление человека совершенно невозмутимого. С другой стороны, вряд ли на неё сейчас кто-то обращает внимание. Фелония и Сомнус тоже безотрывно смотрят на пару в комнате напротив.              — Ты же не получаешь удовольствия, когда режешь томаты? Или огурцы, к примеру, — он всегда был изрядно болтлив, а сейчас в особенности. Точно понимал, что за ним смотрят.              — Нет, я не получаю, — Малек расслаблен: голова склонена в сторону, ладонь подпирает подбородок.              — Да. В этом и смысл. Это одно и то же.              — Убийство девушки и резка овощей?              — Да, да.              Глухое чавканье разлетающейся плоти. Ненависть к человеку за стеклом. Только подумать, Рут была с ним за одно.              — Для тебя это было так же привычно? С Ширли.              — Ну уж точно не в новинку.              — Да, я понял. Мне сказали, что убийца знал, что делает. Эффективно и чётко, как настоящий мясник, — складывается впечатление, что он действительно восхищён, — Мы раньше этого не обсуждали. Ты сам учился?              Ах, теперь ясно, что он делает. Так вот, что в Море затаилось? Обыкновенное тщеславие?              — Да, я много смотрел на разделы.              От этого слова, произнесённого вслух, сводит скулы.              — Тебе они всё-таки нравились? Несмотря на то, что тебе говорили. Что это просто необходимость.              — Ну, я, конечно, понимаю, что цель — превыше всего. Что нужно окропить корни кровью. Но меня всегда завораживал процесс, — Мор абсолютно серьёзен. Он безотрывно смотрит на Малека.              — Что именно? — тот подпитывает его интерес, не позволяя никакой паузе затесаться в диалог.              — Как они кричат. Как если приложить силу, можно содрать с человека кожу, обнажить, что под ней. Как если знать, где резать, можно легко отделить мышцы от кости. И всё в этом духе. Не знаю, как описать.              — Ты находишь это красивым? — тихо предлагает, стараясь не вклиниваться в поток его мыслей.              — Да. Это точно. Мне кажется, это именно то, что Зверь до нас пытается донести. Освобождение такое и должно быть — красивое, завораживающее. Мы просто… не оставляем от человека ничего. Как и должно быть, как и задумывалось.              Малек придвигается ближе, говорит вкрадчиво, мягко.              — Филипп, другие, должно быть, не понимали тебя? Судя по всему, ты точно видел больше, чем они. Смог разглядеть истинную красоту того, что вы делаете.              Мор поднял глаза и заулыбался. Посмеялся.              — Конечно, они не понимали меня. Им нужно только одно — приход Зверя.              — Не нужны зрители, нужна лишь тупая эффективность?              Мор активно закивал.              — Да. Они мне вечно твердили — погоди еще немного, ещё чуть-чуть, и все закончится. Путь не имеет значения. Имеет значение только наша цель. Его пришествие.              — Но ты не вытерпел?              — А кто бы вытерпел? Три месяца, два, теперь всего месяц. И я вечно… живу с этим, думаю об этом, — Мор захохотал, — Пока они так и продолжают… Трое городских, потом ещё несколько в лесах. И так глухо, безвкусно, дрянь, дрянь, дрянь. Настоящее неуважение. Ты бы на моём месте вытерпел?              — Нет, думаю, не вытерпел бы.              Мор снова закивал. Он начал что-то бормотать про прошлые убийства, про все ошибки культа. Малек выдержал паузу, а когда заговорил, у Одри вырвался дрожащий выдох.              — Поэтому ты убил Эмму Кларк в Sacra Terra?              Мор остановился, его еле заметно повело из стороны в сторону, явно шокированный тем, что он сейчас услышал. На стекле — отражения лиц Фелонии и Сомнуса, шок вперемешку с недоверием.              — Ты устал ждать. Хотел показать себя. Выслужиться.              Обвиняемый всё ещё молчал.              — Но им не понравилось. Ты действовал самонадеянно. Ты не такой, как они, Филипп, они это понимали. И выперли тебя из-за этого.              Каждое слово — как удар. Мор нахмурился, весь сжался. Малек не останавливался.              — Выкинули на улицу, прямо нам под ноги. И девчонок заодно. Избавились от тебя, как от мусора. Столько месяцев — и только тебя мы сумели заполучить снова. Даже после того, как ты сбежал в первый раз.              Малек откинулся на стуле.              — Да ты всё-таки просто ничтожество, разве нет? Все эти идеи. Но ты ничего не знаешь. Ты так ничего и не понял.              — Я всё понимаю, — тихо начал Мор.              Малек посмеялся. Звонко, будто искренне.              — Не смеши меня. Все твои потуги и выеденного яйца не стоят. Культу плевать на тебя.              — Они послали меня на важную миссию, и я с ней справился…              — Они послали тебя подохнуть в тюремной камере. Одному, с твоими никчемными идеями, за которые ты даже не способен был побороться. Ничего тебе не сказали, просто вычеркнули тебя. Теперь ты будешь прозябать здесь, пока они добьются своего. Без тебя. А когда они добьются — ты даже ничего не узнаешь.              Мор вскочил с кресла. Малек даже не дёрнулся.              — Я узнаю. Все узнают. Дата уже определена, будто ты и сам не в курсе! Все, твою мать, знают!              — Неужели?              — Зверь придёт в Самайн!              Одри нервно сглатывает, тянется к своей записной книжке, но тут внимание привлекает блокнот на столе Малека — он снова давит на ручку, это видно по тому, как белеют костяшки пальцев, но пишет что-то явно длиннее, чем то, что сейчас сказал Мор. Комок в горле, становится по-настоящему страшно. Дата уже определена, будто ты и сам не в курсе. Дурацкое предчувствие, морок.              — Уводите его уже, — Сомнус поворачивается к Фелонии, когда Мор снова начинает бормотать какую-то несуразицу себе под нос, — И я хочу видеть Фурия как можно скорее. Передай ему и Рафаилу, что я жду их сегодня вечером в поместье.              Девушка кивает и вылетает из кабинета. Когда Одри переводит взгляд обратно за стекло, туда, где Малек уже начинает собираться, то с ужасом замечает, что Мор смотрит прямо на неё. Внутри всё холодеет от этого взгляда отвратительных белёсых глаз — ногти впиваются в ладони, когда он начинает улыбаться.              — Она же здесь, да?              Малек замирает.              — За стеклом.              Это невозможно. Он не может видеть её, не может знать, где она стоит, и уж точно не может смотреть ей прямо в глаза. Но будь она проклята, если он не делает это прямо сейчас.              — Одри, — повторяет один раз, — Од…ри, — второй, делая акцент на второй гласной. Чувство тошноты.              Ей не видно выражения лица Малека. Но он слегка наклоняет голову влево, когда смотрит на Филиппа. Когда тот наконец отрывается от Одри и переводит на психиатра взгляд, то тут же меняется в лице — как будто увидел что-то страшное, будто в миг остолбенел. Это продолжается ещё секунду, а потом мужчина выходит из допросной, оставляя убийцу одного. Одри оборачивается к Сомнусу, но тот даже не смотрит в её сторону.              Холодный люминесцентный свет мерцает в коридоре. Одри прислоняется затылком к стене, пока Фелония звонит начальству.              — Да, да. Запрашиваем судебно-психиатрическую экспертизу официально, всё верно, — она тоже напряжена, ходит кругами, каблуки отстукивают нервный ритм, — Приобщение к делу, — пауза, Одри смотрит на то, как пылинки отплясывают под потолком, — Вы что, совсем издеваетесь? Вы не слышали, что случилось час назад?              Она хватается за лоб, сжимает пару чёрных прядей и с силой оттягивает.              — Да, хорошо. Я поняла.              Бросает трубку и поворачивается к Одри.              — Они не могут нам так сразу выписать СПЭ. Без предыдущего заключения Сомнус и Фурий не смогут продолжить допрос и вызвать сраного старика в участок, — раздражённо выговаривается девушка.              — О каком старике речь?              — О главе культа, конечно. Сомнус сам сказал, что пора его доставлять сюда.              Если удастся доказать причастность Мора к религиозной общине христиан на севере, всё может закончиться довольно быстро. Даже до наступления Самайна.              — СПЭ ведь хранится в медико-экспертном архиве «Гудлама»? — Одри слегка оживляется.              — Да. А что?              — Мне ведь вернули лицензию.              Фелония смотрит на неё не моргая пару секунд.              — И что ты предлагаешь?              — Ну… может, действовать по ситуации? — неуверенно предлагает Одри, и прежде, чем Фелония успевает отреагировать, в коридор возвращаются Сомнус и Малек.              — Всё нормально? — пожилой мужчина смотрит на полицейскую, и та резко кивает.              Одри встречается взглядом с Малеком. Он улыбается ей.              Это было так просто — пара неловких разговоров с бывшими коллегами, чарующая улыбка Малека архивистке на входе. Люди перед ним расступались, словно он на красной дорожке, настоящая звезда, спустившаяся к ним откуда-то свыше. В каком-то смысле так и было — Малек Синнер и вправду был самым успешным сотрудником «Гудлама», самым известным. Они петляли по хорошо знакомым ей коридорам. Вот и её кабинет — табличку с надписью уже сняли. В голове непрошенные мысли: если бы не Кладис, какой бы была её жизнь? Пересеклась бы она когда-нибудь с «Астреей», с Малеком? Он идет перед ней, Одри смотрит ему в затылок.              Чёрт. Они ведь даже толком не поговорили…              — Секция с экспертизами. Позовите, если что-то понадобится, — молодая девушка хлопает ресницами, заворожённо смотря на Малека.              — Конечно. Спасибо.              Одри подавляет желание закатить глаза.              Дальше в глазах начинает рябить из-за бесконечных папок с документами. Пока они с Фелонией заняты делом, Малек решил развлечь их непринуждённой беседой. Одри даже не вслушивалась. Стоило ей столкнуться с ним глазами, как щёки тут же вспыхивали.              Культ существует с самого её рождения. Что заставило их начать жертвоприношения именно сейчас? Что объединяет всех убитых? Почему они не могут найти никакой закономерности между тем, кого приносят в жертву? Вопросы бесконечно роились в голове. Казалось, все ответы сконцентрированы в одном человеке — и он сейчас был заперт в камере полицейского участка. Если бы у неё только удалось поговорить с ним один на один…              Самайн, кельтский праздник, о котором упоминал Мор, был совсем близко — считанные недели оставались до главного события культистов. С поворотом колеса года все перейдут в тёмное время. В ночь, когда зажгутся костры, начнут умирать люди, которые нарушили гейсы — те самые общинные запреты, причина многочисленных рубцов на спине Одри. Тридцать первого октября случится что-то непоправимое. Или тридцатого? Или позже, первого ноября? Необходимо было срочно выяснить, где Рут.              У меня всё хорошо, тебе не стоит за меня беспокоиться. Чёртово бессмысленное письмо снова распаляло злость внутри. Мог ли Малек повлиять на неё, заставить её написать то, что было необходимо ему? Однозначно.              Из глубин сознания её выдергивает рука Фелонии на плече.              — Мы засвидетельствуем изъятие СПЭ, — она не обращает внимание, когда Одри слегка дёргается от резкого контакта, — Подождёшь?              — Что? А… да, конечно, — Одри хмурится и переводит взгляд на Малека. Облокотившись на архивную полку, его взгляд будто обволакивал её. Он снова в одной лишь рубашке. Тут и правда жарковато.              Когда они уходят, девушка лишь пару моментов смотрит им вслед. Шаги растворяются в тишине бесконечных лабиринтов. Она откидывается на спинку стула, закрывает глаза. Пытается тихо выдохнуть, успокоиться. Но мысли о Море не дают покоя. За закрытыми веками она видит, как над ней заносят лезвие. Как он сидит за стеклом напротив. Как Малек… что-то записывает в свою книжку?       Резко открывает глаза, выпрямляется. Дипломат Малека покоится рядом со стулом. Одри оглядывается по сторонам, убеждается, что никаких камер нет. Копаться в чужих вещах — настоящее безумство. Она никогда себе подобного не позволяла, даже жвачку в супермаркете не была способна своровать, не говоря уже о таком. Пульс учащался с каждой секундой, руки начинало покалывать. Важно было действовать сейчас, и действовать быстро.              Поэтому она подскакивает с места, заклёпки кожаной сумки щёлкают. Ключи, документы, бумаги, ручка… Так проходит ещё несколько секунд, а потом она понимает, что книжки внутри нет. Раздосадованно вздыхает, прикусывает губу. Прислушивается. Пытается вернуть всё на свои места.              Подумать только, какая глупость. И какой риск. Что он вообще сделал бы, если бы поймал её за таким? И хорошо, что она ничего не нашла. От страха до сих пор сводит живот. Одри взъерошивает волосы, ходит по кругу. На столе — вещи Фелонии. На стуле рядом — его пиджак. Нет, вряд ли. Она просто проверит. Ничего больше. Чтобы знать. На будущее.              Во внутренней стороне пиджака есть карман, в котором покоится записная книжка. С которой он никогда не расстается, которую носит прямо под сердцем. Одри кладёт её на стол, ещё пару секунд смотрит на неё, отмечает тишину вокруг, и всё-таки открывает.               В ней не так много страниц, она расписана почти полностью. Начинается несколько месяцев назад — мелкие заметки о пациентах, клиентах. С первых страниц начинает мелькать имя Рут. Эмоционально уязвима, чувствительна к обещаниям, плохо переносит неопределённость, не умеет говорить нет. Они виделись несколько раз в неделю летом. Позже частота сеансов начала снижаться. Одри слишком спешит, бумага неприятно шелестит под нетерпеливыми пальцами. Обилие профессионального жаргона и экспертных заметок начинает раздражать. Получается, он относился к Рут как к пациенту, а не как… к другу? Почему?              Девушка ещё сильнее прикусывает губу. Смотрит на размашистый почерк. Думай, думай. Вспоминает их вечера вместе. Как он ведёт себя? Доверил бы он что-то важное обычному блокноту? Она зажмуривается и представляет его перед собой. Как он смотрит на блокнот, как сосредоточен на работе. Как он сильнее нажимает на ручку, как только делает пометки о чём-то важном. Одри распахивает глаза, прикасается к бумаге пальцем. Начинает с самой первой записи, проводит быстро, даже не вчитываясь в мелкий текст. Спустя несколько страниц она наконец чувствует — отдельные слова выведены по-другому, буквально вдавлены в листы. Рут передала контакты, встречаемся на следующей неделе; Д. в курсе. Одри хмурится, листает дальше. Предложил Д. кандидатуру Филиппа; ждём ответа.              Д. наконец договорился — позвонить по поводу отеля на следующ…              — Одри?              Воздух из лёгких моментально выбивает, она вскидывает голову и оборачивается на звук. У неё есть пара секунд перед тем, как он выходит из-за полок и встречается с ней глазами. Его книжка всё ещё на столе, и Одри загораживает её, облокачивается на стол. Сердце бешено колотится, на висках выступил холодный пот.              — Ты готова? — ухмылка искажает его губы, — Фелония ждёт нас у выхода.              Какого хрена, твою мать.              Переводит взгляд ей за спину, кажется, смотрит на сумку и пиджак. Малек хмурится. Девушке хочется сжаться и убежать, но вместо этого она принимает бесстрастное выражение лица и сильнее сжимает его книжку за спиной.              — И что же ты здесь делала, хитрая лиса? Неужели копалась в моих вещах? — он подходит ближе.              — Боишься, что найду что-то не то?              — Нет, но предвкушаю, как тебя придётся наказывать.              Тягучее чувство внизу живота. Одри прыснула, но с места не сдвинулась.              — Знаешь, тебе необязательно так себя вести каждый раз, как мы остаёмся наедине.              — «Так»?              — Провокационно. Будто ты всеми силами пытаешься вывести меня из себя, — она намеренно распалялась. Готова была на что угодно, лишь бы не дать ему увидеть книжку.              — И зачем же мне это?              — Не знаю. Возможно, ты просто упражняешься в остроумии. Или снимаешь таким образом стресс, — Одри склонила голову в сторону, копируя его манеру, брови поползли вверх, — Либо всё ещё проще. Ты так делаешь, когда хочешь поцеловать меня.              Господи. Уничтожь или спаси её прямо сейчас.              Малек посмеялся, обнажил белые зубы. Девушка постаралась сохранить бесстрастное выражение лица, всё ещё держала эту уверенную позу. На что он спишет этот фарс, на её усталость или на то, что случилось между ними в салоне его автомобиля? Одри не хотела обсуждать это, не хотела давать этому названию, не хотела даже думать о том, что произошло между ними.              — Не знаю, почему ты смеёшься. По-моему, это очевидно. Наше, — она неопределённым жестом одной руки указывает на них двоих, всё ещё сжимая книжку второй, — Взаимодействие происходит только на фоне сильного эмоционального напряжения. Как адреналиновая зависимость.              — Готов заверить тебя, я абсолютно спокоен. А вот ты, — он подходит к ней ещё ближе, её непоколебимое выражение лица дёргается, а его улыбка, наоборот, становится шире, — Явно нет, и…              — Докажи, — резко перебивает её, заставляет остановиться в нескольких шагах, пока он не подошёл слишком близко, не увидел свой чертов блокнот прямо за спиной. Он вопросительно смотрит на неё, и она набирается смелости, — Докажи, что абсолютно спокоен. Что можешь прикоснуться ко мне, когда мы оба в нормальном настроении. И когда всё… нормально.              — Одри, боюсь, тебе нужно быть конкретнее в своих желаниях.              Румянец крадется от ключицы до кончиков ушей. Она смотрит на него ещё пару секунд, нервно сглатывает. Такого ведь правда не было — он никогда не прикасался к ней «просто так». Не чтобы заткнуть, что-то доказать, достичь кульминации в разгорячённой беседе.              — Поцелуй меня.              Он стоит на месте, молча смиряя её взглядом. Непонятно, от чего у неё так скачет сердце. От страха, что он всё поймёт. Или что ответит на её просьбу. Что откажет.              — Как будто мы… нормальные.              Он ещё пару мгновений не двигается, а потом преодолевает расстояние между ними медленными, размеренными шагами, не разрывая зрительного контакта. Когда он останавливается совсем близко, приходится поднимать голову. Одри со всей силы сжимает его записную книжку за спиной, когда он наклоняется к ней и касается губами её губ.              Проходит секунда, они всё ещё стоят неподвижно, врозь. Губы их едва соприкасались — тысячи голосов в её голове кричат, настаивают на том, чтобы отстраниться и сейчас же бежать, чёрт побери, а что, если он действительно ко всему причастен, но ещё один, самый мерзкий и ненавистный, её собственный, заставляет отпустить книжку, поднять руки, скользнуть по шее, волосам, положить ладонь на его затылок. Притянуть его к себе, чувственно целуя. Губы Одри приоткрываются на вдохе, и Малек даже не колеблется — обнимает за талию и прижимает к себе, надвигается на неё, заставляя упереться в стол. Приподнимает её, и, прежде чем усадить на деревянную поверхность, она смахивает чужие архивные дела на пол. Что-то увесистое бьётся об пол, но Одри абсолютно плевать. Он раздвигает ей ноги и вклинивается между ними.              Она приоткрывает глаза, когда Малек прижимается к ней. Неторопливо. До тех пор, пока Одри не прикусывает его губу. Тогда в нём словно что-то надрывается — он сжимает её бёдра, вжимает в себя, углубляет поцелуй. Её язык скользит по его, становится нестерпимо жарко, он оттягивает её за волосы, и от этого давления так приятно, что она не может сдержать низкий стон — тогда он смотрит на неё своими абсолютно чёрными глазами, и Одри думает, что за этот взгляд она сделает что угодно. Спустится в ад и пробежит все девять концентрических кругов, если он хоть намекнёт на это.              Кожа её шеи натягивается, когда он сильнее тянет за волосы. Оттягивает ворот её водолазки, глаза скользят по кровоподтёкам, которые он же и оставил. Она чувствует кончик его носа под мочкой уха, а потом они оба замирают. Внутри холодеет. Они слышат торопливые шаги совсем близко.              Одри отталкивает Малека от себя, быстро спрыгивает со стола, пытается пригладить прическу и тут же заворачивает за угол, практически нос к носу сталкиваясь с Фелонией.              — Какого хрена, где вас черти носят? — она еле уворачивается от Одри, но та лишь неловко улыбается ей и идёт по направлению к выходу.              — Мы как раз уходили! — бросает через плечо, ускоряя шаг. Пытаясь не думать о том, как безумно выглядит.       Вечером они сидят с Сомнусом в гостиной. Двенадцатый час ночи — вся «Астрея» уже давно спит. Лишь Фурия с Рафаилом по-прежнему нет дома.              — Я не понимаю. Если мы уже знаем о нескольких религиозных общинах на севере, если мы понимаем, что они связаны с культом, что они совершают все эти убийства, почему мы не можем просто… прийти и арестовать их? Ты сам говорил. Выжженная земля, — ногти снова впивались в ладонь из-за того, как сильно она сжимала ручку кружки.              — Потому что, Одри, — Сомнус закинул ноги на кофейный столик, даже не смотря на неё, — Не всё в реальном мире так просто. Ты говоришь, что всё движется к трагедии. Что через какое-то время случится какая-то катастрофа. Мы говорим о готовящемся втором пришествии или о массовом убийстве? Или о поджоге заправки на выезде из Хосфорда? Дай мне хотя бы дату! Самайн, Самайн…              Одри смотрела на то, как грязь с его ботинок размазывалась по стеклянной поверхности.              — Он же сказал — месяц.              — Ровно? Или у нас есть погрешность в два-три дня на подумать?              — Я не знаю, — её глаза были прикованы к мутному стеклу. Ковёр, когда-то бывший идеально белым, теперь тоже придётся чистить.              — Ну, хорошо. Вы установили, что все убийства действительно взаимосвязаны, — он откидывает бумаги в сторону и потирает переносицу, теперь глядит в её сторону, — Что они все следуют единому паттерну, выяснили, что означают руны. Зверь, жертва. Мы всё это и так знаем. Но вам не удалось, — он скрестил руки, говорил устало и вымученно, будто с ребёнком, — Найти закономерности между теми, кто уходит в общины. Так же, как вам не удалось допросить хоть одного по-настоящему причастного к убийствам — до Мора. А теперь он сидит у нас в участке и утверждает, что ничего не знает об общинах.              — Но он врёт, — она крепче сжимает кружку и смотрит ему в глаза.              — И почему же?              — Потому что он был там. В ту ночь. Я помню его.              — Но та деревня сгорела. И никаких больше свидетелей не было.              От тупиковости ситуации хочется выть. Сомнус откидывает голову на спинку дивана и выдыхает.              — Но они есть, — тихо говорит Одри.              Он смотрит на неё.              — Моя подруга. Рут. Я знаю, что она жива. И она где-то там.