Глава VII: Пришествие

      — Значит, ужин?               Одри кивает, поёживаясь. Утро выдалось прохладным и хмурым. Серый дым сигареты Сомнуса практически сливался с пасмурным небом.               — И вы думаете, что Малек ведёт свою собственную игру, — мужчина поправляет очки и задумчиво смотрит вдаль, — В принципе, это сходится с тем, что я от него ожидал. Вашей задачей, конечно, будет выяснить, что именно у него на уме, — затягивается, выпускает облачко дыма куда-то вверх. Девушка смотрит за тем, как его подхватывает ветер и уносит в никуда.              — Вы думаете, он может помешать ходу расследования?               — У меня нет оснований полагать подобное. Кроме того, он был очень полезен «Астрее» в прошлом. Но его изначальная заинтересованность шестым подразделением вызывает вопросы.               Микаэлю пришлось наконец рассказать Одри всё, поэтому с агентом Бриджесом они могут разговаривать на одном языке. Шестое подразделение — кодовое название детективного агентства «Астрея», куда входят пять сотрудников полиции Портленда и одно гражданское лицо. Вневедомственная инициатива, экспериментальная программа, разработанная и приведённая в действие администрацией мэра Боннелла, использующая неразглашаемые методы психологического профилирования и внедрения агентов в рамках долгосрочных расследований, связанных с культами. И с другими околокриминальными активностями, которые так или иначе мешают местному правительству.               — Почему Боннелл поспособствовал тому, чтобы он присоединился к расследованию?               — Они давние коллеги. Но вы знаете, как это бывает. Держи друзей близко, а врагов ещё ближе.               Проснувшись сегодня утром, Одри твердо решила, что с неё хватит подколодных игр Малека. Он совершает ошибку, если недооценивает её, и, если он не хочет играть по-честному и соблюдать договорённость, она сделает всё по-своему. Найти Рут собственными силами возможно — ей просто нужно усерднее работать. Поэтому она допоздна сидит с Давидом, копаясь в материалах прошлых убийств, выискивая закономерности, строя гипотезы. Без конца роется у себя в голове, пытаясь среди воспоминаний детства отыскать хоть что-то полезное. Ей почти хочется, чтобы наконец уже произошло четвёртое убийство, как бы жестоко это ни звучало. Но ещё больше ей хочется, чтобы они поймали кого-то, кто связан с культом.               Из головы по-прежнему не выходят слова Рафаила о том, что он не уверен, хотят ли агенты спасти людей в общинах культа. Девушка прикусывает губу, аккуратно формулируя следующий вопрос. Почему начинает казаться, что никто на самом деле не на её стороне?               — И как же мне… как мне взаимодействовать с ним?               Сомнус посмеялся, затушил сигарету о перила уличной лестницы.               — Вы же взрослая девушка. Уверен, вы что-нибудь придумаете.               Одри вспыхнула.              — Я не имею в виду ничего такого, но я думаю, вы и сами заметили, что мистер Синнер питает к вам… определённый интерес. Не знаю, ограничивается ли он деловым взаимодействием, но нам это точно полезно.               Сомнус потянулся за следующей сигаретой. Протянул пачку ей.              — Не курите? — Одри покачала головой, — Вот и славно. Никогда не начинайте. Дурная привычка.               Они простояли так ещё несколько мгновений, прежде чем она собралась заходить внутрь. Как только тяжёлая дверь отворилась, Сомнус снова заговорил.               — Мой единственный вам совет, Одри. Если позволите, — они встретились глазами, и девушка снова задалась вопросом, сколько ему лет на самом деле. Седые волосы практически касаются плеч, глубокие морщины испещряют лицо.              — Да?               — Не теряйте головы.               Одри слегка нахмурилась, не совсем понимая, что стоит за этими словами, но всё равно кивнула, и только после этого скрылась за дверью.               Сегодня Микаэль отправил их на другое задание — Одри с Кассиэлем и Давидом должны были поговорить с семьёй человека, который присоединился к культу и ушёл в одну из северных общин. Она не первый раз занималась этим, но каждый раз профилирование людей, так или иначе связанных с культом, заставляло её испытывать чувство вины. Несправедливое и горькое, оно никогда толком её не покидало; не после той сессии, когда она наконец вспомнила всю правду об отце. Она не могла не чувствовать себя ответственной за несчастье этих людей. За слёзы одинокой матери, перед которой сидела за столом. Кассиэль безучастливо стоит в углу, Давид кидает на неё сочувствующие взгляды. Я даже не думала, что сын увлекается чем-то подобным. Всё повторял, что с сезоном дождей все закончится, когда вновь загорятся костры. И всё кричал… зверь, зверь, зверь.               Одри ставит точку в записной книжке и смотрит на Давида, пока мать сотрясается в рыданиях. Мы осмотрим комнату вашего сына. Да, конечно. Давид забирает с собой рисунки и случайные записки. Прежде, чем покинуть опустевший дом, мать останавливает Одри. Рука престарелой женщины сжимает её предплечье так сильно, что девушке кажется, что у неё останутся синяки.              — Найдите его, прошу вас. Спасите моего сына.              Одри, спасибо тебе. И найди свою подругу.               В ушах зазвенело, голова начала пульсировать от громкого выстрела, и Одри одёргивает руку так, что почти заставляет женщину потерять равновесие. Она тут же извиняется и кивает, бросая дежурную фразу о том, что постарается сделать всё возможное. Чужое несчастье давит на виски.              В полицейском участке время течёт быстро, и Одри не успевает даже моргнуть, как стрелка на часах в их кабинете показывает без пятнадцати девять.               — У меня сегодня встреча, я вернусь домой позже. Не ждите меня, — она собирает сумку, стараясь выглядеть непринуждённо, молясь, чтобы никто не начал задавать лишних вопросов.               — Крошка, тебя встретить? Я всё равно не планировал рано ложиться спать, — Давид одаривает её улыбкой и откидывается на стуле. Одри улыбается ему в ответ. Почему не он, почему не он.              — Нет, всё в порядке. Не скучайте без меня.               Умыться, попытаться смыть с себя гадкий день. Пригладить волосы, поправить чуть смазавшуюся тушь. Оценивающе посмотреть на себя в зеркало. Зелёная блуза с белым воротником, строгая юбка в пол. Выглядит так, будто сошла со страниц романа Донны Тарт. Одри молча проклинает свой выбор одежды, а потом ловит себя на мысли, что вообще не должна переживать о том, как она выглядит. Руки в боки, указательный палец отбивает нервный темп.               Малек, я подумала и решила, что нам нужно вернуться к изначальным договорённостям. Мы договорились не врать и помогать друг другу. Давай сфокусируемся на этом. Ни мне, ни тебе не нужны эти глупые игры. Все они ничего не значили. Нам нет нужды что-либо усложнять.              Прокрутить слова ещё раз. Мысленно отрепетировать. Да, именно это она и скажет. Самое большое раздражение — невозможность залезть к нему в голову, понять, что он по-настоящему думает. Моменты, когда она по-настоящему видела его, можно пересчитать на пальцах одной руки. После их первого поцелуя. В отеле. Так на неё никто никогда не смотрел. Одри прыснула.               Он ошибается, если думает, что ей можно манипулировать, как наивной студенткой-малолеткой. Все эти заискивающие слова, взгляды, случайные прикосновения —игра, ничего больше. Всё, как она и говорила. Никто не может подобраться к нему, он никогда бы не позволил, глупо верить в свою исключительность. Ты правда взрослая девочка, Одри. Возьми себя в руки.               Он уже ждёт её, когда она выходит из участка. Опирается на дверцу машины, смотрит в экран телефона — лицо подсвечено белым, Одри видит его профиль, одна прядь падает на лоб. Дыхание немного спирает. Он действительно красив. Волосы, лицо, фигура. Руки, которые держат смартфон. В нём все было красиво, кроме этой его безжизненной усмешки, которой он вечно всех одаривал. Это, конечно, ничего не значит. Она многих людей находит красивыми. Но всё равно болезненно осознавать, что их маленькая игра и правда кончается.               Когда он слышит её и поднимает на неё глаза, то тут же начинает улыбаться. Она слегка хмурится и снова взращивает в себе недовольство и раздражение, что репетировала целый день. Именно они давали ей ощущение, что она справится с ним. Глаза осеннего голубого неба. Сегодня — слегка пасмурного, будто после дождя. Вероятно, просто из-за освещения на улице. Оттенком почти походит на то, что она видела утром.               Перестань.               — Малек.               — Одри, — он открывает ей дверцу и пропускает внутрь.               Радио гудит на фоне, пока за окном расплывается ночной Портленд. Вечерняя передача снова посвящена выборам. Граждане обеспокоены бездействием полиции. Малек ведёт машину куда-то в центр, в один из деловых районов.               — Как прошёл твой день?               Настроения поддерживать светскую беседу не было. Её задача проста: что там с Рут, ни тебе, ни мне, не нужны глупые игры. В голове крутятся слова Сомнуса. Она должна быть полезной. Одри боковым зрением улавливает, как натягивается кожа на костяшках Малека, как они белеют, когда он сжимает руль. Хочется убить себя за то, что вообще согласилась на этот ужин.              — Отлично. Составляла психологический портрет мужчины, который присоединился к культу. Слушала рыдания оплакивающей его матери. А твой?              — О, как обычно. Пациенты, клиенты, бесконечные звонки и бумажная волокита. Только теперь к этому всему добавилась морока с расследованием, — Одри повернула на него голову.               — «Морока» с расследованием? Почему ты вообще согласился присоединиться? — как только она задала этот вопрос, он начал улыбаться, не отрывая взгляда от дороги.              — Услуга Боннеллу. Из уважения. И… — он посмотрел на неё, и она снова отметила, какая все-таки красивая у него улыбка. С ровными зубами, белоснежными, правильной формы. Эта улыбка не доходила до глаз, которые все так же оставались безэмоциональными — сканирующими её, будто что-то тщательно просчитывающими; каждую реакцию, каждый шаг. Или, по крайней мере, так казалось, — Я же не мог оставить тебя. Не после того, что случилось.               Девушка нахмурилась.               — Вот уж, что точно не твои проблемы, — снова начинает распаляться, а ведь она только-только села к нему в машину. Неужели так теперь будет всегда? В какой момент то спокойствие, то молчаливое понимание, что хрупко установилось между ними, разбилось напрочь? Когда он в ответ на помощь ей захотел выпотрошить её воспоминания, вскрыть ей голову? Или позже, в ванной его кабинета?               — Для меня ты никогда не будешь проблемой, — кажется, это задумывалось как комплимент, но заместо этого Одри задумалась над тем, что она для него на самом деле. Кукла, игрушка. Очередной объект для наблюдения. Одри прикусила губу и молча уставилась перед собой. В эту игру могут играть двое.              Хостес поприветствовала его по имени, проводила их к столику, обворожительно улыбаясь. Одри явно выбивалась из эстетики заведения: высокие потолки, стеклянные колонны, снова ар-деко, снова люди в дорогих нарядах вокруг. Вспомнилась собственная фантазия: Малек с женщиной, которая подошла бы ему. Элегантная, высокая. С идеальной прической, ни следа от тонального крема на коже, которым Одри приходится прикрывать ещё не полностью выцветшие гематомы.              Прислушивается к его совету, когда они делают заказ. Плевать, плевать, на все плевать. Быстрее бы выбраться отсюда. Чтобы унять неспокойное сердце, Одри думает о Давиде. О легкости, что она всегда с ним ощущает. Яркий контраст с мужчиной напротив.              Как только официант отходит от их столика, она понимает, что практически дошла до точки кипения.               — Кто бы что ни говорил, в Эльзасе всё-таки лучшие виноградники. Всему виной полу-континентальный климат, — он откладывает винную карту и смотрит на девушку напротив. Одри сидит с прямой спиной, сложив руки на столе, и сверлит его взглядом. Малек улыбается и откидывается на спинку стула, — Ладно, Одри. Я вижу, что ты очень зла на меня.               — Я просто хочу поскорее покончить с этим. Ты говорил, что хочешь передать мне что-то, — она пытается расслабиться и скопировать его позу, — Сейчас — самое время. Что с Рут?               Он смотрит на неё еще мгновение, а затем вытаскивает письмо из кармана пиджака. Передаёт ей через стол.               — С Рут все в порядке. Видеться с тобой она не захотела. Но, как и обещал, вот письмо, — Одри рассматривает белоснежный конверт без всяких опознавательных знаков, а затем ломает печать, — Правда, думаю, что с содержанием тебе всё-таки лучше ознакомиться дома. Это же ваши личные дела.              Дорогая Одри, сообщаю: у меня всё хорошо, нет нужды за меня волноваться. Я пишу это письмо с благословения пастора, который…               Губы девушки сжались в тонкую линию. Она убрала письмо в конверт и перевела взгляд на мужчину напротив.               — Это письмо мне ничем не поможет, — убрала его в карман юбки, — Она всё ещё там, всё ещё в культе.               — И при этом с ней всё в порядке. Люди сами вольны выбирать, что им делать с собственными жизнями, во что верить. Я думаю, прочитав письмо полностью, ты убедишься, что тебе не стоит о ней беспокоиться, — склоняет голову влево, как всегда делает, когда изучает её, внимательно наблюдает за реакцией.               Прежде, чем Одри может ответить ему, на стол ставят бокалы вина.               — Есть ещё кое-что, — она собирается с мыслями и смотрит куда-то в сторону, не желая встречаться с ним глазами, уже упрекая себя за слабость, — Я думаю, что нам стоит… вернуться к изначальным договорённостям. Я помогаю тебе, ты — мне, — наконец поднимает на него глаза, — И больше… ничего.               — Одри, — он улыбается, — Но у нас ведь не осталось больше договорённостей. Ты просила связать тебя с Рут — и я сделал это, — дышит насмешкой, и это буквально прибивает её к стулу, — Поспособствовал твоему успокоению. Взамен ты поделилась своей историей. Больше мы ничем друг другу не обязаны, — вино в бокале перекатывается из стороны в сторону, когда он берёт его в руку. Одри не может собраться с мыслями. Нет, нет, нет.               — Но… я думала, ты поможешь мне… — нервно сглатывает, пока он всё так же непоколебимо сидит напротив, — Поможешь мне вытащить её оттуда.               — Нужно было формулировать желания конкретнее. Ты просила связать тебя с подругой, — слегка наклоняется вперед, ни на секунду не отрывая от неё взгляда. Тень от морщин в уголках голубых глаз, — О большем речи и не шло.               Твою мать. Он что, шутит?               Паника разливается от подбородка до кончиков пальцев, взглядом она цепляется за его глаза, нос, скулу, опускает глаза в пол. Лихорадочно думает, что сказать дальше, что она вообще может сделать. Этот ужин должен был проходить на её условиях, не на его. Настоящее искусство — превратить её злость в беспомощность, будто по щелчку пальцев. Чужими руками, витиеватым почерком Рут. Видеться с тобой она не захотела.               — Поэтому — прощальный ужин, если позволишь, — поднимает бокал вверх и делает глоток, — Как бы печально ни было, ты права. Наши изначальные договорённости себя исчерпали, и… как ты сказала? Больше нечего обсуждать.              Девушка поднимает на него глаза, глубоко дышит. Где-то из глубины, это чувство. Снова. Как он высоко себя ценит, как он умён и способен. Как глупо было позволить загнать себя в угол, в тупик, как ей ничего не оставалось, кроме как свалиться к нему в объятия, ведь идти больше некуда.               — Ладно. Чего ты хочешь?               Собственный тон понравился ей. Несмотря на всю чушь, что била в грудную клетку изнутри, он не выражал ничего, кроме раздражения. Малек переменился в лице. Любые озорные искорки пропали, осталась только безжизненная серьезность. Она попала в точку, наконец сказала то, что он хочет.               — Я хочу знать всё. Каждые мелкие шаги, что предпринимает Сомнус. Что он делает, где находится, какие поручения даёт тебе или собачкам Микаэля.               Одри готова расхохотаться прямо на месте, но вместо этого ни звука не издаёт. Теперь ей по-настоящему становится страшно, хоть она по-прежнему верит, что вреда он ей не причинит.              Официант ставит блюда на стол, но сразу не отходит. Что за бред она заказала? Жжёная на можжевельнике утка с грибами и черноплодной рябиной. Горелка опаляет хвойную ветку, в нос бьет смолисто-дымчатый аромат. Отрешённо благодарит его, берёт приборы в руки, переводит взгляд обратно на Малека. Тот ещё не приступил к еде, вместо этого сверля её взглядом. Ожидая её ответа.               — Тогда ты поможешь вытащить Рут?               Молча кивает.               — Хорошо.               Снова в мгновение ока переменяется в лице, чарующе улыбается, принимается за еду. Одри вонзает нож в податливое мясо.               Они молчат на пути обратно. Её голова опущена на ладонь, мелкие капли дождя падают на боковое стекло. Скоро они выедут за город и вокруг не останется ничего, кроме беспроглядной темноты дремучих лесов. Одри отрешённо думает об их прошлом совместном ужине. Как он приехал к ней неделю назад, как замирало сердце, когда он подходил слишком близко. Это было так увлекательно. Ожидать его следующего шага, пребывать в сомнениях, что же между ними творится? Почему дыхание спирает каждый раз, как он смотрит на неё этим своим взглядом? Сейчас она не могла дождаться, пока они доедут до дома и она наконец выберется из машины.              — Что ты чувствуешь сейчас?               Бархатный голос разрезает тишину. Одри поднимает голову и безэмоционально смотрит на него.               — Злость. Я чувствую злость.               — На меня?              — Нет, скорее на себя. Я предполагала, что именно так ты и работаешь. С коллегами, клиентами, пациентами, — она сложила руки на коленях, — Но до последнего мне нравилось верить в собственную исключительность. Постыдная ошибка, особенно от меня.               Интересно, Рут чувствовала себя так же? Или чувствует?               — Не понимаю, Одри. Мы же пришли к справедливому соглашению. Ума не приложу, чем ты недовольна.               Она надеялась, что хотя бы сейчас они смогут поговорить искренне, но, видимо, у него были другие планы.               — Нет ничего справедливого в этом соглашении, — прыснула Одри, — Я в зависимом положении, и ты прекрасно это понимаешь. Я даже не знаю, зачем тебе информация о Сомнусе.               — Я просто хочу быть в курсе всего. Если они не успеют раскрыть дело, Боннелла ждёт катастрофа, — он ведет руль одной рукой, другой подпирая подбородок.               — Что ты имеешь в виду?              — Семью жертвами ничего не ограничится, я думаю. То, о чём говорил твой отец — только начало.               Она вспоминает слова Рафаила про общины на севере, что они готовятся к чему-то. Неужели Малек знает больше, чем рассказывает им?               — Что случится после седьмой жертвы?               Он слегка косится на неё, усмехается.               — Это нам и предстоит выяснить, не так ли?               От этого морока таинственности хочется выть. Или бить ногами по пластиковому корпусу его дурацкой машины, пока она не повредится, пока не затихнет гул в голове, хотя бы слегка. Сделать хоть что-то, но не просто беспомощно сидеть на пассажирском сидении.              — Говори, что хочешь, но я давно не видел тебя такой полной жизни, Одри. Ты так боялась, что после покушения тебя накроет, что начнётся декомпенсация или реактивация травмы, что ты не сможешь вернуться к работе. И вот, сколько уже прошло времени, а ты в полном порядке.               Да какого чёрта.               — И что же мне, благодарить за это тебя?               — Было бы неплохо. Учитывая всё то, что я уже сделал и продолжаю делать для тебя.               — Пошёл к чёрту, — сказала на выдохе, практически про себя. Снова хотелось рассмеяться, но, если бы она это сделала, смех бы плавно перекатился в истерику.               — Прости?               Чёрт. Как же она устала. От его бесконечных жонглирований словами, скрытых смыслов, которые прятались в каждом слове или действии. От того, что она понятия не имела, чего от него ожидать. От требований Сомнуса, от этой абсурдной, идиотской ситуации, в которую она сама себя загнала.               — Я сказала: пошёл к чёрту. Даже не думай говорить, что ты что-то сделал для меня, когда всё, — тон был на удивление твердым, — И я имею в виду всё, что ты когда-либо делал — ты делал для себя. Ты думаешь, я не замечаю всю эту вереницу несоответствий, всех несовпадений вокруг? Ты говоришь, что я должна быть в ужасе, Малек, — она смотрела за тем, как её слова стирают ухмылку с его лица. Одно это ощущалось как триумф, — Но я никогда не буду бояться тебя.               — Смелые слова тому, от кого зависит жизнь твоей дорогой подруги, — недовольство и раздражение в его голосе порадовали её. Давай, вперёд, выйди из себя.               — Не ты ли мне говорил, что моя подруга в безопасности? Твои попытки внушить мне страх просто смешны. И ради чего? Думаешь, я сама не замечу, как буду слепо следовать за тобой? Хочешь почувствовать себя крысоловом? — она посмеялась, убирая волосы за уши, распаляясь еще больше, усиливая бурю эмоций внутри, — Ох. Или всё намного проще, и великий и ужасный Малек Синнер — тоже человек? Твоё внезапное изменение в поведении не могло не броситься в глаза.              Она прищурилась, всматриваясь в его профиль; от неё не ускользнуло, как заиграли желваки на его скулах, как руки сильнее сжали руль. Одри посмеялась.               — Если тебя так разозлило, что я расстегнула рубашку перед Давидом, сложно даже представить, какая реакция меня бы ожидала, если бы я сказала, без чего ещё он меня видел.               Её вжало в сидение, когда машина резко свернула на обочину, потребовалось пара секунд, чтобы осознать, что произошло. Ладонь машинально потянулась к ручке, но она тут же услышала характерный щёлк, дающий понять, что двери заблокированы. Одри тяжело дышала, смотря прямо перед собой, упорно отказываясь говорить или делать хоть что-то. Фары разрезали чёрную патоку ночи впереди, освещали мокрый хвойный лес.               — Одри… — протянул Малек елейным голосом, едва ли не сжигая ей внутренности.               Услышала, как он убрал руки с руля. Она не пошевелилась. Практически перестала дышать, когда почувствовала, как он заправляет прядь волнистых волос, что закрывала от него её лицо, за ухо.               — Не боишься, да?               Она покачала головой из стороны в сторону, всё ещё смотря перед собой.               — Почему тогда так сжимаешь кулаки?               Одри опустила взгляд на собственные ладони, сжимающие юбку на коленях. Разжала кулаки, пригладила серую ткань.               — Ты остановился слишком резко, я не ожидала, — она повернула на него голову и опешила от того, насколько близко к ней он был. Его ладонь покоилась на консоли между их сидениями, в считанных сантиметрах от её бедра.               Они молча смотрели на друг друга несколько секунд. Она — тяжело дыша, слишком часто моргая. Пытаясь не двигать ладонями, которые покоились на коленях. Он — расслабленно откинувшись на сидение, широко расставив ноги, в полуобороте к ней.               — Хочешь продолжить? — брови приподнялись наверх, делая выразительными морщины на гладком лбу. Одри нервно сглотнула. Собралась с силами.               — Я хотела сказать, что это твоя слабость, а не моя, — снова эта его улыбка, — И ещё. Я не закончила там, в ресторане. Под «больше ничего» я как раз и имела это в виду, — снова сжимает губы в тонкую линию. Дождь усиливается, начинает барабанить по крыше машины.               — Думаю, тебе нужно выражаться конкретнее.               Одри бросила на него полный раздражения взгляд, злясь на то, что он заставляет её распинаться в объяснениях, проговаривая очевидное.               — Я хочу снова повторить, что вся наша близость, и в особенности тот… — морально сжалась, прежде чем наконец произнести это, — Поцелуй, — она буквально почувствовала, как улыбка на его лице стала шире. Снова такая ненастоящая, деланная, она бы всё отдала, чтобы стереть её с его наглого лица прямо сейчас. Каким угодно способом, — Ничего не значат. И ты ошибаешься, если думаешь, что можешь воздействовать на меня таким образом.               Он молчит, и ей становится не по себе.              — Как ты говорила? Я не могу не касаться тебя, не могу выбросить тебя из головы, — его голос вдруг показался ей более густым, более низким, — А когда мы вдвоём, не могу удержаться от того, чтобы не раздеть тебя. Верно?               Одри вспыхнула, проклиная его за то, что он вспомнил это прямо сейчас.               — Позволь мне последний вопрос, а потом можем считать тему закрытой, — что-то в его голосе. Хрипотца, которую она уже слышала. От которой чуть не задохнулась в моменте.               Он наклонился, и она почувствовала — в носоглотку снова начинает проникать его запах. Бергамот, уд. Дождливый лесной вечер. Ей срочно нужно было отвлечься, иначе она пропала. Всё в нем вгоняло её в гипноз. Бледная кожа, высокие скулы. Тёмные брови, чёрные волосы.               — Когда ты думала обо мне в последний раз, где ты нас представляла?               Одри застыла с приоткрытым ртом, в страхе смотря на него, не в силах успокоить собственное сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Чувствуя, как холодеет кончик языка. Она по-прежнему смотрела ему в глаза, надеясь, что её взгляд полон насмешки, но почему-то понимала, что он видит её насквозь.               — В аудитории университета, — едва слышный шёпот.               — А где конкретнее? — его зрачки расширены — полумрак салона почти съел голубую радужку. Он снова смотрел на неё, снова будто впитывал её всю, целиком, и из-за этого хотелось умереть, хотелось сделать хоть что-то, чтобы это кончилось. Или не прекращалось никогда.               Как одной лишь своей близостью он мог бросать её в этот абсолютно непостижимый, лишающий всех мыслей жар?               — На преподавательском столе.               Горячая кожа её шеи вибрирует от шумных выдохов. Одри против воли опустила взгляд на его губы, совсем на секунду — но он, кажется, заметил. Про себя отметила, что безумно хочет узнать, какой он на вкус. К собственному ужасу ощутила тянущее чувство внизу живота.              — Ты же понимаешь, что если ты скажешь нет, я тут же остановлюсь? — его губы были слишком близко, чтобы о них не думать.               Это ничего не значит. Ничто не имеет значения, всё может к чертям потерять любой смысл, ей плевать. Ей кажется, что она наконец чувствует его, наконец понимает, и это ощущается лучше, чем любые успехи на работе, лучше, чем возвращённая лицензия, чем наркотики, чем что-либо на этой планете.               Она кивает, и в голове будто взрывается тысяча фейерверков.               Его губы с силой врезаются в неё, со всей силой того, как она завела его своим маленьким, влажным, непослушным ртом, сводящим с ума, выводящим из себя — из неё вырвался резкий стон, когда она почувствовала его язык на своей нижней губе, такой горячий, такой необходимый прямо сейчас. Она раскрылась, встретила его, сразу же попыталась втянуть в себя. Ближе, как можно ближе.               Неслушающиеся пальцы нащупывают застёжку, нажимают на кнопку, откидывают ремень куда-то в сторону, и она практически полностью поворачивается к нему, обхватывает лицо руками, терзая, кусая, сходя с ума в тесном и душном салоне автомобиля. Прихватывает зубами губы и слышит его низкий стон. Его руки опускаются на талию, тянут куда-то вверх, и она не сразу понимает, что происходит, прежде чем они отрываются друг от друга, он откидывает сидение и помогает ей перебраться через консоль и коробку передач. Приходится задрать длинную юбку, мешающую сесть на него, расположить коленки по обе стороны от его бёдер.               Она снова возвышается над ним, смотрит на припухшие искусанные губы, растрёпанные волосы, и ей так нестерпимо жарко, что она готова растечься прямо здесь, на нём, только бы остаться рядом, впитаться в кожу, осесть где-нибудь под сердцем. Его глаза — абсолютно чёрные, и он снова заправляет непослушные волосы ей за уши, она не знает, чем полон его взгляд, но от него безумно хорошо. Большая ладонь опускается на пылающую щёку, слегка поглаживает её, и Одри приоткрывает рот, бёдрами толкается вперед, ощущая прямо под собой его твердость, начинает тереться о него.              Он притягивает её лицо к себе и низко стонет ей в губы от ощущения, что приносили трущиеся о напряжённый член брюки. Надавливает на подбородок, не отрываясь от её рта, чувствуя, как послушно она раскрывается. Снова проникает языком внутрь, так глубоко, как только может. Одри выгибает спину, прижимаясь к нему, а потом чувствует его пальцы у себя между ног, аккуратные поглаживания, ткань легко скользит из-за скопившейся влаги.               Она прикусывает его нижнюю губу, снова ловит его стон своим ртом, а потом отрывается от него, смотря на него широко распахнутыми глазами. Не понимая, почему сердце так заходится — от накрывающих с головой чувств или от страха. Что это какая-то точка невозврата, новый для них рубеж. Он убирает руку, тянется к её рубашке, расстегивает пуговицу, одну, вторую, третью, пока не доходит до середины живота, тянется за спину, и она сама помогает ему, расстегивает бюстгальтер, спускает один рукав рубашки, чтобы снять лямку, обнажить грудь, и он с силой притягивает её к себе, обхватывает зубами нежную кожу шеи, возвращает пальцы вниз, поддевая хлопковую ткань, касаясь кожи.               Одри готова выть, но вместо этого расстёгивает его воротник, ослабляет галстук и припадает губами к месту, где шея встречается с плечом. Одно круговое движение по самой чувствительной точке, другое. Она втягивает в себя его кожу, впитывает запах, зарывается в волосы руками.               — Вот так, да? — хриплый шёпот куда-то ей в волосы, и ей снова хочется поцеловать его — сделать это сейчас, завтра, когда угодно, сколько угодно раз, так долго, как она сможет, как он позволит.               Другой ладонью он обхватывает её за щеки и тянет к своему лицу, держит так, чтобы она смотрела прямо ему в глаза. Он делает это слишком сильно, наверняка даже ощущает её зубы сквозь тонкую кожу щёк под пальцами, но ей плевать. Не даёт ей двинуться, даже повернуть голову — пристально смотрит, когда она наконец чувствует. Один палец прямо внутри, потом второй, медленные, упорные толчки. Одри стонет и смотрит на Малека, на его приоткрытые влажные губы. Глаза закатываются, и она хочет закрыть их, но он не даёт.               — Смотри только на меня, Одри.               Почти касаясь носом её носа. Он продолжал убивать её взглядом. Длинные пальцы внутри слегка изгибаются, а потом возвращаются к клитору, мягкими, круговыми движениями он сводит её с ума, она тянется вниз, хочет обхватить сквозь брюки его член, но он не даёт, отпускает подбородок и тянет запястье на себя, целует ладонь, костяшки, сжимает кисть сильнее и прикусывает кожу предплечья.               Его пальцы ускоряются, и Одри не может сдержать стона, утыкается лбом в ложбинку между шеей и плечом, бёдра потряхивает, а потом она чувствует это. Грёбаный взрыв, извержение вулкана, выстрел в голову. Стонет ему в шею, кажется, маленькая струйка слюны опускается куда-то ему на рубашку. Бесконтрольные сокращения, как будто от электрошока. Он отпускает её кисть и обхватывает за талию, прижимает ближе. Она приподнимается, утыкается в линию темных волос, вдыхает его запах, пытаясь вернуть дыхание в норму.               Так проходит мгновение, потом ещё одно. Он поглаживает её по оголенной спине, и постепенно к ней возвращается сознание. Одри приподнимается, убирает растрепанные волосы с лица, смотрит ему в глаза. И потом. Абсолютное непотребство. Чистая грязь. Он убирает руку, поправляет её нижнее белье, подносит ладонь ко рту, и облизывает кончики пальцев. Обхватывает губами указательный и средний, внимательно следит за её реакцией, а потом опускает руку ей на бедро.               Одри тяжело дышит, не в силах ничего произнести. Только смотреть, запечатлеть, мысленно сфотографировать, ничего прекраснее она не видела и вряд ли когда-либо увидит. Какого чёрта. Это нихрена не значило. Это значило всё.               Она понимает, что ещё пара секунд — и это марево спадёт, они окажутся в душном салоне автомобиля, разгорячённые и тяжело дышащие. Но пока мыслей еще нет, пока голова блаженно пуста, она позволяет себе опустить руки ему на щёки, почувствовать пальцами жестковатую щетину, прижаться своими губами к его. Провести языком по мягкой искусанной коже, почувствовать себя на его языке. Ещё секунда, другая. Настолько нежно, насколько возможно. Слегка отстраниться, оставить последний легкий поцелуй на губах. Совсем невесомый. Почувствовать, как дрогнули его руки на бёдрах.               Она не понимает взгляда его широко раскрытых глаз. Как будто он боится её, как будто она вот-вот его прикончит. Одри хмурится, хочется что-то сказать, чтобы убрать это выражение лица, чтобы он не боялся, чтобы он понял, что всё хорошо, что всё в порядке, и она тянет к нему руку, но останавливается в полусантиметре, потому что замечает. Этот переход. Ухмылка, склонённая влево голова. Веки опущены, смотрит на неё так надменно и довольно, словно только что выиграл в лотерею. Внутри всё падает.               — Есть, что добавить к твоей маленькой тираде?               Прежде, чем его взгляд успевает упасть на оголённую грудь, на затягивающиеся шрамы и мелкие белые рубцы, уходящие за спину, она натягивает обратно бюстгальтер, вдевает руку в рукав блузы, одаривает его раздражённым взглядом и неловко слезает с его колен, пока он не делает абсолютно ничего, чтобы помочь ей. Падает на соседнее сидение, застёгивает рубашку. Пытается пригладить одежду. Какого чёрта. Какого хрена. Твою мать.               Она чувствует его обжигающий взгляд. Откидывает зеркало над пассажирским сидением. Растрёпанные волосы, румяные щёки, смазанная тушь, опухшие раскрасневшиеся губы. И шея. Багровые кровоподтеки, несколько ярко выделяющихся штук справа. Одри проводит по чувствительной коже пальцами, словно пытаясь смахнуть с бледной кожи свидетельство произошедшего между ними. Сжимает губы в тонкую полоску, пытается привести волосы в адекватный вид.              Малек делает то же самое. Она смотрит на него как раз тогда, когда он рассматривает в собственное откидное зеркало свою шею. Видит еле заметный засос над плечом. Пятнышко слюны на рубашке. Становится стыдно. Он застёгивает воротник и поправляет галстук, возвращает сидение на место. Она пристёгивается, отрешённо думая, как прекрасно бы было, если бы в легковые машины встраивали функцию катапультирования.               Одри открывает окно, вдыхая смолистый запах мокрой хвои. Что она наделала, что они натворили. Невозможная ситуация. Из головы не выходит его лицо после того, как она его поцеловала. Что же произошло, что она сделала не так. Как хотелось просто спросить его. Но он никогда не ответит.               — Можешь поблагодарить меня сейчас.               — Малек! — недовольный возглас. Мужчина посмеивается.               Они подъезжают к «Астрее» через минут десять, и Одри не терпится поскорее выскочить из машины, подняться в собственную комнату, запереться и никогда не выходить. Самое настоящее безумие, во что он её превратил — в раскрасневшуюся пустоголовую школьницу. И это посреди всего этого кошмара. Убийств, культа, увечий, пропавших людей. Сезона дождей и смерти.               Он паркует машину перед особняком. Она хочет выйти самой, но знает, что он не позволит. Ждёт, пока он откроет дверь. Вылезает из машины и порывается сразу же уйти, вбежав по ступенькам в особняк.               — Одри.              Поворачивает голову, нахмурившись, и чувствует его ладонь у себя на предплечье, останавливающую, тянущую на себя. А потом. Его губы на её. Требовательные, упорные. Язык на её нижней губе, тугой и влажный. Она не сразу понимает, что происходит, только секундой позже закрывает глаза и раскрывается. Чувствует его внутри, как он касается её языка, как снова внутри разгорается этот огонь. Слегка прикусывает нижнюю губу.              Это кончается так же быстро, как и началось. Он отстраняется, смотрит в глаза, что-то в его взгляде снова ускользает от неё. Заправляет локон непослушных волос ей за ухо, одёргивает воротник, так, чтобы засосы сильнее выглядывали из-под блузы.               Она всё ещё смотрит на него, задирая голову. Тысячи вещей, что хочется ему сказать, все роятся в голове, силятся выйти наружу, но ничего не происходит. Только её проникновенный взгляд, глубокое дыхание.               — Можешь идти.               Будто вытаскивает её из собственного омута за волосы. Она опускает взгляд вниз и понимает, что он больше её не удерживает.               Пошёл к чёрту, пошёл к чёрту, пошёл к чёрту.               Дверь «Астреи» захлопывается, и Одри опирается на неё спиной. Прикрывает глаза, прислоняясь затылком к холодному дереву. Медленный выдох. Безумное желание жить.