Глава 2. Неподчинение воды

      Февраль нового года выдался зябким и мутным. В окна бил снег, колкий, как стружка льда. Рика сидела на подоконнике, завернувшись в старую хустку, и ногтем чертила по запотевшему стеклу узоры — острые осколки. По комнате разносился голос матери:       — Шо то за діти пішли… Сидить, мов камінь! — причитала на кухне, пересыпая крупу в холщовый мешочек.       Рика не отвечала. Знала: это было не к ней, а к тени Катри, которая всего месяц назад вышла замуж и съехала. Впрочем, мать всё равно говорила вслух — для самой себя, для стен, для радиолы, покрытой салфеткой с вышивкой.       Катрина свадьба промелькнула сном. Народный обряд, повивальные песни, глиняные миски с узорами, шёлковые ленты в волосах, Иван Говрилюк с непроницаемым лицом и золотым крестиком на шее. Рика тогда стояла в углу, сжав платок, и смотрела, как сестра смеётся — глупо, беззубо, словно всё, что она намечтала, уже свершилось и большего ждать не стоит.       А теперь в доме было тихо. Раньше по вечерам они с Катрей чесали друг другу волосы, делили варенье из вишен, ворчали на материнские настои. А потом что-то переломилось — Катря вдруг стала чужой, неузнаваемо серьёзной, и говорила только о доме и детях, будто ей уже сорок.       За окном колыхалась вывеска аптеки, снег сыпался медленно, как манка. Рика дотронулась до холодного стекла лбом, прошептала:       — Гірко тобі буде, Катрусю, не одразу, та буде.       С кухни снова донеслось:       — Он, Іван пише, шо дитина буде! Вже молока просить, чуєш?! Молока йому!       Рика усмехнулась в уголок губ. Вздохнула и спрыгнула с подоконника. В комнате было прохладно, на стене висел потускневший календарь с фотографией Говерлы.       Надев шерстяные чулки, Рика подошла к зеркалу. Отражение смотрело серьёзно, с чуть подрагивающей губой. Без Катри дом казался не просто пустым, а каким-то чужим. Рика осталась одна — и с матерью, и со Львовом, и со своими мыслями, не по возрасту.       В кухне пахло печёными яблоками и мазью из сосновой хвои. Мать, завязав голову платком, сняла с плиты миску и поставила на деревянный стол. Пар от картошки с поджаренным луком клубился лениво, точно знал, что вечер протянется бесконечно. Рика села напротив, молча, нащупывая под столом ногой знакомую расщелину в доске.       — А Катря, певна, вже вечеряє з Іваном, — произнесла мать, переламывая хлеб. — Напевно, у них там своя гуска печена. Говрилюки не бідують…       Рика кивнула. Голову её наполнял гул — от голода, от усталости, от нежелания обсуждать Катрю, её Ивана и будущего младенца.       Мать не отставала:       — А як згадаю, що й Лесь мій… твій брат… уже скільки літ як зник. Ні листа, ні слова. І був же такий гарний хлопець. Тепер, може, десь у горах, а може, й… — она не договорила, перекрестилась и заговорила тише: — А тато твій як би зараз був, то всім би дав лад.       Встала, отворила дверцу буфета, достала коробку из-под обуви. Внутри — фотографии. Снимки выцвели, углы скрутились, но черты лиц ещё можно было разобрать. Вот отец — в очках, в рубашке с вышивкой под воротником, смеётся, обнимая жену за плечи. Вот он же — на кафедре, за ним доска, на доске мелом: «Шевченко. Символіка і міф у поезії». Рядом — улыбающаяся женщина, черноволосая, с широкими скулами, похожая на мать в молодости.       — Він мене вчив у «Просвіті», — тихо проговорила мать. — А я тоді дівка була. А мати моя — з молдаван, Аурікою теж звалася, хоч і ніхто не міг правильно вимовити. То він, твій батько, мені сказав: «Маю в серці пісню, і ти — її слова».       Рика подняла глаза, но ничего не сказала. В такие минуты мать будто превращалась в героиню романа, а не в ту женщину, что сушит вербену и шепчет заговоры.       «С батькой было бы легче», — подумала Рика. — «Он бы хоть свечи не зажигал на новолуние и не вешал куклу с рябиновыми бусами у моей постели».       Вытерла губы краем салфетки и медленно поднялась из-за стола. За окном тонул в ночи Львов — с огоньками трамваев, ароматом пекарни с Рыночной площади, какими-то чужими голосами. А Рике лишь хотелось тишины, такой, чтобы только сердце было слышно — и то в отдалении.

***

      После занятий гимназии Рика не сразу повернула домой. Снег крошился с карнизов, хрустел под каблуками. Остап шагал рядом, расстёгнутый, с лёгкостью в движениях, будто и не было ночного недосыпа и полудюжины уроков.       — То шо, йдеш? — спросил, сунув руки в карманы.       Рика пожала плечами:       — Піду. Але якщо буде нудно — тікаю.       Остап усмехнулся:       — Домовились.       Шли по дворам, между деревянными сараями, мимо задних лестниц, через пустыри. Остап свернул за мусорный бак, достал из кармана бумажный свёрток.       — На, спробуй. Сам робив. З медом і корицею.       — Пряник?       — Ага. У мами форма ще з передвоєнного.       Рика откусила — липко, сладко, медово. Оба фыркнули, когда вывернули к забору, где на снегу лежала забытая детская варежка.       — Бачив, як пані Текля на історії сказала, що Річ Посполита — вершина цивілізації? — усмехнулся Остап.       — То чого ж, — откликнулась Рика. — У неї на стіні Пілсудський в рамці. Майже святий.       Дом, к которому они подошли, был низкий, двухэтажный, с облупленной штукатуркой. Над входом — вывески не было. Внутри пахло печкой и яблочной сушкой. На подоконнике в глиняном горшке — красный бальзамин, как в детстве у тёти Стефы.       Комната была одна — длинная. По центру — стол, накрытый потёртым зелёным сукном. Стулья — деревянные, покосившиеся. На стене карта.       — Сюди, — Остап махнул рукой.       Из-за перегородки вышел молодой человек. По виду — младше Остапа, невысокий — даже на голову ниже самой Рики. Щёки гладко выбриты, глаза колючие, голос тихий:       — Вітаю. Ви нова?       Рика кивнула, сухо.       — Ну то сідайте. Сьогодні читатимемо про Харківські процеси. Але спершу — дисципліна.       Говорил он без нажима, но так, что не хотелось перебивать. Рика села, ощущая, как деревянное сиденье стынет под ней. Остап подмигнул, а она мысленно вздохнула: куда только её занесло.       В комнате несло пряником, пыльным деревом и чем-то острым, как засушенные коренья из аптекарского шкапа. Молодые люди сидели вдоль длинного стола, кто с карандашом, кто с бумажкой, кто просто подперев щёку. Остап сразу занял место поближе к окну, где красовался красный бальзамин.       — Сьогодні маємо «Націоналізм» Донцова. Третє видання, — заговорил невысокий парень у доски, всё тот же коротышка в картузе, с чётким, почти режущим голосом. — Хто вже читав?       Остап поднял руку, дерзко:       — Я читав. І мушу сказати, що деякі думки… перегинають палицю.       — Наприклад? — коротышка насупился.       — Ну, от там, де він пише, що український націоналізм має бути «аморальним» у боротьбі. Це ж небезпечно. Ми ж не варвари.       Кто-то хмыкнул. Брови коротышки сомкнулись:       — Він мав на увазі — вищу мораль. Не індивідуальну, а національну. У тебе ще дух лібералізму, Остапе.       — А у вас — пиха, — буркнул Остап.       В углу стола Рика перегнулась к девушке с тугой косой и насмешливыми глазами. Та тоже была в гимназическом пиджаке, с латками на локтях.       — Привіт. Я Рика. Тебе теж притяг Остап? — шепнула она.       — Марічка. Ні, мій брат тут… А я — так. За компанію.       — І як тобі наш коротиш із палким поглядом? — прошептала Рика, кивая на ведущего.       — Як аптечний порошок: корисний, але гіркий, — фыркнула Маричка, и тут же обеих одёрнул кто-то сзади:       — Тихо там!       Рика, не моргнув, выпрямилась и вдруг подняла руку:       — Я хотіла сказати…       Все повернулись. Коротышка слегка приподнял подбородок:       — Так?       — Мені здається, що не варто бороти польську диктатуру, перетворюючи себе на таку ж. Вільна Україна — то не тільки кордони і мова. Це ще й іншість, людяність. Якщо ми будемо як вони, то нащо тоді міняти?       Наступила пауза. Кто-то закашлялся. Остап усмехнулся. Коротышка чуть наклонил голову:       — Сміливо. Але надто сентиментально. Ми ще побачимо, де закінчується мрія і починається дійсність.       Рика промолчала. А Маричка под столом слегка сжала ей пальцы и прошептала:       — Добре сказала. Вони тут таке рідко чують.       Коротышка уже готов был что-то отпечатать в воздух ладонью, как вдруг его резко перебил кто-то с заднего ряда:       — Та шо ви тут верзете, панове? Донцов вам не Євангеліє.       Голоса обернулись. Высокий, светлоглазый парень в гимназической форме, чуть расстёгнутой на груди, выпрямился, дерзко ухмыляясь. У него была аккуратная чёлка и грошовый перстенёк на мизинце — редкость, особенно для сына униатского священника, коим он и являлся.       — Андрий Секела, — поведала Рике Маричка. — Он завжди так.       Коротышка прищурился:       — Якщо маєш інший варіант дії, поділись.       — Маємо силу, чом би й не скористатися? — усмехнулся Андрий. — Але без цього вашого культу смерті. Люди хочуть жити, а не помирати на кожному перехресті за ідею.       Рика невольно улыбнулась. В зале повисла густая, плотная тишина.       Собрание завершилось без аплодисментов. Остап схватил свою шапку и кивнул Рике:       — Пішли.       Андрий догнал их уже на выходе, поправляя воротник и неся в руке сложенную вдвое газету.       — А шо, може, по келиху вина? Знаю місце — на площі Галицькій.       Остап замешкался, но Рика кивнула первая:       — Чому б і ні.       Кафе, в которое их завёл Секела, называлось «Версаль» — тёмное, с длинными зеркалами и портьерами в винных тонах. За роялем дремал пожилой пан в расстёгнутом жилете. На столе перед ними вскоре оказалась бутылка мадеры, три высоких бокала и пепельница с отбитым краем.       Рика разулась под столом — ноги болели от узких ботинок. Закурила без просьбы и без стеснения.       — Ти добре трималась, — сказал Секела, наливая вино. — Але там у нас… трохи інша атмосфера. Не для ніжних душ.       — Добре, шо моя душа не ніжна, — фыркнула Рика и выпустила дым вверх.       Остап, криво усмехнувшись, тоже потянулся за папиросой.       — Ну як не ніжна, — сказал он. — В басейні ти ледь не розплакалась.       — Угу, бо мене підрізала Марися. Але не тебе ж за руку били, — усмехнулась Рика.       Засмеялись. Стало как-то тепло, пьяно, легко. Мадера жгла горло, точно мёд с перцем, а улицы за окном засеребрились свежим снегом. На миг Рике показалось, что можно всё забыть — и политику, и Катрю с её Иваном, и мать с еловыми лапами под иконами.       Была только она, два мальчишки с горячими глазами, и вино, что пахло виноградной кожурой и свободой.

***

      Рика долго не могла попасть ключом в скважину. Металл стучал о металл, звякал, царапался, не слушался. Дверь всё же поддалась, с характерным всхлипом распахнулась, впустив в прихожую тёплый, перегретый ладаном воздух.       Всё плыло. Обои казались живыми, сапожки будто норовили спрыгнуть с ног, плечи расползались в стороны. Рика усмехнулась отражению в тёмном стекле буфета — кто-то в нём расчесывал растрёпанные волосы и подмигивал, как уличный актёр.       — Нарешті. Де ти була, доню? — прозвучал голос матери из тёмной комнаты.       — В місті, мамцю, — хмыкнула Рика, разуваясь. — З патріотами вина пила.       Мать вышла, прислонившись к косяку. Синее платье, запах руты и укропа, в руках недошитая рубашка для Катри.       — Ти ж знаєш, Лесь ніколи не пив. Ніколи.       Рика криво ухмыльнулась:       — Лесь? Його вже, може, кістками в землю зложили, а ти все його святим робиш.       Резкий вздох. Мать подняла руку — будто и правда готова была ударить, но сдержалась. Губы побелели. Пальцы сжались в узел.       — Господи, прости, — прошептала она. — На дівчину біда якась найшла… Нехай не прилипне…       И, отступив в тень, зашептала скороговоркой: слова защёлкнулись, как зубцы замка. Сухо потрескались губы, глаза закатились под веки.       Рика молча прошла мимо, споткнувшись о половик, захлопнула за собой дверь в свою комнату, упала на кровать. Комната качалась.       Дотянулась до записной книжки, раскрыла её на последней странице. Карандаш был обгрызен до половины. Рука выводила неровно:       «Секела цитує Шевченка. Остап мовчить. Донцова читаю як єретичку. Вино у кав’ярні — червоне, як прапор, смішне. Додому повертаюсь хвиляста. Мама — відьма. Я — несу воду в решеті.»

***

      В воскресенье, ещё не разгорелся утренний холод в окнах, а мать Рики уже шагала на Краковский рынок — за мукой, свёклой, селёдкой. Рика осталась дома в вялой тишине, всё ещё размазывая сон по щекам, когда в дверь постучали.       — Це я, — прозвучало за дверью.       Остап стоял с растрёпанной причёской, под мышкой торчала мятая газета.       — Андрій запрошує. Має квартиру сьогодні в розпорядженні. Підеш?       Пока мать вела торг с галицкими бабами на рынке, Рика уже шагала с Остапом по улочкам, что петляли вниз, к Стрийскому парку. Андриева квартира оказалась на втором этаже жёлтого доходного дома, возле костёла Святого Лазаря. Ступени скрипели, а дверной звонок издавал тонкий «дзынь».       — Заходьте… — Андрий приоткрыл дверь, будто ждал вовсе не их.       Внутри было тесно и бедно. Плешивый ковёр, шкаф, заваленный книгами и обрывками газет, запах копчёного табака. На стене висел выцветший образ Святого Юрия.       — Мамо в церкві, тато… спить, — пробормотал Андрий, глядя в пол.       Он вдруг будто бы сдулся. Ни тебе реплик ядом, ни наглых усмешек. Остап сел у окна, по-хозяйски, разложив карты.       — Віст. Граємо?       Андрий молча достал полбутылки горилки, три гранёных стакана и ломоть хлеба. Рука дрогнула. У виска — багровый след, как от подошвы.       — Тато… бухав. Потім — образився, що я не пішов у семінарію. Сказав, що «розпусник і бунтівник»… — голос у него сорвался.       Рика посмотрела на Андрия с неожиданной мягкостью. Остап фыркнул:       — Та ми всі тут розпусники.       — Ну що, за Україну? — поднял стакан Андрий, уже чуть веселее.       — За матір, яка не бачить, з ким її донька горілку п’є, — усмехнулась Рика.       Хлопнули — ахнуло в носу, запекло в горле. Вист пошёл шумно, с бурными криками, хлопками карт, взрывами смеха. Остап жульничал, Андрий плевался, Рика подыгрывала обоим. Где-то за стеной кашлянул старик — и вновь воцарилась тишина. Но ненадолго.       — Туз піковий! І я виграв, ви, хлопці, як кури без голови! — прокричала Рика.       — Тихіше! Тато! — сжал плечи Андрий, но уже улыбался.       День, начавшийся тускло, наполнился огнём и хриплым весельем. За окном клубился февраль, а в тесной кухне, под керосиновой лампой, играла тройка без страха и памяти.       Отец Андрия, неопрятный, с сединой, взлохмаченный и хмурый, вышел в коридор внезапно, потирая лоб и бормоча что-то себе под нос. Шёл тяжело, как идут те, кто спит не во сне, а в памяти о прежних обидах. У двери в кухню остановился, вгляделся в пьяную троицу, и губы его сложились в кривую гримасу.       — Що це ви тут вчинили?! Під самими іконами, в суботу, ще й перед Пилипівкою, — прошипел, взгляд его уперся в сына. — Ти, непотрібство, п’яницею став?       Андрий встал, шатаясь, и чуть не опрокинул табурет. Он был раскрасневшийся, с полурасстёгнутой сорочкой, глаза стекли блёклым блеском.       — Тату… ми просто грали… це мої друзі…       — Друзі? — священник хмыкнул. — Та з тебе, Андрийку, вже не буде ані священика, ані господаря. Десь ти пропив совість.       — Прошу вас… — Рика поднялась, поправляя юбку. — Не кричіть, ми… він нічого поганого…       Отец схватил её за плечо, не сильно, но грубо, и отбросил к стене. Рика вскрикнула.       — Мовчи, дівко! Не твоя справа!       Пощёчина прозвучала плоско, как удар по мокрой доске. Андрий, будто бы замер, а потом быстро — на удивление резко для своего состояния — схватил нож для хлеба со стола. Он будто не подумал, будто рука сама вынула клинок и пошла вперёд.       — За маму, — только и сказал он и вонзил лезвие отцу в шею.       Всплеск крови был густой, багровый, как масляная краска, брошенная на иконостас. Священник дёрнулся, попытался ухватиться за край лавки, издал хрип — какой-то совсем не человеческий, рваный, словно старый мех разорвали, и упал.       На полу быстро расползлась лужа. Рика стояла, не моргая. Остап выронил карту.       — Ти… — начал он, но не договорил. — Рико, швидко. Тобі треба йти. Дворами. Я приберу. Ти не була тут. Чуєш? Не була.       Рика всё ещё стояла. Остап схватил её за руку.       — Рико!       Кивнула, вывернулась и бросилась к выходу. Вниз по лестнице, через двор, в тёмный закоулок, по переулку, мимо прачечной и мусорных баков. Подошвы шлёпали по сырому камню. Лицо было мокрым — от мороси или слёз, она не понимала.       Дом казался бесконечно далёким. И только на Гродской, в квартале от своего подъезда, Рика, наконец, поняла, что всё ещё бежит.       И не остановилась.       Дом был сер, как зола, и неотзывчив, как снег. Рика, ввалившись в прихожую, пробежала мимо кухни, где мать, в платке, варила капусту с тмином. От запаха её чуть не вывернуло. Мать что-то сказала, потом переспросила громче, но Рика не ответила, закрылась в своей комнате.       Спала с вечера до следующего дня. Пробуждение было липким, как тесто на куличи. В голове стоял звон, в ушах — хриплый голос Андрия, разрывающийся крик Остапа, всхлип, кровавый пузырь на шее попа. В животе пусто. Глаза — сухие.       Рика лежала, не двигаясь, в ночной сорочке с закатавшимся подолом, когда в дверь кто-то вежливо, но настойчиво постучал. Мать вскрикнула с кухни:       — Та йди вже, бо хтось знову шось приніс!       Рика, встав, хрипло спросила:       — Хто там?       — Пани Байцер? Простите, можно войти? Это Мариан Кукиз, — голос был ровный, с польским растяжением, но знакомый.       Дверь отворилась прежде, чем Рика успела привести себя в порядок. На пороге стоял мужчина лет тридцати, в строгом сером пальто с золотистой подкладкой. У него были большие голубые глаза, почти детские, и чудные уши — оттопыренные и красные. Волосы приглажены набок, по-польски, лицо чисто выбрито.       — Панна Аурика, извините, что так… Но дело срочное. Мы знаем, что вы были вчера у Андрия Секелы, — Мариан говорил по-польски, но Рика понимала каждое слово, а звучало это будто на родном — и непрошеном — языке.       Резко села на пуф, прикрывая грудь одеялом.       — Я… я не одета…       Мариан смутился, отвёл глаза:       — Конечно. Простите. Пожалуйста, переоденьтесь. Я буду ждать внизу. Вас и вашу мать нужно сопроводить в участок, дать показания. Это простая процедура.       Рика не ответила. Он исчез, как появился — тихо. Мать уже суетилась в прихожей, накидывала на плечи старый шалевый платок.       — Ти з ним знайома, то кажи, шо все добре. Шо ти там ні при чім… Господи-Боже…       Рика стояла босиком на половике, не в силах двигаться. Потом встряхнула себя, достала из-под подушки записную книжку, прижала к груди — как оберег.       Она не знала, что скажет. Но знала, что сказать придётся.

***

      Рика сидела на скрипучем стуле в коридоре участка, скрестив ноги и аккуратно сложив руки в перчатках на коленях. Пальто — серое, ворсистое, с пелериной — выбрала нарочно: сдержанное, но приличное. Под ним — крахмальная блуза и узкая юбка, в волосах — шпильки и лента. Хоть и знала, что идёт не на бал, а на допрос, однако одеться абы как не позволяла гордость.       Рика поджала губы и закусила внутреннюю сторону щеки, когда дверь отворилась.       — Панна Байцер, — позвал знакомый голос. — Прошу.       Кабинет был тесен: старая мебель, ковёр с узором, плешь на спинке стула, треснувшее стекло в шкафу с папками. Мариан Кукиз стоял у окна, освещённый полосой дневного света. Его волосы, всё те же русые, были приглажены назад, уши — всё так же выдавались вперёд. Но плечи стали шире, взгляд — пронизывающим. В детстве он казался ей великим господином, когда мимоходом угощал шоколадками, теперь же был мужчиной в возрасте и должности. Рика невольно потупилась.       — Садись, — сказал он, указывая на стул напротив. — Не дрожи так, не на плаху веду.       Рика опустилась на край стула.       — Я… я просто пришла в гости. К Андрию. Его отец… Мы не хотели…       — Никто и не говорит, что ты хотела, — прервал Мариан мягко, с едва заметной улыбкой. — Но ты же не одна была. Остап Ломицкий тоже? А этот Секела…       Рика молчала. Глядела на свои ботинки.       — Слушай, — сказал он уже ровно. — Ты же с детства была совсем другой. А теперь, гляжу, в националистическом обществе состоишь. У вас, впрочем, это семейное. Отец — Просвита, мать — вся в травах и колдовстве. Сестра, говорят, с мужем из Сечи. А брат…       — Я не в обществе, — глухо отозвалась Рика. — Остап пригласил. Я пошла. Мне было скучно дома. Я не…       — Не думала, что всё так обернётся?       Она кивнула. На глаза начали наворачиваться слёзы. Мариан вздохнул, встал и подошёл ближе.       — Скажи честно, — его голос стал чуть ниже. — Ты знала, что он ударит?       — Нет, клянусь. Мы просто играли в вист. Андрий был пьян. Я… я не думала. Он показал шрам. Я пожалела его.       Кукиз долго молчал. Затем вернулся к столу, взял перо, что-то черкнул в бумаге и поднял взгляд.       — Пока можешь быть свободна. Я ещё позову.       Рика встала. Подол юбки задел ножку стула. Улыбка у неё получилась вымученной.       — Спасибо, пан Кукиз.       — Мариан, — поправил он без улыбки. — Ты же раньше звала меня просто Марианом.       Рика ничего не ответила и вышла, стараясь не споткнуться на выходе. В животе было холодно и гулко. В голове — ни одной стройной мысли. Лишь одно: «Он пах как раньше. Табак и лаванда».       На улице воздух был влажный, и лужи блестели, залитые будто лаком. Рика, не глядя на мать, шла мимо костёла, разглядывая своё отражение в витринах, и чудилось, словно всё это — сон, затянувшийся, с дурным концом, которого пока что не видать.