Глава 3. Танго с тенью

      Весна, как всегда, пришла во Львов рано — с первой пыльцой, с шумом половодья под булыжниками, с запахом гари от обновлённого трамвайного депо. На Довбушевой всё та же влажная плесень по углам, но на окнах — марлевые занавески и гиацинты в жестяных банках.       Рика выпускалась из гимназии. Формально. Бумага, экзамен, платье цвета слоновой кости с кружевным воротником. А по ночам она не спала — крутилась под одеялом, прислушиваясь к воображаемым шагам в коридоре, к голосу, что говорил негромко, мягко, как будто обволакивал. Мариан. Пан Кукиз. Следователь с руками, пахнущими лавровым мылом, и оттопыренными ушами, которые трогательно краснели, когда он просил Рику быть честной, потому что только она может остановить страшное. Он не запугивал. Он сочувствовал, обнимал глазами, а она — говорила.       В марте Андрий исчез. Потом дошло — в тюрьме. Официально — за убийство, неофициально — за взгляды. Остап встретил Рику у Бельвю.       — То правда? — хмуро спросил, не здороваясь. — Він сидить, а ти… все ще у своїй гімназії, зі стрічкою на грудях?       — Остапе…       — Не називай мене так, — отрезал. — У нас тепер різні дороги.       Он помолчал, потом тихо добавил:       — Я їду. У села. Ми будемо говорити з селянами, готувати їх. Втечемо, якщо треба. Я хотів поїхати з тобою.       Рика опустила глаза.       — Я не можу. Я не така, тобі б тільки заважала.       Остап долго смотрел на неё, как в последний раз. Потом кивнул.       — Це ти сказала? Там, у нього?       Не ответила. Остап усмехнулся.       — Ясно.       Повернулся и пошёл. Не выдал. Даже не пригрозил. Только покинул — видно, навсегда.       В полдень Рика сидела за партой, писала сочинение на тему «Герой нашего времени», а перед глазами стояли не Гамсун, не Кобилянская, а белая рубашка Мариана, его пальцы, ловко водящие пером по протоколу.       На выпускной пришла в вязаной наспех шляпке, которую мать спасала от моли нашатырём. Волосы пахли ромашковым отваром, глаза — подёрнуты бессонницей. Кто-то включил граммофон. Играло танго. Рика закружилась в толпе, не с кем-то, а будто бы с тенью — лёгкой, невидимой, проскальзывающей в каждый её шаг. Танго с тенью. Вот, что осталось от весны.       Скрипки визжали и вздыхали. В зале, украшенном гимназическими гербами и охапками нарциссов в стеклянных кувшинах, юные барышни в платьях с оборками водили хороводы воспоминаний и белых кружев. В углу над столом с печеньем и чайниками из жести чадила керосиновая лампа. Рика стояла у окна, под платьем тайком чесалась подвязка. На запястье — ленточка цвета фиалок, от которой тонко шло пудрой. Глаза скользили по лицам, не задерживаясь. Вино отдавало в щёки.       К ней подступила женщина в затёртом платке, с тёмным взглядом, полным горя. Это была мать Остапа. Она прижимала к груди вышитую салфетку.       — Дитино, — прошептала она, вцепляясь в локоть Рики. — Дитино, скажи, де він? Може, ти знаєш? Уже три місяці, як Остап пропав…… я на колінах була у повітовому, а мені кажуть: а мені кажуть: «Нічого не знаємо»… Я ж тебе бачила, ви з ним разом ходили…       Рика опустила взгляд. У женщины дрожали губы.       — Я не знаю… — глухо сказала она. — Правда…       Женщина горестно вздохнула и ушла, оставив в воздухе запах освящённой соли. У Рики сжалось в груди. Мать ведь тоже так стояла у районного писаря, держа в руках старую рубаху Леся. Только никто не вышел из тюремной канцелярии тогда, чтобы сказать: «Он жив».       — Gratulacje, pannо Rika, — знакомый голос сбоку, ровный, с лёгким надломом. — Pięknie panna wygląda dzisiaj.       Мариан. В форменном пальто, с цветами. Глаза — светлые-светлые. Уши торчали из-за аккуратного пробора.       — Спасибо… — Рика не знала, куда деть руки. — Я не ожидала вас здесь.       — Я и сам себя не ожидал, — улыбнулся. — Но пришёл не как следователь. Я хотел вас поздравить.       Он протянул букет: чайные розы, слегка подвядшие.       — Спасибо, пан Мариан… это неожиданно.       — Не пан. Просто Мариан, — взял Рику под руку. — Проводите меня до вашего дома? Или разрешите мне вас проводить?       Они вышли в ночь. Воздух пах вишнёвым дымом и весенней пылью. Кошка перебежала дорогу, шаркая по булыжнику. Рика шла, стараясь не наступать в лужи.       — Вы не боитесь? — спросил Мариан. — Ваши, небось, считают, что вы их предали.       — А вы? — Рика остановилась.       — Я знаю, вы сделали это не со зла. Буду защищать вас, если что.       Рика смутилась, ничего не ответила. Только посмотрела в сторону старого столба, где когда-то висела листовка с рифмой о крови. Там теперь сушилась простыня.       — А дальше? Что будете делать теперь, когда получили аттестат?       — Я не знаю, — тихо ответила.       Мариан кивнул. Несколько секунд они шли молча.       — Тогда не бойтесь ничего, — произнёс негромко.       Рика не поняла, что он имел в виду. Но запомнила.

***

      Поздно ночью, когда материн храп перекатывался с подушки на подушку, Рика сидела в старом халате с подогнутыми коленями на краю кровати. В свече прыгало пламя, тень от стула с платьем танцевала на стене, будто там кто-то ещё праздновал. На коленях у Рики лежала заветная записная книжка. Почерком наклонным, ещё гимназическим, она выводила:       «Квіти пахли лавандою. Маріан — у пальто, як у офіцерів. Дивився на мене, ніби я не зрадниця, а улюблена учениця. Катря б злилася. Остапе, вибач. Все одно весна. Все одно танго. Все одно життя — як вино. Терпке, від якого хочеться плакати і співати».       Рика вздохнула, захлопнула книжку, посмотрела на неё — потёртая, с тёмным пятном чернил в углу, как шрам. Вдруг вспомнила, как в детстве сидела точно так же, только на подоконнике лестничной клетки. Ждала, когда выйдет Мариан. Он тогда жил в квартире напротив, с родителями — его мать, бледная как сырой корень, редко выходила, а отец был коротким брюзгой с золотым крестиком на воротнике. Мариан носил пальто даже летом, чуть-чуть прихрамывал и всегда вежливо кивал:       — Dzień dobry, mała sąsiadko.       А иногда, если настроение было хорошее, протягивал ей леденец в яркой обёртке, которая потом долго хранилась у Рики между страницами книжек.       Мариан был старше лет на пятнадцать, но тогда казался принцем. Принцем, как из книжек про рыцарей, только без коня. После войны — той, украинско-польской, когда всё менялось местами, флагами и улицами, — его комиссовали. Пуля разорвала селезёнку, говорили.       Однажды, Катре было двенадцать, а Рике — десять, всё стояла у почтового ящика, выжидая — Мариан должен был принести из склепика бумагу, что-то связанное с ремонтом. Катря подошла сбоку, поджала губы:       — Він — наш ворог. Мамо казала, вона могла б його здати тоді, коли Львів був наш. Але пожаліла.       Рика не поняла. Какой враг? Мариан, что дарит леденцы? Что держит дверь, когда она бежит с тетрадками? Она вцепилась в Катрю, дёрнула за волосы:       — Мовчи, дурна! Не смій про нього!       Катря выла, вырываясь, а Рика только прижимала её к полу, пока не вмешалась мать. Потом обе получили по подзатыльнику, но Рика всё равно считала себя правой.       Теперь, вспоминая всё это, она не могла понять — любила ли она тогда Мариана или просто хотела, чтобы кто-то взрослый и надёжный был рядом. Не как мать, вечно шепчущая заговоры и мажущая косяки освящённым маслом, а как Мариан — строгий, спокойный.       Рика задёрнула одеяло до подбородка, уткнулась носом в подушку и вдруг подумала: «Судьба не зря свела меня с ним вновь».

***

      На улице витали гулкие выкрики торговок, кисловатый аромат ландышей с лотков у Галицкого базара и настойчивый звон трамвая с площади Мицкевича. Рика шла не спеша, прижимая к боку тонкую книжицу в бумажной обложке. Солнце било в глаза, и она щурилась, разглядывая прохожих.       — Рико! — донеслось от булочной, это была Маричка, с тугой косой и синим бантом. — А я думала, ти вже поїхала.       Рика остановилась.       — Ні… поки ще тут. А ти?       — А мій брат у бігах, — Маричка на мгновение скривилась. — Він тепер у Закарпатті, ховається у рідні. Мати божеволіє, плаче ночами. Я ось подумала — так далі не можна. Ми з подругами хочемо зайнятися чимось… корисним. Не тільки агітацією. Чула про «Союз українок» при УНДО?       — Мигцем, — сказала Рика, заинтересованно повернув голову.       — Там збираються дівчата, проводять читання, обговорюють жіночу освіту, сиріт приючають… Справжня справа, не гурток із віршами. Хочеш — візьму тебе з собою. Наступні збори в неділю, у малому залі на Коперника.       Рика кивнула.       — Це цікаво. Мені б знайти зараз справу до душі.       Маричка улыбнулась, чмокнула Рику в щёку и скрылась за углом, оставив после себя лёгкий аромат крахмала и дешёвых духов. Рика продолжила путь. По дороге прошла мимо полицейского участка. Здание отбрасывало тяжёлую тень на брусчатку, окна в нём были полуоткрыты, за одним шелестели бумаги. Рика замедлила шаг. Она встала на цыпочки и заглянула внутрь — пусто. Ни Мариана, ни его аккуратной прусской головы, ни голубых глаз. Рика чуть поджала губы и, поправив воротник, пошла дальше, ступая в такт собственным мыслям, где всё ещё звучал его голос: «Ты не одна, я защищу тебя». Ветер тронул её юбку, и Рика, словно услышав зов, свернула к аллее, где уже цвели каштаны, и звенели шпоры патруля.

***

      Июнь в этом году напоминал больше о юге, чем о Восточной Галиции: пыль по камням, палящее солнце, людские шумные голоса — всё смешивалось в лёгкий гул, казавшийся Рике новой музыкой её жизни. С Маричкой они прошли по улице Франка, где старики в подворотнях зевали в такт часам, и завернули в аккуратный дом с узкими окнами.       Перед этим, дома у Марички, нарядились: в светлые льняные сорочки с вышивками, густо обсыпанные коралловыми бусами. Волосы у Рики были заплетены в небрежную короткую косу, которую она потом ловко подтянула к макушке и заколола шпильками. У Марички волосы были гладкие и тёмные, разделённые прямым пробором — как у учительницы, которой она собиралась стать.       Собрание «Союзу українок» проходило в небольшом, но светлом зале с занавесками на окнах и запахом клейстера от недавно подклеенных плакатов. На них — лозунги об образовании, равенстве и правах женщин. В центре зала — Милена Рудницкая, высокая, худощавая женщина с точёным лицом, в строгом костюме, с ясными, но внимательными глазами. Когда она говорила, у Рики всё внутри замирало.       — Українка повинна сама себе захищати, — прозвучало. — У школах, у родині, на державній службі. І не просити, а вимагати.       Маричка шепнула Рике:       — Вона колись була послом у сеймі… А зараз редагує «Жіночий вістник».       Когда после вводного слова началась дискуссия о положении женщин в польской системе образования, несколько участниц — в основном старше, с чуть насмешливым взглядом на юную гостью — заговорили о «моральном авторитете матери» и «национальной добродетели».       Рика, сперва молчавшая, вдруг почувствовала, как в ней вскипает ответ. Она подняла руку и, когда ей кивнули, заговорила уверенно, не глядя ни на кого:       — У гімназії нас називали «русинами» або просто не говорили до нас, коли ми розмовляли українською. Викладачка латини одного разу змусила мене писати диктант польською. Коли я відмовилась — поставила одиницю. Я не думаю, що мовчання — то доброчесність. І мені здається, ми маємо про це писати. Говорити. Гучно.       После короткой тишины раздались одобрительные возгласы, даже смех — радостный, не насмешливый. Одна женщина в очках, с редкими седыми прядями, стукнула кулаком по столу:       — От кого не чекала! Дуже правильно, панночко!       Милена чуть склонила голову набок, изучая Рику:       — Ви вмієте говорити. А ще краще — пишіть. Для нашого «Вістника».       Рика расправила плечи, по-птичьи горделиво. Впервые почувствовала себя не просто гимназисткой или чьей-то младшей сестрой. А женщиной.       — Я могла б написати про викладачів у гімназії. І про те, як наших дівчат цькують за українське слово.       — Файне, — сказала Милена. — А ще — приходьте наступного разу. Ми будемо говорити про працю і справедливу платню.       Когда собрание закончилось и участницы разбрелись, обсуждая между собой услышанное, Рика и Маричка вышли на улицу. Вечер опускался на Львов, запахло липой. Но в голове Рики звенели не пчёлы, а фразы, которые только что произнесла. Шагала, словно по сцене, и внутри всё дрожало — но не от страха.       От новизны.       На тёмной подложке бумажной тетрадки, исписанной вперемежку польскими и украинскими фразами, густели слова. Чернила немного расплывались от нетерпеливого нажима пера. Рика сидела в халате за кухонным столом, укрытым восковой клеёнкой с виноградными гроздьями, — за окном уже рассвело, но она не замечала. Упругим росчерком завершив последнее предложение, откинулась на спинку стула и выдохнула. Глаза щипало от бессонницы, а в груди клокотало странное, как от вина, возбуждение.       — Нарешті щось путнє, — сказала мать утром, забрав у неё листки, прочитав молча, не морща лба. Потом даже оставила на плите кусок яблочного пирога. Рика решила посчитать это за благословение.       С Маричкой теперь виделись почти каждый день — гуляли по Лычакову, болтали о журнале, делах Союза, о модах. Рика начала привыкать к её лукавым взглядам и шумному смеху.       — А хочеш у кабаре? — спросила Маричка однажды, будто между прочим. — Там сегодня «Сирени Львова» виступают. Лишенько, як они танцюють! — глаза её блестели.       — У мене нема сукні, — сдержанно сказала Рика. — І взагалі… я не знаю, як там себе поводити.       — Ти тільки подивишся на себе, коли я закінчу, — фыркнула Маричка и буквально поволокла её к себе.       У Марички стояла прохлада и запах ландышей. На кровати уже лежало красное, как мак, шёлковое платье. Было оно откровенно вырезано и обтягивало грудь, точно нарочно дразня. Пока Маричка возилась с краской и щипцами, Рика глазела в потолок, затем в зеркало — и не узнавала себя. Пышные волны волос обрамляли лицо, глаза казались чёрными, как вишни в варенье. Платье ложилось на тело пламенем.       — Ну? — Маричка прикусила губу. — Справжня фільмова пані. Ще трохи — й тебе будуть впізнавати на вулиці!       У подъезда уже ждал таксомотор, выкрашенный в тёмно-синий, с округлыми фарами. За рулём — водитель в фуражке, рядом — Янко, жених Марички, статный пан с усами, пахнущий лавандовым лосьоном. Он галантно подал руку дамам.       — На Стрийську, пане, — сказала Маричка.       Машина рванула с места, мотор урчал, словно мурлыкал, ночь за окном струилась огнями витрин. Рика смотрела вперёд, держась за край сиденья, сердце билося в ритме, которого она ещё не знала, но хотела разгадать до конца.       Кабаре, куда они пришли, носило жеманное название «Парижське віконце» и размещалось на первом этаже каменицы с затейливым орнаментом, в двух кварталах от проспекта Свободы. Потолки — низкие, в табачном дыму; свет — приглушённый, с желтоватым оттенком, от чего глаза щурились, а лица казались непривычно мягкими. На стенах — гравюры с видом Монмартра и засаленные афиши с парижскими актрисами, в углу — сценка, ещё пустая, со скрипящим граммофоном на подставке.       Маричка тащила Рику за собой сквозь столики, придерживая вышитую сумочку на сгибе локтя. Янко, широкоплечий парубок с зачёсом назад и ласковой улыбкой, уже махал официанту:       — Пляшку егрі біковера і грибний суп для панянок! — голос у него был заливистый, как у конферансье.       Рика села боком к сцене, зажгла сигарету, глядя, как из кухни суетливо выходит низенький официант с подносом, тяжело неся бокалы. Ноги у него заплетались, а лавировал между столами с проворством уличного танцора.       — А ви, панянко, знаєте, — говорил Янко, подливая вина в бокалы. — Що Марічка у нас тепер знаменитість. Її фотографія - у «Нашій ниві»! Щоправда, ззаду, але я впізнав.       — То ж бо й воно, — отозвалась Маричка с фальшивой скромностью. — Потилиця у мене виразна.       Рика рассмеялась, глаза её блестели. Она откинулась на спинку стула, затянулась медленно. Вино приятно щекотало горло, дым стелился перед глазами, превращая огни кабаре в мягкое мерцание. Под столом туфелька легко касалась ножки Марички — знак согласия, знак, что всё это действительно можно позволить себе.       И тут Рика увидела его.       В самом дальнем углу, под шелестом занавески, сидел Мариан Кукиз. Штатский костюм в тонкую полоску, белый воротничок, пальцы сцеплены, как в молитве. Рядом — двое мужчин, похожих на адвокатов или агентов — волосы зачёсаны, у одного лежали перчатки на столе. Говорили негромко, Рика не слышала — только видела: движение губ, сдержанные жесты, короткий кивок.       Мариан посмотрел прямо на неё. Не резко, не как следователь, даже не как бывший сосед. Словно вышел на сцену — и весь зал замер. Глаза его были ярко-голубые, лёд под весенним солнцем, и во взгляде — одновременно вопрос и упрёк.       Рика выпрямилась, бокал в руке чуть дрогнул. Янко что-то шелестел, шутил про министров и куртизанок, но звук стал точно приглушённым. Всё вокруг размылось. Она затушила папиросу, взгляд вновь скользнул к тому углу — и Мариан уже не смотрел. Слушал кого-то из своих спутников, пригубив минеральной воды. Ни тени улыбки.       — Що з тобою, Рико? — наклонилась Маричка. — Тобі не до вподоби гулянка?       Рика покачала головой:       — Навпаки. Дуже навіть.       Но вино стало вдруг резким, будто уксус, и в горле защипало от дыма. Впервые за вечер захотелось выйти на воздух.       Когда заиграло танго, щемящее и надрывное, Мариан, как ни в чём не бывало, поднялся со своего места и, проскользнув между столиками, подошёл к ним. Кивнул Маричке и её жениху, и, повернувшись к Рике, негромко спросил:       — Позволите?       Маричка округлила глаза, однако тут же многозначительно улыбнулась и легонько подтолкнула Рику локтем. Рика, ощущая, как сердце уходит в каблуки, встала, стараясь не уронить пепел с длинной тонкой папиросы. Она оставила её на краю тарелки и вложила ладонь в пальцы Мариана.       В зале стало теснее — пары кружились, натыкаясь друг на друга, будто в полусне. Оркестрик, спрятавшийся в глубине сцены, вытягивал гортанный аккордеон и изнывающую скрипку, контрабас пел грудным голосом.       Мариан держал её за талию чуть крепче, чем позволяли приличия, но не грубо. Рика, плохо зная шаги, то и дело спотыкалась, но он вёл так уверенно, так плавно, что оставалось лишь плыть. Волны ткани его пиджака пахли одеколоном и табаком, и в движениях чувствовалась спокойная сила — как у мужчин, переживших больше, чем положено их возрасту.       Рика почти забыла, где находится, когда Мариан склонился к самому уху:       — Через десять минут тут будет облава. Мы берём одного пана, фальшивомонетчика. Советую вам и вашей компании — уйти. Сейчас же.       Мариан выпрямился, не меняя выражения лица. Танец продолжался.       Рика отпрянула бы, но не могла — их шаги сплелись нитями. В горле встал комок. Он что — использовал её как ширму? Или просто не мог подойти иначе? Рика не знала. Но понимала: надо уходить.       Когда мелодия затихла, и последние ноты растаяли мыльным пузырём, Рика отвесила короткий реверанс, не глядя в глаза Мариану, и вернулась к столу.       — Ми йдемо, — сказала тихо и резко, не дожидаясь, пока спросят. — Тут готується затримання одного пана.       Маричка хихикнула было, но увидев выражение лица Рики, замолкла. Янко взял счёт. Через три минуты они уже миновали вращающуюся дверь и вышли на вечерний бульвар. Сзади, у входа, вдруг мелькнули фуражки. Танго всё ещё звучало в груди, но теперь оно было как шёпот тени — исчезающее и невозможное.       На крыльце Рика коротко, почти равнодушно, объяснилась с Маричкой и её женихом:       — Мені потрібно додому. Голова… — она взялась за висок, сморгнув лёгкое дрожание в голосе.       Маричка хотела что-то сказать, однако Рика уже шагала прочь, юбка чуть зацепила уличный мусор. Свернула в переулок, проскользнула в арку, где пахло сырым кирпичом и скисшими дрожжами. Сбоку громыхнуло — словно по железу ударили костылём. Рика вжалась в стену. Сначала раздались глухие выкрики, потом чей-то визг, затем пружину сорвало, — резкий хлопок. Выстрел?       Сердце шумно толкалось в груди. Рика прижалась спиной к холодной штукатурке. Всё думалось о Мариане. О его руке, уверенно лежащей на талии, о голосе, почти ласковом, почти чужом. «Облава… уйди» — и всё.       Из кабаре начали высыпать люди, кто-то спотыкался, кто-то ругался, смех вперемешку с тревожными выкриками. В дверях показался Мариан. Теперь уже в форменном пальто, но без головного убора, волосы спутаны, на лице — напряжение. За ним двое жандармов вели крепко сбитого мужчину, руки скручены, пиджак разодран.       Рика застыла в темноте арки. Но Мариан всё равно увидел её, свернул с дорожки и шагнул к ней. Рика не знала, что делать — уйти? спрятаться? — но он подошёл близко, посмотрел прямо, и она не смогла не прошептать:       — Мне было страшно.       Мариан взглянул с лёгким движением бровей, не то насмешка, не то усталость.       — Вы всё правильно сделали, Рика, — голос был хрипловат, обрывист.       Они стояли так — всего несколько секунд. Потом Мариан отступил на шаг, помахал рукой проезжающему экипажу.       — Домой. Сейчас же.       — А вы? — спросила почти шёпотом.       — Служба, — вымученно улыбнулся. — Всегда служба.       Из темноты выехала повозка с резвым коником, кучер зевнул. Мариан помог Рике сесть, даже придержал юбку, словно был всё тем же востроглазым юношей с лестничной площадки. Рика уже не знала, чего в ней больше — злости или нежности.       — Спасибо, — сказала, опустив взгляд.       Мариан закрыл за ней дверцу, постучал по боковой панели:       — Везите её, как хрусталь.       Рика не обернулась. Лишь сжала пальцы в перчатках и уставилась в мрак улицы, где только что звучало танго и гремел выстрел.

***

      Ночь в июньском Львове была тёплой, но вязкой, будто в ней плавилось небо. Рика ехала в лифте, облокотившись лбом о холодную стенку кабины, и в голове у неё не стихал тот самый такт — виолончельное вступление, вздох скрипки, и танец, в который провалилась, как в омут. Мариан. Его тяжёлая ладонь на её талии. Его шёпот у самого уха.       Рика больше не злилась. Уберёг. Хотелось пить, но не воды, а вина, которое так резко отдало в голову. Хотелось вернуться туда, к его пальцам, к голосу, к тому, что могло бы быть, если бы не его костюм, не его взгляд и не пистолет за поясом.       На площадке пахло солёной капустой. Мать давно спала. Свет не горел. Когда Рика поворачивала ключ в замке, сверху, со стороны чердака, раздалось глухое звяканье и резкое:       — Kurwa!       Застыла, затем медленно разулась, достала из причёски длинную шпильку — ту самую, с жемчужной головкой, что подарила себе сама — и крадучись поднялась на чердак. Ступени поскрипывали под босыми ногами.       На чердаке было тепло, с отдушиной сухих трав и уксуса. В свете чахлой свечи, зажатой в ржавом подсвечнике, стоял парень. Исцарапанный, как кошка, с лицом костлявым, в измятом мешковатом пиджаке, с широченным лбом и взлохмаченными русыми волосами. Под подбородком краснел свежий синяк. Он моргнул и схватился за банку с огурцами, как за гранату.       Рика прищурилась.       — Кто ты такой?       Парень поднял руки, будто она действительно могла его зарезать шпилькой. Голос был хриплый, словно простуженный.       — Рышек. Я… я прячусь. От жандармерии.       — Ты вор? — уточнила Рика.       — Не совсем, — пожал плечами. — Я — поэт.       Рика фыркнула и всё-таки опустила шпильку.       — Ненормальный.       Он кивнул.       — Это почти то же самое, правда?       Вдали, за чердачными слуховыми окнами, Львов скрипел в ночи, и снова заиграло танго, но уже другое — странное, смазанное, совсем не модное. Рика не знала, откуда оно взялось — то ли из чердачных щелей, то ли из её головы. И глядя на этого исцарапанного длинного парня с безумными глазами и рукой, прижимающей к груди банку с соленьями, она впервые за всю ночь рассмеялась.       — Чёрт с тобой. Только молчи, если услышишь мою мать. Она у меня святая, но с чердака грешников гонит веником.       Рышек опять кивнул. Рика подошла ближе, бесстрашно, как к уличному псу с вывихнутой лапой, затаившемуся под скамейкой.       — Я Аурика, — сказала, чуть наклоняя голову. — Но все зовут меня Рика. А ты, значит, Рышек?       Парень кивнул, и свеча вздрогнула в его руке.       — Рышард Одия. Но Рышек проще.       Замер, потом вдруг с интересом уставился на её ноги, плечи, узкую талию в алом платье, всё ещё пахнущем кабаре и духами. Рика уловила этот взгляд, но не отвела глаз.       — У тебя редкое имя, — заметил Рышек.       Рика усмехнулась.       — Правда? Никогда не слышала этого раньше.       Присела на корточки, глядя на него с лёгким вызовом:       — Это ж ты банку опрокинул? Мамин огуречный рассол. Не первый ты, кто на него покусился.       Рышек хмыкнул, потом болезненно поморщился и коснулся подбородка.       — Нет, говорю ж, не воровал. Я… просто упал. В кусты под окном, со второго этажа. Ушёл, когда пришли. Один из них знал меня. Я его — тоже. Бежать пришлось в чём был.       Посмотрел на неё чуть сбоку, осторожно.       — Ты же не выдашь меня?       В тишине сквозь щели в крыше что-то скреблось, за печной трубой капала вода. Внизу, на лестничной клетке, кто-то щёлкнул дверью.       — С чего ты взял, что я — добрая? Может, просто люблю вечерние приключения.       — Всё может быть. Но, — пожал плечами. — Я не чувствую страха. А ты не чувствуешь угрозы. Странно, но как есть.       — Угрозу я бы ощутила, если бы ты был в форме и с орденом на лацкане, — отрезала Рика. — А так… Ты, Рышек, грязный, голодный и весь в синяках. Даже если бы захотел, много вреда не сделаешь.       Выпрямилась, положив руки на бока. Рышек впервые улыбнулся. Улыбка у него была усталая, кривая, но настоящая.       — Спасибо, Рика. Я тебе это когда-нибудь верну.       — Да вернёшь, вернёшь. Все вы так говорите. Ты ж, наверное, социалист, правда?       — А если и так? — Рышек вскинул бровь. — Это меняет дело?       Рика с полминуты думала, что ответить, прикусив нижнюю губу, но вот склонилась к Рышеку ближе и заметила с правого боку его головы тёмное пятно.       — У тебя кровь запеклась, — сказала тише. — Больно?       — Не очень. Когда прыгал — зацепился за ветку, покатился в кусты. Больше испугался, чем ушибся.       Рика махнула рукой и кивнула в сторону лестницы:       — Пошли, умоешься. У нас ванна. Только тихо.       Рышек шагнул за ней, прихрамывая. Стараясь не хлопать дверцами и замками, Рика нырнула в комнату, что некогда принадлежала Лесю, нашарила в шкафу что-то из старой одежды: полотняную рубашку, мягкие тёмные штаны, даже жилетку с оторванной пуговицей. Подала Рышеку молча.       Когда спустя двадцать минут вышел, с волос ещё капало, однако лицо стало чище, моложе, уже был в рубашке Леся, немного великовата, зато целая.       Рика крутилась в кухне у окна, накинув на платье халат, с баночкой мази в руке. Молча указала на стул.       — Сядь. Покажи локоть. И голову. Это мамина мазь, домашняя. Запах у неё мерзкий, зато помогает.       Рышек сел, повиновался без лишних слов. Она легко коснулась его виска пальцами, прохладными и ловкими.       — Ты не похож на тех, кого ловят на улицах. У тебя лицо такое — неуличное.       — А у тебя, Аурика, — совсем неуличное имя, — ответил тихо. — Будто из книги.       Рика криво усмехнулась, не отводя глаз от царапины на его щеке:       — Все мне это говорят…       Откинулась на спинку стула и смотрела, как мазь медленно впитывается в кожу Рышека, оставляя бледный, чуть липкий след. В тишине слышно было, как тикают часы в спальне. Львов спал тяжело, в жару, в начале июня. Только тени на стенах не дремали. И танго ещё играло где-то глубоко в её голове, на сломанной граммофонной пластинке, под царапанье иглы.       Рика перевязала голову Рышеку аккуратно, как учили их на летних выездах в «Пласте» — немного криво, но надёжно. Белая марля казалась особенно яркой на фоне спутанных русых волос и запёкшейся ранки над ухом.       — Глубоко не задело, — констатировала, обрезая лишнее. — Швов не обещаю. Только если хочешь — вышью крестиком.       — А, ты ещё и шутить умеешь, панна Аурика, — хмыкнул Рышек, щурясь. — Хоть бы не по живому.       — Пани, — поправила. — В таком возрасте уже положено. Или я выгляжу на шестнадцать?       — На шестнадцать с половиной. Особенно в красном.       Рика не стала отвечать, только бросила перевязочный лоскут в миску с водой и обтёрла руки полотенцем.       — И что ты ел, прячась на нашем чердаке? — спросила она, вставая. — Судя по звону, банок было много.       — Одну с вареньем. Вишня? Или слива? Не разобрал. И огурцы… малосольные. Такие хрусткие. С чесноком.       — Банку варенья и банку огурцов. Да ты романтик, — Рика вернулась со стаканом воды. — Пей. Варенье обычно запивают.       Рышек жадно приник к стакану. Затем Рика подхватила его под локоть:       — Пошли. На диван. Ванной ты завладел, кухней тоже. Осталась гостиная.       — Ты меня не сдашь? — в который раз спросил вполголоса.       — Поздно уж. И ты в маминых носках.       Медленно прошли коридор. В прихожей часы выдали «ку-ку» — дважды. Город спал, как и полагалось приличному Львову в половине третьего.       В гостиной Рышек, облегчённо выдохнув, лёг и посмотрел на Рику:       — Ты не такая, как мне показалось вначале…       — Ложись, Рышек. Завтра утро. Завтра будем думать, кто мы такие.       Рика потушила лампу, стояла в темноте, прислушиваясь — к тишине, к себе, к дыханию нового гостя.       Рышек, натянув на себя одеяло до подбородка, повернул голову к Рике и негромко спросил:       — Откуда ты так поздно возвращалась?       Рика присела на край стула возле дивана.       — От друзей. Знаю, что приличные барышни так не делают, но и порядочные хлопцы не едят наше варенье.       Рышек тихо хохотнул, и это показалось неожиданно приятным. В полутьме его глаза поблёскивали.       — Если станет хуже, скажешь. Я с матерью утром посоветуюсь. Она, конечно, панически боится красной заразы, но тебе, можно сказать, повезло, что такой потрёпанный.       Рышек уже не ответил. Он лежал, уткнувшись щекой в подушку, и дыхание его стало прерывистым, будто тень лихорадки начала подбираться. Рику кольнуло беспокойство. Поднялась, на цыпочках открыла шкаф и достала ещё одно одеяло — тёплое, с вышивкой.       — Спи, социалист, — шепнула, накрывая Рышека вторым слоем.       Он что-то пробормотал во сне, чуть дёрнулся. Озноб скрутил плечи, и Рика осторожно расправила край одеяла под его подбородком. На секунду замерла, глядя на бледный лоб, на ресницы, отбрасывающие длинные тени от света с улицы.       И только когда снова устроилась в кресле, поджав ноги и укутавшись в мамин платок, подумала, что за всю эту возню — бинты, мазь, царапины, чердак, огурцы и даже это одеяло — так и не вспомнила про Мариана.       В груди чуть кольнуло. Но не от вины. Больше — от странного, будоражащего удивления.

***

      Рика проснулась резко, словно её кто-то дёрнул за плечо. Снилось что-то бессвязное, может, о кабаре, а может, о банках с вареньем — не успела ухватить остатки сна, потому как из гостиной доносился перепуганный голос матери:       — Ти хто такий, шановний? І чому ти на моєму дивані, у сорочці мого сина?!       — Пані, прошу вибачення, я не хотів… — невнятно лепетал Рышек, прикрываясь одеялом, которым явно безуспешно пытался заслониться от рассерженного взгляда хозяйки.       Рика, босиком и растрёпанная, едва успев запахнуть халат, появилась в дверях:       — Мамцю, не кричи. Це я його пустила. Він ховався на горищі. Йому потрібна була допомога.       — Ховався? — мать вперила в Рику взгляд, в котором смешались изумление, страх и раздражение. — Ти при своєму розумі, Аурико? Кого ти привела в хату? Це ж не нічліжка!       — Я тобі все розкажу, — решительно прошла в комнату и села рядом с диваном, положив ладонь на спинку кресла. — Він тікав від жандармів. Упав із висоти. Був поранений. Я не могла його залишити. І так, він залишиться у нас ще на один день. Тільки один.       Мать открыла рот, закрыла, поглядела на странного юношу с водянистыми глазами, на Рику в ночной рубашке, с прямой спиной и строгим выражением лица.       Вздохнула:       — Один день. Але якщо хтось постукає у двері — я скажу, що він до тебе прийшов.       — Дякую, — сухо кивнула Рика.       Она обернулась к Рышеку, процедила на польском:       — Ты уверен, что не навлечёшь на нас беду?       Рышек медленно кивнул:       — Думаю, да. Хозяин съёмной квартиры мог меня сдать, он всё время заглядывался на мои книги. А я… Я работаю на заводе, по вечерам. Коплю на университет. На юриспруденцию. Или на философию. Пока не решил.       — Философ ты наш, — усмехнулась Рика, глядя на криво сбитую повязку на его голове. — Ладно. Сейчас принесу тебе поесть. Только не смей жевать на диване.       Поднялась, и в груди у неё зашевелилось что-то странное, почти горячее — точно этот дом, где всё всегда стояло по полочкам, где воздух пах ладаном и таинственными травами, вдруг наполнился другими голосами и неведомыми смыслами.       Рика прошла на кухню, и за её спиной всё ещё слышался лёгкий скрип дивана и робкое «дякую».       Так заканчивалось утро, и что-то начиналось.