"…И она пришла"

Они все старались не думать. Не о том, что было, и тем более — не о том, что могло бы быть. Им оставалось лишь цепляться за настоящее, как утопающий — за обломок доски посреди кипящего океана. И в этом настоящем было одно: пожарный умирал. Он всё чаще стонал, дышал хрипло, с усилием. Кожа, и без того испещрённая ожогами, стала бледнее, серее. Даже его шутки, обычно мрачные, но цепкие, иссякли. Он сидел, прислонившись к стене, словно боялся, что если наклонится — уже не поднимется. Евгений стоял рядом. В руках у него был влажный кусок ткани, которым он осторожно прикладывался к губам пожарного. В комнате пахло потом, железом, лекарствами, которых почти не осталось, и чем-то слишком человеческим — болью, усталостью, бессилием. — Вот… пей, — шепнул Женя. Тот чуть приподнял голову, сделал пару глотков, закашлялся, но не выронил чашу. К ним подошла вдова. Всё ещё бледная, с синими кругами под глазами, в том же одежде, что и в день, когда они её впервые увидели. Тогда она почти не говорила. Теперь — тоже не говорила, но в её взгляде было больше жизни. Или хотя бы желания жить. Она молча опустилась рядом с пожарным и начала поправлять ему подушку под спину. Тихо, без слов. Она не касалась его ожогов — только того, что ещё не было разорвано болью. Высокий мужчина, стоявший поодаль, прикусил губу и отвернулся. Пожалуй, впервые за всё время он не нашёл, что сказать. Или не решился. А вот гадалка не умолкала. Она сидела у стены, будто сторожевое чучело, и говорила, и говорила — полушёпотом, полупением, будто в трансе: — Ветра с востока несут запах гниения... звёзды складываются в узор прощания… чёрная пентаграмма Сатурна указывает на дом мёртвых… — Заткнись. — Голос вдовы был ровным и хриплым, как стёртая пластинка. — Ты не понимаешь… — начала было та, но вдова вновь посмотрела. Тихо. Без эмоций. Слишком устала, чтобы злиться. Но так, что гадалка зажала рот. — Она нас всех доведёт, — прошептал высокий мужчина Жене. — От неё мороз по коже, хуже, чем от гостей. Евгений промолчал. Он держал ладонь пожарного, и тот едва ощутимо сжал её в ответ. На мгновение, всего лишь. Но этого хватило, чтобы почувствовать, что в нём ещё есть жизнь. — Как ты? — спросил Женя. — …Горжусь вами, — еле слышно выдохнул тот. — А теперь… идите. Не хочу, чтоб вы это видели. Не хочу, чтоб ребёнок плакал… — Не смей, — глухо сказал высокий. — Ты с нами. Пока можешь — будь. Потом… потом и решим. Понял? Тот кивнул, в глазах засверкали слёзы, испаряясь почти мгновенно на сухой жаре, проникавшей даже сквозь стены. Так они и сидели: одни держали, другие смотрели, третьи молились — кто вслух, кто про себя. А кто-то, как гадалка, уже видел смерть на пороге. …И она пришла. Смерть. Не стучалась. Не просила впустить. Просто прошла сквозь стены, как горячий ветер сквозь сухие поля. И забрала то, что ещё оставалось в изломанном теле. Без церемоний, без фанфар. Просто — молчание. В тот вечер всё как будто замерло. Даже гадалка, чьё бормотание обычно было бесконечным, вдруг затихла, будто что-то почувствовала. Девочка села в углу гостиной, не зная, почему все стали такими тихими. Она даже не заплакала — просто прижала к себе старую мягкую игрушку, которую кто-то дал ей накануне. Евгений смотрел. Он уже знал этот взгляд. Он видел его на лице отца, когда нашёл его в кресле, с пустыми глазами, уставленными в телевизор, который давно перестал работать. Точно так же и теперь — пожарный сидел, обмякнув, запрокинув голову к стене. Лёгкая улыбка застывшая на обожжённых губах. Будто он, наконец, выдохнул. И больше не вдохнул. — Ну не молчи, Женя. Как он? Это был высокий мужчина. Он вошёл в комнату с бутылкой воды и пакетом печенья, с тяжёлой походкой — и вдруг понял. Его взгляд замер на лице Евгения, затем — на пожарном. Он замолчал. Рука с печеньем чуть дрогнула. Женя долго не отвечал. Потом медленно встал на ноги, подошёл к мужчине и тихо, едва слышно, будто голос застревал в горле, сказал: — Всё. Высокий мужчина ничего не сказал. Только выдохнул. Глубоко. Глухо. Затем подошёл к пожарному, присел рядом, посмотрел в лицо мёртвому другу — и отвёл взгляд. — Хоть не мучается больше, — сказал он, наконец. Но голос звучал неуверенно. — Хоть не мучается… Вдова молча вошла в комнату, будто почувствовала. Осторожно подошла, склонилась к телу. Дотронулась до плеча, приложила ладонь к сердцу — и, не сказав ни слова, выпрямилась. Глаза у неё были сухие, как пустыня за окном. Она давно выплакала всё. — Я… я принесу одеяло, — вдруг сказала она. — Зачем? — спросил высокий. — Потому что он был человеком. Женя стоял в стороне. Он смотрел, но не видел. Он слушал, но не слышал. В голове был гул. Воспоминания — снова, как и всегда. Он снова терял. И каждый раз — всё тише, всё холоднее внутри. Он не знал, сколько ещё сможет это выносить. Но знал, что сейчас… Сейчас — нужно просто быть. Сесть рядом. Молчать. Не отпускать. Пока ещё кто-то рядом. Пока живы. Хозяин дома стоял в дверном проёме, опершись рукой о косяк, и некоторое время молчал. Его лицо казалось высеченным из камня — ни тени эмоций, только усталость, пропитавшая всё до последней морщины. Взгляд медленно скользнул по комнате, по тем, кто остался. По телу, которое уже не принадлежало человеку, но всё ещё сохраняло его очертания. — Нужно похоронить, — тихо сказал он, и в голосе не было вопроса. Только твердое, неотвратимое знание. — У меня есть лопата. В саду, за домом, земля мягче. Он говорил буднично, словно предлагает починить кран. Но каждый слог отзывался внутри гулким эхом, давившим на грудь. Молчание в комнате было тяжёлым, как смог за окном. Девочка всё так же сидела в углу, сжавшись в комочек. Гадалка опустила взгляд в свои карты, будто пытаясь отыскать в них ответ, которого не было. Вдова стояла у стены, обняв себя за плечи, словно её трясло от холода, которого здесь не существовало. Её глаза, наполненные мутной тенью боли, скользнули в сторону, как будто даже мысль о другой смерти рядом с собственной всё ещё не помещалась в её сознании. Муж в ванной. Всё ещё там. Всё ещё… слишком живой в её памяти, чтобы стать мёртвым по-настоящему. — Его тоже нужно похоронить, — сказал хозяин, мягко, без нажима, — но когда ты будешь готова. Она не ответила. Только чуть заметно кивнула, не отрывая взгляда от стены. Высокий мужчина, до этого молчавший, шумно втянул воздух. — Проводим достойно его, — вымолвил он хриплым голосом и отвернулся, будто не хотел, чтобы кто-то видел, как дрогнули его губы. Он подошёл ближе к телу пожарного, остановился, покачал головой. — Жизнь, ебучая, — процедил с горечью. — Всегда забирает хороших людей. Евгений сидел на краю дивана, сгорбившись. Он смотрел на пол, будто искал там слова, которые не мог найти внутри себя. Всё происходящее будто отдалилось от него, заглушённое ватой из тревоги и бессилия. Но внутри, где-то глубоко, он чувствовал — нужно проводить. Нужно отдать долг. Последний. И хотя руки дрожали, а в голове пульсировали мысли, он поднялся. Молча. Хозяин вышел первым. Высокий мужчина следом. Женя — позади. Снаружи была всё та же жара, всё то же небо — тяжёлое, медное, давящее. Земля обуглена солнцем, но всё ещё податлива. Тишина. Ни птиц, ни ветра. Только шаги и звук, с которым лопата вонзалась в землю. Ритмичный, как дыхание тех, кто остался жить. Похороны были тихими. Без речей. Без музыки. Без венков. Только горсть земли. Только тяжёлые взгляды. Только пульс в висках. Высокий мужчина стоял у свежевырытой могилы, по которой ещё не рассеялся сухой запах перевёрнутой земли. Его лицо, в тени нависшей тучи, казалось вырезанным из грубого камня — не морщилось, не дрожало, но внутри него кипело что-то такое, что трудно было выразить словами. Он сжал кулак, будто бы пытаясь удержать внутри себя всё, что ещё оставалось от вчерашнего спокойствия. — Покойся с миром, мужик, — сказал он, тихо, но чётко, словно эти слова были не просто формальностью, а последним, что он мог дать. Голос его не дрогнул, но за ним ощущалась усталость, не столько физическая, сколько глубинная — как будто ещё один вес повис на душе, уже израненной, уже натянутой до предела. Земля с глухим звуком осыпалась с края лопаты, упала на тело, завернутое в старое покрывало. Никаких почестей. Никаких слов от пастора. Только жара, только небо, только испепеляющий свет над миром, который каждый день теряет ещё одного. Евгений стоял рядом, опустив голову. Девочка держала его за руку, молчала, но пальцы её дрожали. Даже вдова подошла — не близко, но на расстояние дыхания. Она не проронила ни слова, только посмотрела на всё происходящее с тем безмолвным страданием, которое уже стало её постоянным спутником. Высокий мужчина бросил ещё одну горсть земли и отступил на шаг назад. — Ты, сука, держался до последнего, — выдохнул он едва слышно. — Жаль, что не успели сказать тебе, что ты был настоящим. Он не был мастером красивых речей. Но в этих простых словах было всё. Всё, что не выразить иначе: уважение, боль, чувство вины за то, что остались жить. Земля продолжала падать. Стук — пауза. Стук — пауза. Как пульс уходящего человека, замирающий всё тише. Горячий ветер, наконец, шевельнул воздух. Словно мир, на мгновение, отдал ему последний вздох. Ночь, наступившая после похорон, была особенно тяжёлой. В доме стояла гнетущая тишина, словно сама тьма снаружи проникла внутрь, осела в углах, наполнила щели в стенах и села тяжёлым грузом на грудь каждого. Высокий мужчина устроился на диване в гостиной, но даже не пытался лечь. Он сидел, ссутулившись, с открытой банкой пива в руке, которая давно уже согрелась и потеряла вкус. Он то и дело делал мелкие глотки, будто не пил, а просто машинально смачивал губы. Его взгляд был устремлён в одну точку — на чёрный экран выключенного телевизора, где отражались мерцания света от лампочки под потолком. Иногда он вздыхал, шептал что-то себе под нос, и тихо матерился — не от злости, а от бессилия. Мужик, привыкший к циничной браваде и грубому юмору, в этот вечер стал будто меньше ростом. Тишина делала его уязвимым. Евгений сидел у стены, на полу, в той же самой позе, что и пару часов назад, когда шёл разговор о погребении. Его пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения. Внутри него словно вибрировала пружина. Он опёрся лбом на колени, кутаясь в тёплый свитер, и пытался выровнять дыхание. Он не плакал, не говорил, не думал даже — мысли путались, сливались, как мокрые чернила на промокшей бумаге. В голове стояло только одно: снова смерть. Снова прощание. Снова ничем не помочь. Его лицо — всё то же спокойное, маска привычной бесстрастности. Но в глубине глаз таился тот самый ледяной страх: «а кто следующий?» Девочка забралась в кресло, свернувшись калачиком, прижимая к себе старую плюшевую игрушку, которую где-то выудили из ящика с вещами. Игрушка пахла пылью и временем, но девочка не обращала на это внимания — запах был теплее, чем окружающий воздух. Её глаза были открыты, полны усталости, но она не плакала. Просто лежала и слушала — скрипы пола, дыхание взрослых, шелест ветра за окном. В её возрасте страх имеет другую форму: он не кричит, он шепчет. И этот шёпот глушил даже собственные мысли. Вдова не могла находиться в ванной. После похорон она, как в трансе, забралась на кухню, где молча сидела у стола. Она перебирала в пальцах кусок ткани — обрывок рукава, который остался от старой рубашки её мужа. Лицо бледное, губы сухие. Она шептала слова молитвы, забытые строки, обрывки из песен, которые они когда-то вместе слушали. Всё это сливалось в поток бессвязной речи, которая, казалось, нужна была не Богу, а ей самой — чтобы не сойти с ума. Гадалка не спала, но и не выходила из кабинета. За дверью то и дело слышался звон — то ли бусы, то ли монеты, а может, камни. Она шептала что-то звёздам, будто они слушают её сквозь потолок, и перекладывала карты на ткани. Иногда вздыхала, стучала по полу деревянным посохом, как будто прогоняя нечто невидимое. Хозяин дома ходил по коридорам, словно сторож на посту. Он проверял двери, ставни, замки. Иногда заглядывал в кладовку, в кухню, заглядывал даже в шкаф, будто бы надеясь, что на этот раз внутри не будет никого постороннего. В его лице не было тревоги — только усталость человека, который взвалил на себя слишком много и не может позволить себе сломаться. Снаружи жара продолжала пульсировать, как дыхание невидимого зверя. Воздух дрожал, как над костром. Дом скрипел под её натиском, словно хотел сбежать от неё сам. И в этой тяжёлой, вязкой ночи, каждый был наедине со своими демонами. Ночь, когда даже время, казалось, боялось идти вперёд. Стук был внезапным, как выстрел. В доме, погружённом в тяжёлую, вязкую тишину, он прозвучал не просто громко — он прозвучал неправильно. Не так стучат соседи, не так стучатся путники, ищущие убежище. Это был стук уверенный, хищный, даже немного нетерпеливый — как будто за дверью стоял кто-то, кто уже знал, что его откроют. Хозяин дома вздрогнул. Он задержал дыхание, будто от этого гость исчезнет. Но стук повторился — один, второй, третий. Каждый будто бил в грудную клетку. Наконец, медленно, шаг за шагом, он подошёл к двери и посмотрел в глазок. И вздрогнул всем телом. За дверью стоял мужчина. Полуобнажённый — на нём были только тёмные, слишком узкие штаны. Грудь открыта, кожа бледная, как бумага, как у мертвеца. Но не это пугало. Он был слишком… неправильный. Плечи — широкие, почти карикатурно. Руки — длинные, тонкие, неестественно гнулись в локтях. Волосы короткие, чёрные, словно закопчённые. Но главное — лицо. Оно излучало холодную, ядовитую радость. Мужчина улыбался. Не просто дружелюбно — он растягивал губы в безумной, животной ухмылке, при которой виднелись идеально белые зубы, ровные, будто фарфоровые. У Хозяина дома похолодела спина. Он узнал его. Точно такое описание было в последних вечерних новостях — маньяк, замеченный на южной окраине, человек, которого подозревали в убийствах, включая молодого курьера, того самого, что недавно приносил им продукты. Только бы не он, молился Хозяин про себя. Но это он. — Как дела? Всё в порядке? — услышал он вдруг голос за дверью. Голос был приятным. Слишком приятным. Сладким, как ядовитый сироп. Хозяин ничего не ответил. Просто вцепился в косяк и смотрел, как мужчина продолжает говорить. — Видел, у вас были похороны… Что такое? Почему молчишь? — голос был мягкий, как у старого друга. Улыбка не сходила с его лица. — Убирайся. — Хозяин произнёс это хрипло, но твёрдо. Мужчина не обиделся. Его улыбка лишь стала шире, уродливее. Как будто он наслаждался каждым мгновением. — Не переживай. Я не буду тратить твоё время. — он чуть склонил голову вбок, будто изучая собеседника. — Я просто... слышу, как кто-то шепчется в твоих комнатах. Уверен, что можно доверять всем тем, кто находится в твоём доме? Хозяин нахмурился. Сердце колотилось. Глаза чуть прищурились, лицо застыло. Что он имел в виду? Просто пугал? Или он действительно знал что-то? И тут, неожиданно, мужчина пропал из глазка. Без звука. Без прощания. Он просто… отошёл. Легко, буднично. Как тень. Хозяин стоял ещё долго, вглядываясь в дверной глазок, но за ним теперь была только пустота и ночь. И всё же, даже когда шаги исчезли, он не решился сразу отойти от двери. В душе ползло чувство тревоги, мерзкое, цепкое. Как будто угроза всё ещё была рядом. — С кем он там разговаривал? — голос высокого мужчины прозвучал глухо, будто застрял в груди. Он стоял у стены, осторожно выглядывая из-за угла, не приближаясь к двери, словно и само её присутствие теперь было чем-то угрожающим. Его силуэт в полутьме казался ещё массивнее, но в его тоне чувствовалась тревога, неуклюже спрятанная под насмешкой. Евгений сидел на диване, слегка ссутулившись. Свет от тусклой лампы очерчивал его лицо мягкими, уставшими тенями. Он мельком взглянул на мужчину, затем — на дверь. — Хреновое предчувствие у меня, — продолжил тот, шумно выдохнув сквозь нос. — Будто сейчас опять что-то начнётся. Женя медленно пожал плечами. — Возможно, опять тот странный человек приходил. — Тот, что со своей книжкой? — скривился высокий. — Типа: “скажи страницу и строку — и я прочту тебе судьбу”? Чёрт бы побрал эту чушь. — Это лучше, чем гости. — Евгений говорил тихо, не поворачивая головы. Его голос звучал рассеянно, как будто часть его мыслей была далеко — всё ещё в глазке, всё ещё у той улыбки. Высокий кивнул, провёл рукой по лицу и пробормотал: — И то верно. — Он отвернулся, уставившись в тусклое окно, в котором всё чаще и чаще появлялись лишь отражения людей внутри, а не то, что творилось снаружи. В этот момент Евгений почувствовал лёгкое тепло на ногах. Он опустил взгляд. Девочка, та самая, что чудом спаслась после пожара, спала, свернувшись клубочком, положив голову ему на колени. Тонкие плечики еле заметно подрагивали во сне — то ли от холода, то ли от воспоминаний, что ещё жили в её снах. Пухлые детские пальцы сжимали край его свитера, будто и во сне она искала чего-то надёжного. Он укрыл её пледом, стараясь не разбудить, и сказал почти шёпотом: — И будь потише. Ребёнок спит. Высокий мужчина кивнул, сдерживая привычную ехидность в голосе: — Само собой. — Его взгляд задержался на девочке. Что-то мягкое, человеческое скользнуло в его глазах, прежде чем он отвернулся. — Пусть спит. Пока может. Дом погрузился в очередную порцию тишины. Но теперь она была не пустой — в ней были осторожные шаги, приглушённые вздохи и затаённое ожидание. Каждый словно прятал под кожей что-то хрупкое, и никто не знал — переживёт ли оно ещё одну ночь. Евгений проснулся не сразу — сначала ему приснилось, будто кто-то выкрикивает ругательства сквозь ватную тишину, и лишь через несколько мгновений он понял, что это не сон. Ворчание прорывалось сквозь толщу полусна, пробираясь в сознание, словно кто-то стучал ложкой по ржавой трубе. — Ты зачем шлюху в дом пустил? — гремел знакомый голос. Глухой, надтреснутый, наполненный раздражением и невыспанным бешенством. — Я всё, конечно, понимаю, но букет болезней нам тут точно не нужен! Евгений, тяжело выдохнув, приподнялся на локтях. Веки слипались, сознание ещё не поспевало за происходящим, и он прищурился в ту сторону, откуда доносился голос: — М?.. — спросил он, сипло и бессмысленно, не в силах сразу уловить суть разговора. — О ком ты вообще?.. Высокий мужчина стоял у стены, словно подкараулил кого-то. Его выражение было резким, лицо перекошено неудовольствием, брови сдвинуты. Похоже, он ещё с ночи не ложился. Из другой комнаты вышел хозяин дома — в серой футболке, мятый, но всё ещё с той же выдержанной невозмутимостью. — Я проверю признаки, — спокойно проговорил он, оглядывая обоих. — Если с ней будет всё в порядке, не вижу смысла выгонять. — Да зубки у неё проверь! — выкрикнул высокий, сверля взглядом хозяина. — А лучше — не зубки, а другое! Там-то, уверен, сюрпризов побольше! Евгений потёр лоб. Он уже догадывался, о чём речь. Видимо, кто-то из новых — женщина, внешность которой вызвала у высокого приступ гнева. Может, слишком откровенно одета? Может, вела себя вольно? Или, что более вероятно, мужчина просто искал, на ком сорваться. — В этом я уж не профессионал, — устало заметил хозяин, чуть приподняв бровь, будто вяло подыгрывая собеседнику. — Да и вообще, неприлично. — А подмышки разглядывать — это, по-твоему, прилично, да?! — не унимался высокий, вскинув руки, будто воззвав к небу. — О, конечно, в этом мы теперь профи! Дипломированных подмышколюдов уже скоро можно будет печатать! В голосе его, несмотря на грубость, сквозила паника — как у человека, который срывается не от отвращения, а от усталости и страха. Мир рушился, чужие лица не внушали доверия, и вот теперь — ещё один человек, которого нельзя прочитать с первого взгляда. Евгений, наконец, сел полностью и посмотрел на них обоих. Девочка, что спала рядом, тихо посапывала, не подозревая ни о чем. — Тише, вы её разбудите, — хрипло проговорил он, — и тогда, уверяю, никто из вас не уснёт ближайшие шесть часов. Высокий мужчина тяжело выдохнул, шагнул в сторону окна и, сунув руки в карманы, пробормотал: — Просто… задолбался я уже. Каждый день — кто-то новый. Гостем может быть кто угодно. Шлюха, мать, ребёнок, курьер, блядь. Да хоть черепаха. Хозяин кивнул, и в его лице, усталом и собранном, мелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Понимаю. Но пока мы не уверены — не судим. Мы не палачи. — Ага, пока. — Высокий фыркнул и ушёл вглубь дома, бормоча что-то себе под нос. Евгений прикрыл глаза, снова опускаясь в кресло, и подумал, что утро ещё даже не началось, а воздух уже густой, как перед бурей. — Не, ну Женя, — начал высокий мужчина, вернувшись в комнату, тяжело опускаясь на диван и продолжая разговор так, словно паузы не было вовсе, — вот ты бы позвал в дом шлюху? Евгений сидел, медленно потирая виски. На коленях всёещё спала девочка. Усталость с утра накрыла, как слякоть в ноябре — противная, цепкая, вязкая. Он устало повёл плечами и посмотрел на собеседника. — С чего ты вообще взял, что она... — начал он, но его тут же перебили. — Ты бы её вид видел! — всплеснул руками высокий, будто это было неопровержимым доказательством. — Блондинка, понимаешь? Блёндь! Шорты короткие, как трусы. Красная майка, аж глаза режет. Сиськи чуть ли не наружу — всё, как на ладони. И голос такой… липкий, как сироп прокисший. «Малыш», «сладкий» — тьфу, мерзость! Он передразнил эти слова с ужасающим пренебрежением, добавив в них нарочитую вальяжность, а затем демонстративно сплюнул в мусорное ведро рядом. Евгений медленно откинулся назад, позволяя спине впиться в кресло. Он смотрел в потолок, будто надеялся, что с него упадёт спасительный ответ. — Ты правда сейчас её осуждаешь за то, как она одета? В этом аду, где на улицу выйти — значит сгореть заживо? — Не в одежде дело! — отрезал высокий, — а в том, как она себя ведёт. Как будто мы в каком-то ночном клубе, а не в доме, где на каждом шагу может прятаться ебаный монстр. Она вся такая — "приветики", "ах, какие вы тут все суровые", "может, пообнимаемся для тепла". Блядь, да от неё вонь искусственности такая, что даже гадалка вон молчит, небось в шоке. Он замолчал, обиженно хлюпнул носом и потянулся за бутылкой, в которой плескалось что-то янтарное и едкое. Отхлебнул. — Я таких баб видел. Сначала голосок, потом ручку на плечо, потом раз — и кто-то без штанов, а кто-то — без почек. Евгений едва заметно скривился, но не от злости. Просто всё это было уже слишком. Слишком долго. Слишком громко. Слишком подозрительно. — Может, она просто боится. Может, играет роль. Может, всю жизнь ей говорили, что быть весёлой и легкомысленной — это способ выжить. — Вот и выживет пусть где-нибудь в другом месте, — буркнул высокий, — у нас тут не приют для блудниц. На какое-то время воцарилась тишина. За окном жужжала жара, и стены словно трещали от напряжения. Девочка на диване заворочалась, но не проснулась. А Евгений, устало выдохнув, закрыл глаза и сказал: — Ты, главное, в следующий раз постарайся не назвать кого-нибудь шлюхой при ней. Уверен, что даже если она и не человек, ей всё равно будет обидно. А если человек — тем более. — Мир сгорел, Женя, — усмехнулся высокий, снова налил себе. — А ты всё о вежливости. — Ага. Мир сгорел. Значит, осталась только мы. И то, как мы себя ведём. Девочка проснулась тихо, почти незаметно — словно лист дрогнул на ветру. Не вскрикнула, не зевнула, не потянулась, как это бывает у детей, только слабо сжала в кулаке угол пледа, которым была укрыта, и медленно приоткрыла глаза. Свет в гостиной был тусклым, будто сам дом не хотел тревожить тех, кто ещё ускользал от реальности во сне. Тьма за окнами густела, спрессованная жарой, и казалось, если вглядеться достаточно долго — из неё начнут выползать чьи-то чужие, тихие силуэты. Но девочка смотрела не туда. Её взгляд сразу упал на Евгения. Он сидел, как и раньше, рядом, притихший, усталый, почти недвижимый. Его лицо было напряжённым, словно он всё ещё обдумывал разговор, который пронёсся тут час назад, словно тень грозы — внезапный и с громом. Девочка на мгновение растерялась, словно забыла, где находится. Затем быстро моргнула и тихо прошептала: — ...Женя?.. Голос её был сиплым, как будто ночь вытянула из неё остатки сил, и в нём звучал тон, в котором перемешались всё: и страх, и усталость, и робкая надежда на то, что всё ещё не кончено. Евгений отреагировал сразу. Он повернулся к ней, и черты его лица стали мягче, спокойнее. Он кивнул: — Я тут. Всё хорошо. — А… никто не пришёл?.. — спросила она, сжимаясь в комок, будто вновь пыталась спрятаться в своем маленьком, уцелевшем мире. — Нет. Все свои. Тихо. Спокойно. — сказал он, пусть и знал, что это не совсем правда. Он протянул к ней руку — не навязчиво, не требовательно, просто как знак, как опора, которой можно было воспользоваться. Девочка колебалась секунду, а потом осторожно потянулась навстречу. Её ладошка была тёплой, но дрожала. — Я... мне снилось, что меня схватили… и... и снова этот огонь… — прошептала она. — И голос. Шепчет, шепчет… — Это просто сон. Только сон. Ты проснулась — значит, он остался там. — мягко, почти шёпотом ответил Женя. Он не был мастером утешений. Он не знал, как правильно говорить с детьми. Но в эту минуту каждое слово было выстраданным и настоящим, а значит — нужным. Она слушала, прильнув к нему ближе. Осторожно. Как будто боялась, что сон может вернуть её обратно, если она сделает резкий вдох. В гостиной снова стало тихо. Лишь за стеной кто-то ворчал — всё тот же высокий мужчина, которого, казалось, ни боги, ни демоны не могли унять, если он злился. Но здесь, в этом углу комнаты, царила та самая, редкая, хрупкая тишина, что нужна была, чтобы остаться человеком. Или хотя бы не забыть, что ты им когда-то был. — Ты наверняка проголодалась, принести тебе что-нибудь? — мягко спросил Евгений, глядя на девочку, которая всё ещё пряталась под пледом, кутаясь в него, как в доспех от ночных ужасов. Та слабо кивнула, но в её глазах промелькнула детская, неожиданная живость. — Да, мои любимые крекеры! — прошептала она с легкой, почти невинной улыбкой, словно забыв, на миг, в каком мире проснулась. Евгений кивнул. — Хорошо. Сейчас принесу. Он поднялся, стараясь не разбудить ни обрывки сна в девочке, ни странное, тревожное чувство, поселившееся в нём с тех пор, как в дверь пришёл тот... маньяк. Кухня была недалеко, но каждый шаг к ней казался чуть тяжелее. Может, от усталости, может — от предчувствия. Он толкнул дверь. И увидел её. Новенькую. Ту самую, из-за которой с утра началась новая волна ворчания и пересудов. Женщина сидела на краю кухонного стола, с чуть откинутой спиной и лениво перебирала пальцами непонятную побрякушку, возможно, серёжку. Её поза была неестественно расслабленной — словно она пришла сюда не прятаться от конца света, а вести себя так, будто за дверью всё ещё светит солнце, шуршат платья и мужчины покупают коктейли. На ней были действительно короткие шорты — скорее ремни с карманами, чем одежда, — и красная майка, которая больше открывала, чем скрывала. Волосы — обесцвеченные, выжженные до платинового блеска — были небрежно закручены в узел, из которого торчали выбившиеся пряди. На губах — ярко-алая помада, не совсем уместная для голода и паники. Но самым странным был взгляд. Она смотрела прямо на него. И этот взгляд не был оценивающим или испуганным. Он был... откровенным. Почти хищным. Тот, кто умеет так смотреть — знает, чего хочет. — Ну здравствуй, красавчик. — голос её был чуть хрипловат, вкрадчивый, как у актрисы в дешёвом фильме. — Не ожидала, что в этом аду увижу кого-то, кто ещё держится прямо. А главное — с таким милым, уставшим лицом. Евгений остановился. Почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не от смущения — от дискомфорта. От чуждости. В её облике, в её поведении было что-то неестественное. Как будто она играла роль, но играла слишком убедительно. И... слишком не к месту. — Я... Кухня нужна. Крекеры. Для ребёнка. — произнёс он, стараясь говорить просто и быстро, как отрезать ножом. Проходя мимо, он даже не смотрел в её сторону. Но она не сошла с пути. — Ты такой правильный. Это... освежает. А ещё — чертовски соблазняет. Он не ответил. Просто открыл шкаф, нашёл полуоткрытую пачку крекеров, привычным движением закрыл её прищепкой, и уже собрался идти обратно. Но её голос — снова. — Слушай, а ты ведь тоже уставший, да? Все вы здесь такие. Но никто не помнит, что жить надо... с удовольствием. Даже на краю. Даже на обломках. Я могу тебе напомнить, если захочешь. — Нет, спасибо. — коротко бросил он. Она усмехнулась. Не обиделась. Как будто даже ожидала отказа. Как будто игра продолжалась — но теперь уже в её правилах. — Ты ещё передумаешь, сладкий. Все передумывают. Когда одиночество щелкает по косточкам. Евгений ничего не ответил. Он уже уходил. Пачка крекеров в руке была странно тяжёлой, как будто в ней лежала не еда — а груз чужой чуждости. Он снова вышел в коридор. Воздух за пределами кухни, несмотря на духоту и удушающую жару, казался чище. Тише. Евгений вернулся в гостиную и отдал девочке крекеры. Она встретила их с лёгкой, благодарной улыбкой. Он присел рядом. И долго ещё молчал. Высокий мужчина, всё ещё устроившийся в своём привычном месте у окна, лениво приподнял бровь и, покосившись на него, заговорил с привычной долей ехидства в голосе: — Ну чё, видал её? Евгений не сразу ответил. Он молча прошёл к своему месту, опустился на диван рядом с дремавшей девочкой и на секунду закрыл глаза, будто бы эта короткая пауза могла смыть с него прилипшее ощущение неловкости и чего-то... мерзкого, что тянулось за ним из кухни. — Видал. — отозвался он наконец. Голос был ровный, спокойный, но в нём чувствовалась сухость, как будто он говорил не о человеке, а о чем-то постороннем, от которого хочется держаться подальше. — И как тебе? — не унимался высокий мужчина, хитро улыбаясь. — Ну, давай, только не ври. Там же грех не заметить, какие у неё… а? Он выразительно вскинул брови и показательно изогнул губы в насмешливой полуулыбке. Казалось, что ему просто необходим был повод для разговора, что любое упоминание новых людей — это не просто способ отвлечься, но и способ почувствовать себя живым. И остроумным. По крайней мере, в своём понимании. Евгений тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. — Как мне? — повторил он устало. — Как витрина, которую притащили в мясную лавку. Вроде бы и глянцевая, и блестит, и кричит о себе… Только внутри — что-то тухлое. Или очень хорошо спрятанное. Мужчина хмыкнул. — Во, поэтично сказал. А по мне, так обычная баба, только вся из себя — смотри и трогай. Я вот не пойму: она реально шлюха или просто дурочка? — Я не знаю, кто она. — отозвался Евгений, глядя в одну точку. — Но уж точно не тот, кому стоит доверять. В ней что-то... сыгранное. Слишком нарочитое. Как маска. Не по погоде, не по случаю. Мужчина почесал подбородок, немного помолчал. Глаза его на миг стали серьёзнее, будто он тоже что-то чувствовал, просто не хотел признаваться. — Ты прям говоришь так, будто у неё зубы на затылке. Или хвост. — А ты уверен, что нет? — коротко бросил Евгений, глядя в сторону окна. Повисла пауза. Даже сквозняк, казалось, стих. Где-то в углу продолжала хрустеть крекерами девочка, и этот невинный звук был странным контрастом к ощущениям взрослых. — Ладно. — наконец сказал высокий мужчина. — Ясно. Не понравилась тебе. Хотя, признаюсь честно… мне от неё тоже как-то мерзковато. Он потер шею и посмотрел в потолок. — Всё страннее становится. То гадалки, то маньяки под окнами, теперь вот — барышни из рекламы… скоро, глядишь, клоуны набегут. И цирк будет полный. — А ты думаешь, мы не в цирке? — глухо произнёс Евгений. — Просто арену сделали из мира. Они оба замолчали. Каждый — со своими мыслями. За окном всё так же полыхало зноем. А в доме, среди обугленного света и пыльных теней, копилось напряжение. Как будто очередная маска уже стучалась в двери. Кто-то тихо дышал, кто-то глядел в потолок, кто-то просто молчал, спасаясь от собственных мыслей. Даже высокий мужчина, обычно нетерпеливый и шумный, лениво тянул чай, не издавая ни звука. Но это затишье, как и многое в этом доме, оказалось недолговечным. Из коридора раздались негромкие шаги — неуверенные, как будто тот, кто шёл, прислушивался к атмосфере в комнате, прежде чем появиться. И вот в проёме двери возникла она — гадалка. Всё в её облике словно кричало о значимости, которую она сама себе приписала: серебристо-голубые волосы, аккуратно собранные в хвост, слегка звенящие от движения подвески на шее, чёрный чокер с пентаграммой, мрачноватый зелёный наряд, напоминающий костюм актрисы со сцены дешёвого театра. Её лицо было натянуто в странной, почти презрительной полуулыбке, которая лишь усиливала неприятное ощущение, будто она что-то знает… и наслаждается этим знанием в одиночку. — Так, я всё чувствую. Здесь — полное смешение энергий. Хаотичный поток. — протянула она голосом, словно начитывая заклинание. Высокий мужчина закатил глаза, тихо буркнув: — Ну всё, шоу началось. Гадалка прошла в центр комнаты и остановилась, вытянув перед собой руку, будто ловила невидимые потоки. — Я могу многое сказать. О каждом. Но мне нужны ваши знаки зодиака. Без них — никуда. Это как… как войти в дом без ключа. — А если я скажу, что я дракон по гороскопу из китайского ресторана? — скривился высокий мужчина. — Очень смешно. — холодно отрезала она, продолжая озираться. — Сначала вы, молодой человек. — обратилась она к Евгению. — Вы — интроверт. Затаённый, сдержанный. Но под маской — сильное чувство вины. И горечь. Овен? Или, быть может, Козерог? — Скорее "сдохерог". — пробормотал высокий мужчина. — Зачем тебе это вообще? Астрологию в бункер притащила? — Потому что всё в мире управляется циклами. — отчеканила гадалка. — Даже конец света не вне зодиака. Люди умирают по линиям судьбы. А знаки — это шрамы звёзд на их душах. — Я рыбы. — неожиданно подала голос девочка, всё ещё дожёвывая крекер. Гадалка повернулась к ней, и лицо её заметно смягчилось. Казалось, с детьми она говорила иначе — не то чтобы добрее, но менее самодовольно. — Вот видишь? Мудрая малышка. Рыбы — очень чувствительный знак. Ты у нас, значит, эмпат. Чувствуешь то, что не видят взрослые. — Я почувствовала, как папа умер. Прямо тут. — тихо прошептала девочка. Комната будто сжалась. Даже высокий мужчина притих. Евгений опустил взгляд. Гадалка кивнула, словно подтверждая, что теперь всё стало ясно. — Вот. Именно так и работают звёзды. Печально, но истина — в чувствах. — она перевела взгляд на хозяина дома. — Вы кто по знаку? — Я? Устал. По знаку усталец. Идите в коридор с этими своими венерианскими вибрациями. У нас тут не клуб гороскопов. — Вы боитесь услышать правду. — тихо сказала гадалка, не обижаясь. — Но правда всё равно наступит. Даже если вы отвернётесь. — Пока вы тут галдите, у нас в холодильнике звёзды тухнут. — отмахнулся высокий мужчина. — Если звёзды нас ведут, пусть они хоть пожрать принесут. Она не обиделась. Она вообще, похоже, не умела обижаться — только говорить, вещать, пророчествовать. Гадалка снова вскинула голову, будто слушая что-то где-то за пределами комнаты. — Скоро… очень скоро. Здесь произойдёт нечто важное. И тогда вы все вспомните мои слова. И, не дожидаясь отклика, развернулась и вышла, оставив за собой шлейф таинственности и лёгкий запах ладанки. Высокий мужчина поднял брови. — Скоро, говорит… Ага. С каждой ночью у нас тут такое “нечто” происходит, что "звёзды" бы уже спились. Евгений ничего не сказал. Но внутри него нарастало то же чувство — нехорошее, тревожное. И гадалка, как бы нелепо она ни выглядела, возможно, почувствовала его первой. Высокий мужчина тяжело откинулся на спинку старого дивана, который жалобно скрипнул под его весом. Он почесал затылок, нащупывая среди непослушных волос редеющий участок, и бросил взгляд на Евгения, сидящего рядом. В его голосе не было злобы — лишь раздражение, утомлённое и усталое, словно он не спорил, а просто пытался удержаться на поверхности здравомыслия в доме, где рассудок шатался, как табурет на трёх ножках. — Надеюсь, Женёк, ты в эту херню не веришь. Евгений на секунду оторвал взгляд от пола. Он молчал, как делал это почти всегда, когда не был уверен, стоит ли тратить слова. За окном всё так же плавился мир — жаркий, мёртвый, выгоревший — и гадалка, как в дурном спектакле, продолжала скитаться по дому, бормоча о созвездиях и космических потоках, будто забыв, что звёзды больше не видно. Он медленно выдохнул, облокотившись на колени, сцепив пальцы в замок, словно хотел удержать сам себя на месте. — Не знаю, — наконец произнёс он. — Если бы мне кто-то сказал, что всё это случится — я бы тоже не поверил. А теперь... Мы заперты в доме с чудовищами за стенами и чужими среди своих. Может, и в звёзды поверить не так уж безумно. Высокий мужчина поморщился. — Да что ты, блядь, за человек... Всё тебе — “может”. Уж определись. Ты с нами или с лунатиками. Евгений не обиделся. Он даже не поднял бровей. Его голос был всё тем же — ровным, почти безэмоциональным, но в нём чувствовалась тяжесть накопленного утомления. — Я просто не отбрасываю ничего. Если даже гадалка ошибается — она хотя бы что-то ищет. А мы... мы сидим и ждём, когда кто-нибудь из нас окажется не тем, за кого себя выдаёт. На это высокий мужчина ничего не ответил. Только крякнул и шумно втянул воздух сквозь зубы, бросив взгляд в сторону коридора, откуда недавно исчезла та, кто вечно шепчет о звёздах. — Ну, только попробуй подойти ко мне со словами “Луна в Козероге”, Женя. Клянусь, уебу. Евгений впервые за долгое время позволил себе нечто похожее на улыбку. Мимолётную, неуловимую. Почти незаметную. — Обещаю. Только по делу. — Ну вот и отлично, — проворчал высокий мужчина, устраиваясь поудобнее, скрестив руки на груди. — А то в эту хуйню верят только бабы. В его голосе звенело пренебрежение, уставшее, обиженное — как будто когда-то он уже сталкивался с этим, возможно, в спорах на кухне, среди тарелок и разбитых обещаний. Его лицо искажалось от недовольства, губы сжались в тонкую линию, а взгляд уткнулся куда-то в пол, словно он пытался выплюнуть горечь старого спора, который так и не смог выиграть. Евгений тихо выдохнул и, по привычке, отвёл взгляд в сторону, наблюдая, как тонкая трещина на стене медленно ползёт к потолку, как безмолвное напоминание о хрупкости всего вокруг. — Возможно, — проговорил он, спокойно, без вызова. — Не возможно, а так, — вспыхнул собеседник, словно его задело само сомнение. — Как можно, в здравом, мать его, уме, к примеру, отказать человеку в помощи, потому что он, блядь, скорпион в козероге, который у овна?! — Он картинно всплеснул руками, как актёр на сцене, и тяжело вздохнул. — Это же чушь, Женя. Оправдание, чтоб быть мразью и не помочь. Мол, звёзды не сошлись. — Верно, — коротко отозвался Евгений, всё тем же ровным, почти тихим голосом. Он не улыбался, не спорил, не соглашался чересчур резко — он просто отметил согласие, как ставят галочку в пустой ячейке. Потому что спорить с истерикой бессмысленно, особенно когда в основе её лежит правда. Правда, которую обернули в злость. Правда, которую теперь стыдно называть состраданием. Высокий мужчина шумно выдохнул, устало, так, будто проговорённое вытянуло из него остатки сил. — Пиздец время, конечно, настало. Вон за окнами сгорит всё к хуям, а внутри — один в гадалки играет, другой в святого, третий в животное. Хорошо хоть ты молчишь чаще, чем говоришь. Вот это, пожалуй, самое разумное поведение в этом доме. Евгений вновь ничего не ответил. Просто посмотрел в сторону окна, за которым мир продолжал плавиться под солнцем, будто пытался выжечь всё до последней крупицы. Разум в этом мире действительно был роскошью. А молчание — возможно, единственной формой здравого смысла. — Слушай, Женёк, — протянул высокий мужчина. — всё забывал спросить. А ты кем-то работал? В комнате царил полумрак, лишь тусклый свет от старой настольной лампы расплывался по столу, где лежали пустая кружка, огрызок карандаша и нераскрытая пачка дешёвых сигарет. Девочка сидела и рисовала, а гадалка, к счастью, временно замолчала, ушедшая в свои звёзды. Пожарного не хватало — и это ощущалось, как дырка в ткани быта. Даже тот, кто почти не говорил, стал бы заметным после утраты. Евгений медленно перевёл взгляд с одной из трещин на потолке на мужчину, чья рубашка с каждым днём становилась всё более мятой и грязной. Он не сразу ответил. Как будто вопрос, такой обыденный, зацепил что-то не то. Что-то глубоко личное. Что-то, от чего обжигало не хуже жары за окном. — Не пойми неправильно, — продолжил собеседник, заметив паузу. — Просто, учитывая, что тебе вечно холодно… Наверное, были проблемы с поиском работы? Евгений коротко фыркнул. Без улыбки, без иронии. Просто как-то... горько. И посмотрел перед собой, будто собираясь развернуть прошлое, как старую, выцветшую газету. — Проблемы были не только с поиском. Были проблемы с пониманием, зачем всё это, — наконец, произнёс он. Голос звучал ровно, но с глухим отголоском усталости. — Работал я. В архиве. Пыль, холод и ни одного живого разговора. Почти идеально. — Архив? — переспросил мужчина, искоса на него посмотрев. — Скучно ж, наверное, до ужаса. — Не скучно. Безопасно. — Евгений чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к самому себе. — Никто не требует улыбаться. Не надо быть "командным игроком". Не зовут на корпоративы. Люди забывают о твоём существовании. А значит — не причиняют вреда. Мужчина замолчал. На какое-то время. Лишь губы поджались. Он будто хотел что-то сказать, но не знал — смеяться ли, сочувствовать ли, или просто кивнуть. Впрочем, он выбрал третий путь. — Ну... зато ты в тени, когда другие с ума сходили на жаре, — слабо усмехнулся он. — Повезло, можно сказать. — Повезло, — повторил Евгений и медленно кивнул, будто с горькой насмешкой, только самому себе. — Да. Повезло. Я был среди мёртвых бумаг, когда мир начал умирать по-настоящему. Он снова замолчал. И снова опустил взгляд. Потому что не знал — продолжать ли, или вновь укрыться за своим привычным молчанием. Высокий мужчина отвёл глаза. Пошарил по карманам в поисках зажигалки, не нашёл, бросил на пол табачную крошку и пробормотал: — В общем… Архив. Неожиданно. Но по-своему… подходит тебе. Ты из тех, кто, кажется, и сам давно стал частью старых документов. — Возможно, — ответил Евгений без обиды. — А ты? — Я? — усмехнулся он. — Раньше — водитель. А теперь, похоже, просто пассажир в этом грёбаном аду. — Это вы! — прозвучал тонкий, звонкий голосок, словно осколок чего-то яркого, что внезапно вспыхнуло в этом полумраке. Евгений с мужчиной оторвались от своих мыслей, словно вынырнув из вязкого водоворота воспоминаний. Перед ними стояла девочка с немного растрёпанными волосами. В руках — лист бумаги, изрисованный цветными карандашами. Она держала его, как величайшую драгоценность, аккуратно двумя ладонями, слегка подняв, чтобы было видно получше. — Это вы, — повторила она с гордостью. Её глаза сияли: не так, как у ребёнка, получившего подарок, а как у художника, представившего свою первую выставку миру. На бумаге были нарисованы два человека. Один — высокий, с широкими плечами и угловатым лицом, с явным преувеличением роста. Второй — с шарфом, лицо которого, пусть и схематичное, не выражало ничего, но именно этим привлекало взгляд: нейтральная маска, за которой, как чувствовалось даже на детском рисунке, что-то скрыто. Высокий мужчина прищурился, наклонившись к рисунку: — Я чё, такой страшный, да? — пробурчал он, но без раздражения. Скорее — с каким-то неожиданным теплом. — У меня что, борода? — Это не борода! Это тень! — возмутилась девочка и ткнула пальцем. — Просто я не успела нормально раскрасить. — А я? — тихо спросил Евгений, взгляд его был прикован к изображению себя. — Ты… ты добрый. — Она улыбнулась. — И ты всегда защищаешь. Я специально шарф нарисовала, как у тебя. Только цвет не тот получился… но это не страшно? — Нет, — выдохнул он. — Это… замечательно. Он не мог объяснить, что именно в её словах согрело его. Как будто среди ужаса, среди смерти, криков, жара, чужих лиц и собственного страха — вдруг кто-то увидел в нём человека. Просто человека, а не маску. Не странного молчуна, не того, кто не умеет улыбаться, не того, кто "не из мира сего", а кого-то… настоящего. Спокойного. Тёплого. Добрую тень. — Я повешу этот рисунок на стену, — сказал высокий, забирая лист осторожно, двумя пальцами, как будто это была икона. — Чтобы не забыть, как мы тут, сука, выживаем. Вместе. — Только не потеряйте! — строго сказала девочка, — А то я обижусь. — Да шучу я. — Он подмигнул. — Красиво вышло. Девочка улыбнулась и побежала к кухне, бросив напоследок: — Я ещё нарисую! Всех-всех! А потом снова осталась тишина. Но уже не такая пугающая. В ней было что-то… живое. Потому что где-то в ней была она сама. И её рисунки. И мир, который всё ещё жил — на бумаге, если не в реальности.