"Любовь не умирает сразу"

День тянулся вязко и медленно, словно всё вокруг погрузилось в полусон, в затяжную апатию, оставленную вчерашними страхами. Даже солнце — всевидящее, немилосердное пекло, что шептало о смерти за оконным стеклом, — сегодня казалось не таким яростным. Или, быть может, дело было не в нём. А в людях. Они начали смиряться. Не принимать, нет — слишком громкое слово. Но притуплять боль. Привыкать, как привыкали заключённые к звуку цепей. В доме царила странная тишина — тишина привычки. Кто-то сидел в углу, уставившись в пустоту, кто-то ел, не чувствуя вкуса, кто-то шептал девочке сказку, которой сам не верил. Даже высокий мужчина, вечно ерничающий, молчал чаще, чем обычно, будто смирился с тем, что бодаться с абсурдом — всё равно что орать в кипяток. Лишь одна фигура выделялась, будто пренебрегая атмосферой сдержанной подавленности. Та самая женщина, которую с лёгкой руки высокого мужчины окрестили «шлюхой», не прекращала разыгрывать свои сценки флирта. Она будто жила в другом мире, где не было ни солнечного ада, ни гостей, ни смертей, ни похорон. Где остались только мужские взгляды и безмолвные обещания в её красной майке и шортах, едва прикрывающих бедра. Она дышала иначе, как-то развязно, уверенно, вызывающе. Будто нарочно бросала вызов всему дому — и его закостенелой боли, и женщинам, что сидели молча, укутавшись в старые свитера, и, в особенности, мужчинам. К каждому она находила подход. Улыбка для Евгения была мягкой, с томным прищуром и наклоном головы. Высокому мужчине — подмигивание и грубовато-игривый жест рукой. Хозяину дома — томное «ну, вы тут главный, наверное, самый сильный?». Никого не миновала. Никого не оставила без якобы невинной фразы. Без взгляда, от которого даже самые замороженные нервы вздрагивали. — Да чтоб мне глаза выкололо, — пробурчал высокий мужчина однажды ближе к вечеру, — если я не завидую бедному пожарному. Он хоть не видит этого балагана. Хоть не слышит, как она называет каждого второго «зайчиком». Евгений молча кивнул, в очередной раз отводя взгляд от кухни, где она присела на край стола, болтая ногой и щебеча очередному собеседнику. Было в этом всём что-то неестественное. Словно она играла роль, от которой самой было мерзко, но выхода не оставалось. Или... она правда такая? "Светлая память, пожарный", подумал Евгений. Пусть твоя последняя ночь была среди нормальных. Среди тех, кто ещё помнил, что такое искренность. Пусть тебе не пришлось выслушивать, как человек с обгоревшими лёгкими предлагает этой кукле не лезть в его личное пространство. Не пришлось видеть, как она усаживается рядом и строит глазки тем, у кого под глазами чёрные мешки от бессонных ночей. Не пришлось чувствовать эту липкую фальшь. Да, возможно, ты ушёл первым. Но, может, это и была последняя везучая карта в этой колоде жизни. За тонкой стеной едва ли не с самого утра слышался то глухой стон, то прерывистый шепот, будто кто-то разговаривал сам с собой, без слушателей. Потом — всхлипы. Едкие, надрывные. Не сдерживаемые и не контролируемые. И, наконец, тихий, хриплый голос: — Она... она же... моя девочка... моя малышка... — срывающимся тоном, будто захлёбываясь в собственной боли. Каждое слово, как нож по стеклу. Каждый всхлип, как гвоздь в уставшие уши. Дом замолкал, когда она начинала. Даже те, кто пытался не слушать — слышали. Даже те, кто отворачивался, всё равно чувствовали, как эта безысходность проникает сквозь щели, расползается по стенам и пропитывает воздух. Памятью. Ужасом. Ложью. Гостем, который надел облик её ребёнка. Она сидела, прижавшись к косяку, на холодном полу, не замечая ни времени, ни людей, что мелькали мимо. Её плечи вздрагивали в такт дыханию, глаза были красными, а пальцы сжимали какой-то детский кулон — пластиковое сердечко, совсем детское, дешёвое, с облезшими блёстками. В гостиной царила гнетущая тишина. Лишь высокий мужчина не выдержал. — Надеюсь, эта сумасшедшая баба не догадается нож схватить, блять, — пробормотал он, сидя на подоконнике и глядя в пустоту за окном. Голос его был тихим, почти равнодушным, но в нём дрожала скрытая тревога. Не из жалости, нет — она у него давно была спрятана под слоем цинизма. А из инстинктивного страха. Страха перед тем, кто сломался. Кто потерял границу. Евгений молча перевёл взгляд в сторону коридора. Он прекрасно понимал, о чём тот. После всего, что произошло, нет никакой гарантии, что она не соскользнёт в безумие окончательно. Что не пойдёт искать виновных. Или утешения. Или возмездия. — Думаешь, способна? — спросил он негромко, чуть повернув голову. — Думаю, все мы здесь уже способны на что угодно, — мрачно отозвался высокий, потирая уставшие глаза. — Особенно те, кому нечего терять. Евгений опустил взгляд. Он не мог не признать — в этих словах была правда. Шатающийся мир, где мёртвые дети становятся гостями, где проверяют подмышки и зубы, где дружба не выдерживает страха, — в таком мире границы стираются быстро. Очень быстро. А за стеной женщина продолжала шептать. Голос её то стихал, то срывался. Без конца повторяя одну и ту же фразу: — Это была моя дочка... моя малышка... моя... Евгений сидел на диване и казался спокойным. Но взгляд его, рассеянный и будто бы случайный, задержался на девочке. Та сидела на полу, вытянув ноги вперёд, с серьёзным видом водила фломастером по белому листу, сосредоточенно рисуя что-то, что понимала только она. Волосы слиплись от жары, локоны прилипли к вискам, зелёные глаза казались уставшими, но в них была жизнь. Что-то живое, ещё не сломанное. Не до конца. Женя вдруг почувствовал, как в груди неприятно тянет — как судорога, как внутренний озноб. Он не моргнул, не изменился в лице, не повёл бровью. Но мысль уже пустила корни: А если бы она не выжила той ночью? Если бы её, как и того курьера, нашли где-нибудь под окнами, с искажённым лицом, разорванной одеждой и выпавшим из руки плюшевым мишкой? От одной только этой мысли стало тяжело дышать. И пусть лицо его оставалось тем же — бледным, застывшим, будто из гипса, — внутри всё сжалось. Ему и раньше казалось, что он уже не способен чувствовать в полной мере. Что душа его будто бы замёрзла, как пальцы зимой, когда их не можешь пошевелить, но они всё ещё при тебе. Но вот сейчас... он почти чувствовал, как что-то живое, уязвимое в нём поднимается с глубины. Он перевёл взгляд на высокого мужчину. Тот сидел, уткнувшись подбородком в ладони, нахмуренный, но взгляд у него был невидящий. И Евгений почти с уверенностью мог сказать — этот тоже плакал. Когда-то. Может быть ночью, может утром, глядя в потолок. Или когда выносили тело пожарного. Или когда обгоревший курьер оказался под окном. Тишину нарушила возня с другого конца комнаты. В воздухе поплыл едкий запах — сухой, резкий, почти сенной. И тут же, как по команде, кто-то закашлялся. — Ну вот, — донёсся голос гадалки. — Пусть дым пронесёт весь ваш негатив. Пусть звёзды благословят ваш путь. Она, словно призрак с базара, двигалась по комнате, размахивая пучком сухой травы, связанной ниткой — обычной травы, вырванной, по всей видимости, у ближайшего обочинного куста. Что-то вроде сена, то, что коровы жуют без всякого пророчества. Она держала его, как священный атрибут, и делала круги, «освещая» пространство и людей. Высокий мужчина недовольно дёрнул бровью, прикрыв лицо рукой. — Тьфу ты, опять эта трава! У меня от неё в носу щекочет! — Не возмущайся, — не оборачиваясь сказала гадалка. — Трава знает больше, чем ты. — Разве что в плане диареи. Гадалка фыркнула, но продолжила свой обряд, пока девочка, прикрыв нос, смотрела на неё с интересом, будто наблюдала за сценой из сказки. Евгений всё так же молчал. Он не чувствовал, что дым способен что-то исцелить. Но в нём была благодарность за тишину. За то, что ребёнок жив. За то, что он может сейчас просто сидеть — и смотреть, и дышать, и думать. Не потому, что всё хорошо. А потому, что хуже — может быть всегда. — Ну вот, блять, опять глаза слезятся! — в голосе высокого мужчины сквозило раздражение, граничащее с отчаянием. Он с шумом отодвинулся от той зоны, где гадалка продолжала размахивать своим вонючим пучком трав, и начал лихорадочно тереть лицо ладонями. — Ты настолько аллергик? — спокойно, почти безразлично спросил Евгений, наблюдая за происходящим из-под полуопущенных век. Он сидел, как обычно, будто бы в сторонке от всей суеты, будто это происходило в другой комнате, в другом доме, в другом городе. Только редкие, едва заметные движения пальцев и осторожный поворот головы в сторону собеседника выдавали, что он, несмотря на внешнюю отстранённость, внимательно следил за каждым словом, каждым жестом. — Я? — Высокий мужчина вскинул брови и замер, уставившись на Женю так, будто тот только что усомнился в том, что небо голубое. — У меня от ромашки глаза опухают, будто я неделю бухал без остановки! А это даже не ромашка, это сраное сено, которое она, блять, у коров выдрала! Он ткнул пальцем в сторону гадалки, которая, не обращая на возмущения ни малейшего внимания, продолжала обводить воздух своими полукругами, как будто выметала невидимую грязь. Вокруг неё вился легкий сизый дымок, как от костра на ветру. — Это — очистительный ритуал, — напевно пояснила она, ни к кому не обращаясь конкретно. — Звёзды требуют очищения пространства. И ваших сердец. — Звёзды потребуют у тебя потом глазную капельницу и извинения, — пробормотал мужчина, и снова зажмурился, проморгиваясь, как будто что-то мелкое и колючее попало ему под веки. Евгений слегка склонил голову, как бы раздумывая. Потом, чуть заметно улыбнулся уголками губ. Это была не настоящая улыбка — скорее тень эмоции, отголосок чего-то человеческого, что просачивалось сквозь ледяную маску. — Не думал, что ты такой нежный, — произнёс он спокойно. — Учитывая, как ты рассказываешь, будто в детстве играл в футбол без мяча. — Ага, и ещё в жмурки с ножами, — буркнул высокий, сморщив нос. — Но, блядь, аллергия — это не то, с чем можно героически бороться. Это как… как если бы тебя под дых били каждый раз, как кто-то веником махнёт. — Неудобное сравнение. — Женя пожал плечами. — Неудобное — это когда тебе в глаза дымом, а рядом стоит женщина, у которой глаза говорят, что ты — козёл, но рот молчит, потому что губы у неё вечно поджаты. — Он хмыкнул и махнул рукой. — Всё. Пошёл я в другую комнату, пока мне вены не пришлось чесать. Он ушёл, бросив через плечо на прощание ещё одну ругательную фразу, а гадалка тем временем, ни на йоту не сбившись с ритма, прошептала: — Кто боится очищения, тот боится правды. А истина — она не для каждого. Женя ничего не ответил. Он лишь опустил взгляд, снова перевёл его на девочку, что сидела и рисовала что-то в углу, поглядывая на происходящее с интересом. И подумал, что, может быть, даже в этой бессмысленной какофонии сена, гадалок, аллергии и грубых слов — есть что-то… настоящее. Что-то живое. На кухне царила редкая, почти благостная тишина — та, что наступает после долгих дней напряжения, смертей, криков и отчаяния. Сквозь узкую щель в окне сочился приглушённый свет, от которого даже обшарпанные стены казались теплее. Евгений зашёл неслышно, как обычно, будто не хотел тревожить хрупкое равновесие пространства. И, к своему удивлению, застал там вдову. Она сидела за столом, опершись локтями о стол и грея ладони о кружку с едва тёплой водой, в которой плавала заварка от какого-то дешёвого пакетика. На ней всё так же висела та же поношенный черный свитер, и растрепанные волосы выбивались отдельными прядями, как будто пытались напомнить: «я всё ещё здесь». Но что-то в её осанке изменилось. Было в ней теперь нечто... цельное. Цельное и странно спокойное. — Добрый день, — тихо сказал Евгений, будто проверяя: не нарушит ли само присутствие звук этого шаткого мира. Она подняла взгляд и кивнула. — Добрый. Ответ был не натянутым, не вежливым — просто живым. Уже что-то. — Могу присесть? — спросил он. — Конечно. — Она кивнула на стул напротив. Он сел, чуть наклонившись вперёд, руки сложил на коленях. Несколько секунд они просто сидели молча. Потом она сама нарушила тишину: — Я думала, что никогда больше не смогу ни с кем разговаривать. Ни о чём. После него. Женя не ответил сразу. Он лишь выждал, посмотрел на неё в упор — но взгляд был не требовательным, а спокойным, принимающим. Она продолжила. — Он всегда говорил, что я должна жить дальше, если что-то случится. Думала, врет. Говорят так, чтобы просто успокоить. А теперь я понимаю... — она вздохнула, не плача, но с такой грустью, что воздух стал тяжелее. — Он действительно этого хотел. Чтобы я осталась собой. Не тенью. Он был хорошим человеком. По-своему. Тихий, но… настоящий. Особенно в чужих компаниях. Помню, как однажды пошли к нашим друзьям. Хотели просто посидеть, выпить вина, поиграть во что-то. Все болтали, а он сидел угрюмый, хмурился… Мне казалось, он сейчас встанет и уйдёт. — Интроверт? — Слишком. Но знаешь, что он сделал? — Она чуть улыбнулась, тень той улыбки, что была у неё, когда он ещё был жив. — Он выучил одну-единственную песню. Специально. Чтобы спеть её при всех. Ради меня. Он знал, что я люблю, когда мужчина поёт. Хотя и фальшивил, и волновался ужасно. Но всё равно спел. Евгений слушал, будто бы не в первый раз, но с тем редким уважением, какое есть у тех, кто знает цену боли. — Есть фото с той ночи, — сказала она вдруг и вытащила из кармана старый, чуть потёртый снимок. На нём было видно группу людей в полутьме комнаты, кто-то с бокалом, кто-то с гитарой. Муж её стоял чуть в стороне, глядя на неё. Не в объектив. На неё. Взгляд — наполненный тревогой и любовью. — Ты его всё ещё любишь, — спокойно произнёс Евгений. Она не отводила глаз от фотографии. — Любовь не умирает сразу. Она как звезда. Даже когда сгорает — свет ещё идёт. Долго. Очень долго. И в этой кухне, наполненной едва уловимым запахом трав, пыли и старого чая, наступила снова тишина. Не гнетущая — скорее, очищающая. Вдова больше не казалась пленницей боли. Скорее — её носительницей. И теперь она уже могла её нести. Сама. Евгений сидел, слегка наклонившись вперёд, локти на коленях, руки сцеплены в замок. Его взгляд был направлен на стол, покрытую сетью мелких царапин — как будто и она уже повидала достаточно, чтобы стать частью этой тихой, больной истории. Молчание висело между ним и вдовой, но оно уже не казалось глухим. Оно было наполнено. Он медленно поднял глаза. Женщина всё ещё смотрела на фотографию, словно на осколок прежней жизни, к которому можно было дотянуться, но нельзя вернуться. Свет от мутного окна падал на её лицо, подчеркивая усталость, но в уголках губ затаилась еле заметная, тёплая тень чего-то живого. Надежды, может быть. Евгений вдохнул чуть глубже обычного — будто перед прыжком — и, нарушив эту зыбкую тишину, сказал: — Я рад, что тебе стало лучше. Слова прозвучали просто. Без искусственной нежности, без вымученного сочувствия. В них не было многословной сентиментальности — только искренность. Тихая, спокойная, как он сам. Он не смотрел на неё в этот момент — будто понимал, что ей нужно немного пространства, немного воздуха между чужими взглядами и её хрупкой, пока ещё неокрепшей устойчивостью. Она долго смотрела. Без слёз. Без слов. Просто с лёгким кивком, в котором было больше благодарности, чем могли бы выразить длинные речи. Её пальцы всё ещё держали снимок, но теперь не с той сжатой судорожностью, что раньше. Она просто держала его, как память, не как якорь. — Спасибо, Женя, — ответила она наконец, и в её голосе не было дрожи. — Я... не знаю, лучше ли мне. Просто теперь я хотя бы дышу. А раньше — будто не могла. — Этого уже достаточно, — кивнул он. — Иногда именно с этого всё и начинается. За окном потрескивало солнце. Дом был стар, выжженный, осевший под тяжестью чужих жизней. Но в этот момент на кухне, пусть и ненадолго, было ощущение чего-то похожего на мир. На передышку между кошмарами. — Вот ты где! — раздался задорный голос девочки у входа. Евгений, всё ещё стоявший у кухонного шкафа, слегка вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, заметив, кто именно вошёл. Девочка держала в руках лист бумаги, с гордо расправленными плечами и сияющими глазами. Щёки её чуть порозовели от возбуждения, будто она только что сотворила нечто великое. — Я снова тебя нарисовала! — с восторгом объявила она, протягивая ему лист. Евгений осторожно взял рисунок двумя пальцами, словно боялся случайно его повредить. Лист был тёплый — будто только что вытащен из сердца ребёнка. Он посмотрел: простые, чёткие линии, неровные от лёгкой дрожи руки. Но в них было что-то удивительно точное. Его высокий воротник, закутанный шарф, зажатые плечи. Лицо — немного вытянутое, с двумя тёмными пятнышками вместо глаз. И, действительно, вместо бровей — просто две прямые черточки, будто лишённые эмоций, как и сам Евгений. — Ну ты, конечно, художник, — с мягкой улыбкой пробормотал он, всё ещё разглядывая рисунок. — Там ты смотришь на солнце, но не щуришься. Потому что ты не боишься! — пояснила она с сияющей гордостью. — И у тебя шарф как у супергероя. Он медленно кивнул, не нашёлся, что ответить. Сердце сжалось от неожиданной теплоты. Девочка вдруг повернулась и убежала, видимо, за новым листом и вдохновением, а в комнате снова стало тише. Вдова, всё ещё сидевшая за столом, наклонилась поближе, бросив взгляд на рисунок. Глаза её смягчились. — Меня забавляет, что вместо бровей она нарисовала просто черточки, — усмехнулась она негромко. — А разве у меня не такие же? — невозмутимо спросил он, не отрывая взгляда от бумаги. — Если честно... мне казалось, ты их выщипываешь, — призналась она с лёгкой усмешкой. Евгений хмыкнул, наконец переведя взгляд на неё. — Нет. С рождения такие. — Интересно... — вдова прищурилась, будто пытаясь представить его младенцем. — От кого это тебе? От отца или матери? Он чуть склонил голову набок, будто сам задумался впервые за долгое время. — Думаю, от матери. Она тоже всё время выглядела, будто её ничего не радует. Но это была просто её привычная мина. На самом деле она смеялась чаще всех в доме. Евгений снова посмотрел на рисунок. И на секунду — только на секунду — черточки на его лице почти изогнулись. Евгений посмотрел на рисунок в последний раз. Простые линии, детская рука, но в этих кривых штрихах — что-то настоящее. Не подделка, не притворство, не страх. Маленькая девочка изобразила его так, как видела сама — закутанного, сдержанного, серьёзного, но настоящего. В этом и было тепло. И доверие. Он медленно и бережно сложил лист пополам — аккуратно, по краю, чтобы не помять лицо, не повредить фигуру, будто складывал не бумагу, а что-то гораздо более хрупкое. На секунду замер, прижимая сложенный лист к груди. Ни слова. Только лёгкий выдох. Потом засунул рисунок в карман штанов — внутренний, чуть потёртый, над которым уже местами расходились нитки. Туда, где он держал немногочисленные личные вещи: кусочек мыла, старую монету, обломанный ключ. Теперь там будет и этот рисунок. Среди немногих предметов, которые он ещё считал своими. Пальцы скользнули по ткани кармана, будто проверяя — надёжно ли лежит. А затем он выпрямился и взглянул в сторону, где девочка уже сидела на полу с новыми карандашами, погружённая в очередной творческий запал. Его взгляд смягчился. Он не улыбнулся — не умеет, не привык, не может. Но в лице что-то изменилось: исчезла та застывшая маска, будто оттаяла на одно короткое мгновение. И он тихо прошептал — не ей, себе: — Спасибо. Солнце медленно клонилось к горизонту, окутывая выжженный мир тусклым, мертвенным светом. В доме сгущалась тишина — тревожная, вязкая, наполненная ожиданием. Каждый чувствовал, как что-то приближается. Может, просто вечер. А может… нечто. За эти дни они привыкли к странному, к визитам. Но легче от этого не становилось. Потому все, кто мог, старались занять себя хоть чем-то, чтобы не думать. Девочка устроилась с листами бумаги на полу у окна, выбирая цвет для очередного рисунка. Вдова всё ещё сидела на кухне, рассеянно глядя в чашку, словно надеялась там разглядеть хоть какую-то подсказку от жизни. Евгений был в гостиной у стены, со скрещёнными руками и закрытыми глазами, не спал, но пытался замедлить мысли, чтобы не чувствовать, как тревога скапливается под кожей. Хозяин дома проверял замки, даже если уже проверил их трижды за последние полчаса. Гостиная стала новым центром дома — там теперь собирались все, как в старые времена люди собирались у очага. Радиоприёмник, старый и шипящий, теперь стоял на тумбе. Из радиодинамика тянулось что-то невообразимое: смех, визгливые интонации ведущих, глупые интервью с «экспертами», рассуждающими о «волнах энергии», «аурах» и «положительных вибрациях», которые якобы помогут обнаружить гостей. В какой-то момент заиграл отрывок передачи, где «медиум» рассказывал, что чувствует боль всей планеты «кончиками пальцев» и «предсказывает конец страха» уже завтра. — Ха! — выкрикнула гадалка, которая сидела на кресле. — Да это клоуны. Они понятия не имеют, как говорить со звёздами. Настоящий путь — это древняя символика и внутренние созерцания. Высокий мужчина, стоявший у окна и куривший, резко обернулся. — Вор отнял дубинку у вора, — буркнул он, скривившись, и с раздражением мотнул головой в сторону радиоприёмника. — Выключите уже эту хуйню. Я чувствую, как у меня мозг испаряется через уши. Реально, как будто деградирую. Он подошёл и резко щёлкнул переключателем, и шипение исчезло, уступив тишине, наполненной облегчением. Кто-то даже вздохнул. — Благодарю. — тихо сказал Женя, не открывая глаз. Высокий мужчина, развалившийся на диване, поднял голову и нахмурился. — Где, кстати, там шлюха? — проговорил он, лениво почесав подбородок. В голосе его не было ни злобы, ни особого интереса — скорее досада, как будто он вспомнил про забытую занозу. Из тени коридора вышла вдова. Она, хоть и нечасто участвовала в разговорах, в последние дни появлялась всё чаще. Внешне она всё ещё выглядела измождённой, но в глазах уже не плескалась та же пустота, что раньше. Взгляд стал более живым. Почти спокойным. — А что? — с лёгкой, едва заметной улыбкой произнесла она, опускаясь на подлокотник кресла. — Соскучился по ней? Высокий мужчина фыркнул, качнув головой. — Хер там! — отмахнулся он. — Я скорее беспокоюсь, что украла тут что-то. У таких всё с рук сходит: сначала глазки строят, потом еду тырят, потом тебе же жопу на продажу предлагают. — Не думаю, — коротко ответил Евгений, не отрывая взгляда от точки на полу. Он сидел в своём обычном положении: скрестив руки, с чуть опущенной головой, как будто пытался исчезнуть в самом себе. — А чё тогда? — не унимался высокий. — Испарилась? Или, будучи блондинкой, — он выразительно скривил лицо, — решила выйти днём и сгорела, как пергидрольный вампир? Из-за дивана осторожно показалась девочка. Она держала в руке очередной рисунок, но, услышав разговор, остановилась и, как ни в чём не бывало, сказала: — Я видела её у комнаты хозяина дома. В комнате на пару секунд повисло молчание. Высокий мужчина уставился на девочку, будто она сообщила, что под кроватью завёлся крокодил. — …Фу, блядь, — только и выдохнул он с видом человека, которому срочно понадобился спирт для очищения слуха. — Не будь таким примитивным, — сдержанно бросила вдова, но губы её чуть дрогнули, то ли от раздражения, то ли от сдерживаемого смеха. Евгений только вздохнул, всё так же не поднимая взгляда. Комментарии его не задевали — он привык. Он всё чаще чувствовал себя как наблюдатель, застрявший в театре абсурда, где каждый день на сцену выходили новые актёры. Одни — с истерикой, другие — с фальшивой уверенностью. А некоторые, как он, — с вечным холодом внутри. — Может, она просто разговориться решила, — бросил он наконец. — Или… ну, не знаю. Устала быть одной. — Ну конечно, — хмыкнул высокий. — Всегда так говорят. А потом не успеешь глазом моргнуть — а у тебя уже из дома вынесены носки, консервы и букет венерических болезней. Девочка между тем снова уселась на пол, вертя рисунок в руках. В её мире всё было проще. Пока её мир не рушился — можно было рисовать. И пока взрослые спорили о странной женщине, она просто ждала момента снова показать свои маленькие произведения. — По крайней мере стоит радоваться тому, что среди нас нет гостей, — произнёс Евгений устало, словно вытягивая слова из глубины своего горла. Он сидел, опершись локтями на колени, и смотрел вперёд, в пустоту. Его голос был ровным, почти бесцветным, но в нём всё же звучала крохотная искра — то ли надежды, то ли желания поверить хоть во что-то хорошее. — Да хуй его знает, — отозвался высокий мужчина, поигрывая крышкой от банки, которую кто-то оставил на столе. Его голос был резким, срывающимся на усмешку. — Если она ещё и гостем окажется, я сам себе зубы выпью! Все до единого! Один за другим! Евгений повернул голову и лениво посмотрел на него. Глаза его оставались всё такими же — тёмными, без особого выражения, как застеклённые окна на заброшенном вокзале. — Осторожнее с обещаниями, — произнёс он тихо, но со странным оттенком. — Я тебе это ещё припомню. Высокий мужчина приподнял бровь, будто не веря в услышанное, потом выдохнул через нос и, не удержавшись, фыркнул: — Иди нахер, — бросил он, закатив глаза, но без злобы. Это был привычный между ними обмен — почти как игра, в которой никто не собирался выигрывать. — Сам иди, — беззлобно отозвался Женя, едва слышно. Его губы едва заметно дрогнули, будто он мог улыбнуться, но не стал. Радио, всё ещё не выключенное, бубнило на фоне голосом диктора, читавшего бессвязные новости: где-то ещё бушевали пожары, где-то вводили комендантские часы, а где-то люди просто сходили с ума, обвиняя в происходящем инопланетян, правительство или соседей. На полу девочка раскрашивала очередной рисунок, вытянувшись на животе. Её зелёные глаза бегали по бумаге, а пальцы уверенно водили карандаш. Ей, кажется, было всё равно, кто из взрослых ругается, а кто подбирает саркастичные фразы — главное, чтобы рядом были голоса, знакомые, живые. А вдова только покачала головой, слушая их реплики. Не то, чтобы она хотела вмешиваться — нет. Просто в этой странной, изломанной тишине, наполненной колкими шутками и обречённым юмором, всё ещё теплилось нечто человеческое. И, возможно, именно это сейчас спасало их от окончательной гибели. И тут по полу протянулся глухой, ритмичный стук — шаги, размеренные, будто человек взвешивал каждое движение. Тишина в комнате чуть дрогнула, и все поняли — это шёл хозяин дома. Его походка была узнаваема: твёрдая, но немного уставшая, как у человека, на плечи которого свалилось слишком многое за слишком короткое время. Высокий мужчина первым подал голос: — О, а вот и он. Ну-ка, подойди, дружище, — в голосе звучала почти деланая бодрость, за которой скрывалось нетерпение. Он обернулся через плечо, повернувшись к дверному проёму, где как раз появился хозяин — в мятой рубашке, с потемневшими под глазами кругами, будто тень бессонницы теперь жила на его лице. — Чего это вы? — спросил он, на ходу потирая шею, будто чувствовал, как туда впились взгляды. — Эта шлюха у тебя? — не выдержал высокий мужчина, и в его голосе прозвучало нечто среднее между брезгливостью и обвинением. Хозяин выдохнул, тяжело, с ноткой раздражённой иронии. — К сожалению. Она решила, что моя постель — идеальное место, где ей нужно спать. — Надеюсь, ты не притрагивался к "запретному плоду"? — съязвил высокий, вскидывая брови и складывая руки на груди. — За кого вы меня принимаете? — спокойно ответил хозяин. Он даже не вздрогнул, даже не поморщился. Только взгляд его стал на мгновение острым, как лезвие. — Мне, знаешь ли, и без того хватает головной боли. Последнее, чего я хочу — это добровольно запускать себе в жизнь ещё одну проблему. Особенно, когда она в коротких шортах и называет меня "зайчиком". Высокий мужчина фыркнул, покачал головой, словно хотел стряхнуть с себя эту картину. — Вот же сучка липкая, — пробормотал он. — Надеюсь, хоть ничего не сперла. — Пока не заметил, — пожал плечами хозяин. — Но глаз с неё лучше не спускать. Уж слишком она… комфортно себя чувствует. Евгений, всё это время молча слушавший разговор, слегка качнул головой, будто соглашаясь. Он сидел, опустив глаза, гладя рукой по спинке спящей на его коленях девочки. Она безмятежно дышала, ничего не слыша из очередного цикла разговоров взрослых, где за фразами всегда пряталась тревога. — Забавно, — вдруг тихо сказал он. — В мире, где каждую ночь кто-то может умереть, люди всё ещё успевают обсуждать постель и "запретные плоды". Высокий мужчина усмехнулся: — Потому что даже на краю — всё равно остаются идиоты и бляди. И мы между ними где-то балансируем. Хозяин дома тихо хмыкнул, повернулся и пошёл дальше по коридору, бросив через плечо: — Просто не давайте ей остаться наедине ни с едой, ни с деньгами, ни, упаси бог, с оружием. В его голосе уже не было злобы — только усталость, глубокая, вязкая, как старое моторное масло. Когда разговор, казалось бы, уже затух, словно ветер улёгся среди выжженных стен дома, высокий мужчина вдруг прищурился, посмотрев в сторону коридора. — К слову, а где твоё ружьё? Вопрос прозвучал буднично, почти лениво, но будто ударил током. Хозяин дома замер на месте. Мгновение — и его глаза расширились, как будто в голову вбили гвоздь. — …Твою мать. — Ахуенно, мы умрём, — тут же отреагировал высокий мужчина, вставая на ноги. Его лицо потемнело. — Где ты мог его оставить? — Я знаю, что ли?! — срывающимся голосом бросил хозяин, лихорадочно вспоминая. — Оно было в кладовой. Я точно… я... Блядь! — Пошли, живо. Пока кто-нибудь не решил использовать его не по назначению. Они вылетели в коридор почти одновременно. Шаги, эхом разносившиеся по деревянному полу, отдавались в висках. Напряжение сгущалось, как перед грозой. Они нашли её в дальней комнате, в той самой, где некогда она сидела, обхватив колени, повторяя мантру о своей потерянной дочери. Сейчас женщина стояла посреди комнаты. Свет из окна падал на неё так, что тень от её фигуры казалась длиннее и тоньше. В её руках было ружьё. Дуло — у самого виска. — Чёрт… — только и выдохнул хозяин. — Эй! Эй! Не надо! — крикнул высокий мужчина, шагнув вперёд. Женщина не обернулась. Она будто не слышала. Или не хотела слышать. Волосы растрепаны, пальцы сжимают ружьё с такой силой, будто это её единственная надежда на искупление. — Послушай, — попытался мягко заговорить хозяин, — я знаю, тебе больно. Нам всем больно. Но это не выход… — Она была моей девочкой… — прошептала женщина. Голос её был сиплый, надломленный, как ветка, что давно засохла. — Моей. А я позволила… позволила вам её убить. — Она была гостем, — повысил голос высокий мужчина. — Не человеком. Ты сама это видела! — Она называла меня мамой. Она… она рисовала… спала у меня на руках… — слёзы потекли по её щекам, но лицо при этом оставалось каменным. — А вы… всё забрали. — Мы не хотели! — воскликнул хозяин. — Это не было личным! Это был выбор между жизнью и смертью! — Я уже сделала свой, — прошептала она. И в тот же миг — резкий, гулкий, как удар железа об камень, выстрел. Воздух сжался, будто сам дом задохнулся. Её тело повалилось назад, упав на старый ковёр. Гулкая тишина повисла в комнате. Запах пороха сразу наполнил всё вокруг — едкий, тяжелый, как сама смерть. — …Блять… — тихо выдохнул высокий мужчина, закрыв лицо рукой. Хозяин стоял, как вкопанный. Губы его шевелились, но звуки не рвались наружу. Лицо — пепельно-серое, как у статуи. В дверях, за их спинами, появился Евгений. Он ничего не говорил. Просто смотрел. В глазах — тот же самый мрак, что прочно поселился в их мире. Девочка выглянула было из-за него, но Женя тут же заслонил её собой, и молча повёл обратно. Слов было слишком много. Но ни одно не подходило. Комната словно опустела не только физически, но и душевно. Плотная тишина давила на виски, на грудь, на язык — не давая ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова. Выстрел всё ещё звенел в ушах, как будто эхо шло не по стенам, а по венам. Хозяин дома стоял ближе всех к телу. Его взгляд был застыл, как стекло в морозную ночь. Губы приоткрыты, но не для слов — для дыхания, которого будто не хватало. В его лице не было слёз, но взгляд говорил больше любого рыдания: виноватый, растерянный, сломленный. Внутри него боролись десятки эмоций: стыд за то, что недоглядел, боль за то, что позволил, ярость — на ситуацию, на себя, на весь этот мир. Он прошептал, сам себе, так, что вряд ли кто-то услышал: — Я не должен был оставлять это ружьё… Высокий мужчина, напротив, не мог стоять спокойно. Он расхаживал из угла в угол, то проводя руками по волосам, то сжимая кулаки. Его лицо пылало. Он был как кипящий котёл: гнев, смешанный с ужасом, отвращением, но больше всего — беспомощностью. Его резкий голос, которым он обычно отшучивался или кидал колкости, сейчас пропал. Он выдыхал громко, будто борясь с панической атакой. — Чёртова психованная баба… — процедил он, но даже сам не поверил в собственную жестокость. — Она… могла бы просто… попросить помощи… Он шмыгнул носом и отвернулся, чтобы никто не видел его покрасневших глаз. Евгений стоял в гостиной, куда обратно привел девочку. Его лицо, как всегда, было неподвижным. Ни гримасы, ни сломанных черт. Маска. Но в глазах у него — затаившаяся печаль, не гремящая, а давящая, как давление глубин. Он смотрел не столько на тело, сколько на тот момент, что навсегда разделил "до" и "после". В груди у него было чувство собственной ненужности, бессилия и — где-то в глубине — страха. Не за себя. За остальных. За девочку, которую он едва не потерял. За любого, кто ещё держался. Девочка, хоть и была уведена, чувствовала тревогу. Она не успела увидеть тело, но гнетущая тишина и паника во взгляде Жени сказали ей больше, чем могли бы слова. Она сидела, прижав колени к груди, в другой комнате, рисуя — но уже не весело, а автоматически. Как будто линии на бумаге удерживали её от распада. Вдова стояла чуть в стороне, напротив. На её лице — не было ужаса. Лишь тяжёлая, сдержанная скорбь. Она понимала эту женщину. Понимала и её безумие, и то, каково это — видеть смерть близкого, не верить, а потом внезапно поверить, и уже слишком поздно. Она медленно приблизилась, не боясь взглянуть на тело, и прошептала почти беззвучно: — Надеюсь, теперь ты с ней. Гадалка появилась последней. Тихо. Как призрак. Лицо её было суровым, лишённым сентиментальности. Она смотрела не на тело, а куда-то в угол, будто искала на стенах знаки, предсказания, объяснения. Она ничего не сказала. Но из кармана достала небольшую связку высушенных цветов и положила рядом. Потом развернулась и ушла. Каждый чувствовал, что эта смерть — иная. Это не жестокость Гостя. Не страх перед Системой. Это был человеческий крах, беззвучный крик души, которую никто не услышал. И с этой смертью что-то в доме изменилось. Не в стенах. Не в мебели. В них. Высокий мужчина вернулся в гостиную, шатаясь, будто каждая мысль, как кирпич, наваливалась на плечи и тянула вниз. Его лицо, всегда живое, насмешливое, упрямое — теперь казалось выжженным. Не от огня, нет. От всего этого ужаса, который копился в доме, будто копоть на стенах, оседая незаметно, пока не становится невозможным дышать. Он плюхнулся на диван, с усталостью, которая больше напоминала капитуляцию, чем отдых. Несколько секунд молчал, уставившись в одну точку, и только потом, сдавленно, будто сквозь тиски: — Какая-то ебучая чёрная полоса, Женёк… Голос его был охрипшим, почти шепчущим, но в нём всё равно слышалась характерная грубость — не ради бравады, а как спасательный круг, за который он отчаянно держался, чтобы не утонуть в собственной растерянности. — Второй раз перед нами кто-то умер… — он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть картинку перед глазами. — Сначала пожарный. Мужик, что угорал, но держался. А теперь эта баба… Он не продолжил сразу. Сжал кулак, постучал им по колену, будто пробуждая себя от оцепенения. — И ведь ты знаешь… — он повернулся к Жене, — я не любил её. Она меня, может, раздражала. Эта её истерика, бормотание. Но, сука, когда ты видишь, как человек… вот так… Просто ставит ствол к голове. И бах. Как будто свет кто-то выключил. Он замолчал, сцепив пальцы. Было видно, как подрагивают его плечи. Не от страха — от чего-то большего. От того, что внутри рвалось наружу, но не находило выхода. — Мы могли остановить. Наверное. Или не могли. Или просто… — он откинулся на спинку дивана, выдохнув. — Я уже не знаю. Знаешь, Женёк… это место, эти дни… они делают из нас не людей. Мы тут как в капкане. Душевном. Сидим, дышим, смотрим друг на друга и ждём, кто следующий сорвётся. Или… кто следующий окажется не тем, за кого себя выдаёт. Он взглянул на Евгения. Долго. Пристально. Но не с подозрением. А с тем редким, бесхитростным выражением, когда даже он, человек колкий и резкий, наконец признаёт, что устал. — Если честно… — сказал он уже тише. — Мне страшно, Женя. Не за себя. За всех нас. Мы не только от Гостей дохнем. Мы от себя дохнем. Он уставился в пол, и добавил шепотом: — А ведь ночь только начинается. — В любом случае… — Евгений поднял взгляд, чуть качнув головой, будто сам не до конца верил тому, что собирался сказать, — я постараюсь держаться с вами. Слова эти прозвучали неожиданно даже для него самого. Они словно выскользнули из глубины — откуда-то из той части его, что он давно не трогал, давно старался запереть. Где всё было тихо, как в закрытом ящике. Он говорил почти шёпотом, но в тоне его — ни капли шутки, ни иронии. Только упрямство и честность. Та честность, которой не всегда хватает, чтобы взглянуть себе в глаза, но иногда достаточно, чтобы просто остаться рядом с другими. Высокий мужчина, сидевший напротив, ссутулившись, с распухшей рукой, всё ещё помнил недавнюю смерть женщины, но услышав слова Евгения, поднял брови. Он, возможно, ожидал чего угодно — колкости, отстранённости, очередного «мне всё равно». Но не этого. Не признания, пусть и сдержанного, пусть и неловкого, но настоящего. — Ну ты и даёшь, Женёк… — пробормотал он, с трудом подбирая выражение, — прям как в дешёвом фильме. Только без пафоса. Евгений чуть наклонил голову. Он понимал, что тот смеётся не со зла. Просто не знал, как иначе реагировать. Они все здесь давно жили на осколках — то стучали друг другу по плечу, то царапали, но всё равно оставались рядом. Потому что знали: остаться одному — это значит исчезнуть. Он задумался. Ещё совсем недавно он был другим. Тот, кто всегда держался на расстоянии, кто прятался за высоким воротом пальто, кто чувствовал себя лишним и холодным в любом коллективе. Он привык быть один. Даже когда ему было плохо — особенно тогда. Никому не жаловаться, никому не мешать, никому не верить. Но сейчас... Сейчас девочка сидела, что-то рисуя. Высокий мужчина ворчал, как всегда, но смотрел с тем видом, будто готов встать между кем угодно и смертью, если придётся. Вдова пила чай, гадалка надувала щёки, будто изгоняла духов, а в воздухе висела усталость, но и что-то большее — связующее. Хрупкое, но тёплое. — Сам себе не верю, если честно, — пробормотал Евгений, глядя в одну точку, — но, кажется, впервые за долгое время… я не хочу оставаться в стороне. Он помолчал, добавил: — Мы все не выберемся отсюда, если не будем держаться друг за друга. Высокий мужчина кивнул. Без слов, только чуть сжал губы, будто в знак согласия. А за окном, как назло, сгущались сумерки, и солнце уходило в свой огненный мрак, напоминая: ночь не будет легкой. Но хотя бы в этот раз — не в одиночку. Хозяин дома устало провёл рукой по лицу, ощущая, как пальцы липнут к коже от пота, пыли и дневной усталости. Комната, где ещё недавно женщина нажала курок, теперь была... пустой. Вернее, пустой настолько, насколько может быть пустой место, в котором только что умер человек. Он прибрался как смог: вытер кровь, смял простынь, открыл окно, пусть даже за ним стояла знойная, как ад, жара. Затем — ритуал. Тело, завёрнутое в простыню, он, стиснув зубы, отнёс во двор. Не похороны. Просто необходимость. Он думал, что после этого хотя бы на несколько часов воцарится покой. Но стоило ему вернуться, как сразу же — стук в дверь. Мерный. Настойчивый. Не громкий, но такой, от которого замирает сердце. Он медленно подошёл, будто надеялся, что это будет кто-то другой — любая другая фигура. Но нет. За глазком снова был он. Работник КЧС. Тот самый силуэт в жёлтом защитном костюме с матовой, искажённой пластиком маской, внутри которой невозможно было разглядеть лицо. Голос — ровный, нейтральный, будто вырезанный из заранее подготовленного текста: — Добрый вечер. Согласно текущим протоколам, необходимо передать одного человека из вашего укрытия для проведения очередного анализа. Мы гарантируем его возвращение в сохранности. Хозяин дома уставился в глазок, не моргая. Тон был всё тем же — искусственно вежливым, но за ним не чувствовалось ничего. Ни тревоги, ни вины, ни сочувствия. Он приоткрыл дверь — на цепочке. Голос его был сдержан, но насторожен: — А что с прошлым? — Простите? — С тем, кого вы забрали раньше. Низкий. В футболке с надписью "Amogus". Мы его передали на тесты. Где он? На мгновение повисла тишина. И даже фильтр в дыхательном аппарате будто замер, прежде чем вновь зашипел. — А… вы об этом субъекте. — Спокойно, без нотки удивления. — Мы его отпустили. Он прошёл проверку. Думали, что он благополучно вернулся к вам. Слова ударили, как пощёчина. Хозяин дома окаменел. — Он не возвращался. Костюмированный стоял неподвижно. — Тогда нам стоит начать новое расследование. Возможно, он выбрал другое укрытие. Или… — Или что? — Или он не был тем, за кого себя выдавал, — голос остался ровным, ни капли волнения. — Бывают случаи, когда "человеческие" признаки — обманчивы. Мы сожалеем. Хозяин резко сделал шаг назад, сжав кулаки. Холодок пробежал по позвоночнику. Это был не страх. Это было то чувство, которое приходит, когда ты понимаешь, что вся та хрупкая реальность, которую ты пытаешься удержать, снова начинает трещать по швам. — Что вы сейчас хотите? — голос хозяина дома звучал глухо, почти без интонации, но под кожей стучала ярость. Он не открывал дверь, говорил, как будто из-за бетонной стены, удерживая цепочку натянутой, а взгляд его был прикован к мутной маске, за которой скрывалось не лицо — нечто, лишённое человеческого выражения. — Нам нужен ещё один человек для проверки, — раздался тот же ровный, отшлифованный голос из-под фильтра. Словно не человек говорил, а заученная запись, которую кто-то включал раз за разом. Без пауз. Без сочувствия. Без права на спор. Хозяин дома не ответил сразу. Он чувствовал, как в висках стучит кровь, как горло сжимается, будто туда засунули железный прут. Он хотел сказать что-то резкое, плевать в лицо этому пластмассовому уроду, но сдержался. Вместо этого — коротко, холодно: — Я не нуждаюсь в ваших проверках. Тишина. Даже фильтр будто притих. Потом: — Вы не поняли. — В голосе не появилось ни грамма эмоций, даже раздражения. Просто уточнение. Констатация. — Мы не спрашиваем, нужно вам или нет. У нас приказ. Затем — щелчок. Как будто в голове. Или в самой тишине. — Так что либо вы добровольно приводите кого-то из вашего укрытия… — пауза была почти незаметной, но в ней сквозил ледяной нажим, — …либо мы сами выберем. И заберём. Хозяин почувствовал, как ладони вспотели, а в горле пересохло. Он медленно отступил от двери, будто бы шаг назад мог отдалить угрозу. Но нет. Всё только приближалось. На секунду он закрыл глаза и представил: те, кто сейчас спят или сидят в гостиной —высокий мужчина, Женя, девочка, вдова, даже гадалка, даже эта вульгарная женщина в шортах — кто из них будет следующим? Он сглотнул, стиснул зубы. И выдохнул. — Я вас понял, — глухо ответил он. — Подождите здесь.