"Сомнения"

Хозяин дома шёл по коридору, но в груди всё ощущалось, будто он пробирается по вязкому болоту. Каждый шаг отдавался гулом, хотя по факту его подошвы бесшумно скользили по полу. В голове гудело. В висках будто кто-то застучал ложками. Он чувствовал — снова. Они пришли снова. Говорили теми же словами. Смотрели тем же безликим взглядом через стекло маски. И требовали. Когда он вошёл в гостиную, по его лицу все сразу всё поняли. Даже девочка, свернувшаяся клубочком на диване, уставилась на него широко распахнутыми глазами. — Опять эти уроды? — процедил высокий мужчина, не вставая с места, но выпрямившись как струна. Губы скривились, будто он почувствовал во рту вкус ржавчины. — Да, — коротко бросил хозяин, устало опускаясь на край кресла. Плечи его были будто из свинца. — Вот не отъебутся никак! — яростно прошипел высокий, схватившись за голову. — А что насчёт того идиота? — он имел в виду темщика, конечно. Этого никто не уточнял. — Сказали, что отпустили. Якобы он передумал возвращаться в мой дом. — Пиздят же, уёбки! — рявкнул высокий мужчина, ударив кулаком по подлокотнику. — Сука, да он бы на коленях приполз, лишь бы опять под крышей быть! Повисла гнетущая пауза. Слышно было, как кто-то вздохнул. Как девочка шевельнулась на диване. Где-то в углу скрипнула балка. Потом: — И что делать? — слабо спросила вдова, тихим, отрешённым голосом. Она сидела, сжав руки в замок, глаза её были сухими, но под ними легли тяжёлые тени. — Кто-то ведь должен... попасть в их лапы. Слова её были произнесены почти шёпотом. Но они прошли сквозь комнату, как сквозняк. Холодный, липкий. — А может ту шлюху сплавим им? — громко и без стыда бросил высокий мужчина, скрестив руки на груди и откинувшись назад. В его голосе не было злобы. Только отвращение. И усталость. Все переглянулись. Девочка прижалась ближе к подлокотнику дивана, будто инстинктивно боялась, что речь может пойти и о ней. Женя поднял взгляд. — Как-то неправильно... — тихо сказал он. — Девушка всё-таки. — Ой, блядь, молчи, Женёк, — устало отмахнулся высокий мужчина, — ты б ещё котёнка пожалел, который тебе на лицо срал. Девушка, не девушка. Тут, блядь, мир рухнул. Осталась только жопа и те, кто в ней. Хозяин не вмешивался. Он знал — сейчас никто не предложит по-настоящему разумного выхода. Все были на грани. Усталость, страх, недоверие друг к другу — они разъедали каждого. Кто бы ни оказался следующим — уже не имело значения, станет ли он жертвой или палачом. В комнате стало душно. Не от жары, нет — кондиционер давно не работал, окна были задёрнуты плотными шторами от убийственного солнца, что уничтожало всех и вся днём, и воздух был плотным, как в подвале. Душно — от напряжения. От слов, повисших в воздухе, как капли перед грозой. — Да и будем честны, — проговорил высокий мужчина, глядя в одну точку, — какая от неё польза? Только нервы треплет! Ни помочь, ни поддержать, ни посочувствовать. Только вертит задом и пялится на каждого, как будто выбирает, кто побогаче. Хозяин дома тяжело выдохнул, будто выдохом пытался вытолкнуть из груди всё то, что накапливалось за последние дни. Он посмотрел на присутствующих. — Времени нет спорить, — произнёс он, глядя в пол. — Устроим голосование? — Ой, блядь, ну давайте, — фыркнул высокий мужчина и сразу же, не дожидаясь ритуалов, поднял руку. — Кто за то, чтобы отдать КЧС ту шлюху? Повисла зловещая тишина. В которой каждый был вынужден подумать. Потому что голосование — это всегда вопрос не столько о других, сколько о себе. Очевидно, если не она, то должен быть кто-то другой. Но кто? Девочка? Женя даже не взглянул в её сторону — мысль была кощунственной. Это дитя. Это сердце этой комнаты, в каком бы состоянии оно ни было. Отдать её — значит признаться, что человечность мертва. Вдова? Она стояла, сцепив руки, с тем самым упрямым выражением лица, которое, должно быть, видел и её покойный муж. Женщина, что пообещала бороться. Женщина, что уже потеряла почти всё — и всё же осталась. Отдать её — всё равно что выстрелить в спину своему собственному прошлому. Евгений? Ни у кого даже в голове такой мысли не было. Холодный, замкнутый, странный — но надёжный. Он спасал, помогал, молчал, когда хотелось закричать. Если кто и заслуживал остаться, так это он. Высокий мужчина? Да, он грубый. Да, он матершинник. Да, у него язык острый, как бритва. Но разве не он защищал девочку, стоял рядом, не сдался, когда было проще отвернуться? В глубине души он был хорошим человеком. Даже если сам в это не верил. Оставались двое. Гадалка. Личность сомнительная. Надменная, замкнутая, говорящая загадками и мертвечиной. Звёзды, планеты, травы — вместо помощи. Вместо дела. И... "шлюха". Блондинка в коротких шортах, с голосом, пропитанным дешёвыми ласками, с глазами, блестящими не от слёз, а от вульгарного интереса. Кто из них хуже? Кто опаснее? Кто бесполезнее? Это была не просто дилемма. Это был моральный тупик. Потому что голос, которым каждый из них должен был проголосовать, был не голосом логики. Это был голос страха. Голос выживания. Тишина продолжала висеть, как петля. Кто первый её нарушит? Кто первый решит, что чужая жизнь — меньшее зло, чем своя? — Ну так что? — напряжённо произнёс хозяин дома, оглядывая присутствующих. Его голос звучал сдержанно, но в нём чувствовалось — он на пределе. — Времени мало. Он указал на дверь, за которой стояли те, чьи «приказы» не обсуждаются. — Иначе ворвутся и возьмут того, кто под руку попадётся. Молчание. Гулкое, тяжёлое, будто в комнате исчез воздух. Высокий мужчина стоял у стены, скрестив руки. Его подбородок слегка дёргался — редкий знак раздражения, или, быть может, усталости. Он первым разорвал тишину: — Лично я свою жопу подставлять не собираюсь. У меня вообще-то планы были. Ну, хоть дожить до следующей недели. — Он оглядел остальных. — И я, блядь, никого не тащил сюда. Но если кто-то должен идти — пусть это будет тот, кто больше всех бесполезен. Евгений молчал. Он сидел на краю дивана, склонившись вперёд, локти на коленях, руки сцеплены. Лицо его, как всегда, почти не выражало эмоций, но глаза... они говорили об усталости, которой не измерить в часах. И всё же он сказал: — Не хочу, чтобы мы становились такими же, как те... кто снаружи. Кто убивает по признакам. Кто сдаёт, чтобы выжить. — Ой, Женёк, не начинай. — раздражённо бросил высокий. — Это не "сдать". Это вынужденный выбор. Хочешь, чтоб они пришли, схватили девочку? Или вдову? Или меня? Может, тебя? Гадалка сидела чуть поодаль, у окна, обмотав себя своей пыльной шалью. Она смотрела куда-то сквозь стекло и медленно, почти шепотом произнесла: — Кровь будет. Вижу её. Вижу, как в этот дом снова входит смерть. — А не заткнёшься, блядь? — рявкнул высокий. — Лучше скажи, может тебе звёзды нашептали, кто из нас следующий? Девочка крепко сжимала в руках свой блокнот. Она чувствовала: что-то происходит, но не понимала всей глубины происходящего. Лишь в глазах у неё прятался зачаток слёз — ещё не страх, но уже тревога. Вдова стояла, опершись рукой о стену. Она была бледна, как всегда, но теперь её лицо было сосредоточено. Она знала цену утрате. И не хотела новых. — А если... если никто не пойдёт? — тихо спросила она. — Тогда они выберут сами. — сказал хозяин, коротко, глядя ей в глаза. — И это может быть кто угодно. Он смотрел на них всех. На Женю, высокого, вдову, девочку. На гадалку, молча крутящую какой-то амулет в пальцах. И за его спиной — за той самой дверью, откуда могли ворваться чужие руки и вырвать кого-то из их круга — стояло время. Оно истекало. Оно не прощало промедлений. — Ну?! — чуть повысил голос он. — Мы должны принять решение. Сейчас. Или за нас его примут другие. И снова тишина. Тишина, в которой каждый чувствовал: тот, чьё имя прозвучит, возможно, уже не вернётся. Каждый чувствовал: вот она, черта, за которую нельзя переступить, если хочешь остаться человеком. Но они уже подходили к ней вплотную. Осталось лишь сделать шаг. — Ну и что, молчать будете? — высоким, напряжённым голосом произнёс хозяин дома. Его взгляд метался по лицам. — Это не вопрос морали. Это реальность. Выбор или смерть. Кто? Высокий мужчина нервно провёл рукой по волосам, будто пытаясь смахнуть с себя вину, которая уже, казалось, осела под кожей. — Я... Я за шлюху. — выдохнул он, избегая смотреть на кого-либо. — Прости меня, Господи, но... ну хоть какая-то польза от неё будет. Может, и КЧС отвлечёт на себя. Гадалка тихо подняла голову, её бледные губы дрогнули. — Не думаю, что у звёзд на неё планы… — прошептала она, — но я согласна. — Как же удобно тебе вдруг не быть против, да? — буркнул высокий, но без привычной злобы. Сейчас все были на одном уровне. На дне. Вдова молчала долго. Она стояла у стены, скрестив руки, будто боясь, что её могут схватить первой. Но потом она кивнула. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо: — Она не пыталась стать частью нас. Ни разу. Только играла. — Но… — начал было Евгений, но она перебила: — Нет. Я всё понимаю. Я просто… не хочу больше никого терять. Ни девочку. Ни вас. Все взгляды упали на Женю. Он не поднимал глаз. Сидел всё так же, склонившись вперёд, почти сгорбившись. Пальцы его медленно сжимались и разжимались. — Ты против? — спросил хозяин. Пауза. Длинная. Тяжелая. — Я… — он поднял глаза. Они были усталые, будто прожившие столетие. — Я не хочу становиться таким, как они. Но... я и не хочу, чтобы девочка или вы умерли. — он посмотрел на каждого. — Так что… Я не за, но и не против. Делайте, что считаете нужным. Решение было принято. И вот уже шаги по коридору, уже стук в дверь — как гвозди в крышку ещё не сколоченного гроба. Хозяин сжал в руках лист бумаги, на котором каллиграфическим почерком, как будто нарочно без злости, было написано имя. Имя той, кто не вписалась. Имя той, кто осталась чужой. Он не плакал. Никто не плакал. Даже девочка лишь крепче сжала рисунок, на котором были они — те, кто остался. — Фух, блять. — выдохнул высокий мужчина, тяжело опускаясь на диван, будто все последние часы он стоял не на ногах, а держал на плечах бетонные плиты. — Это были не одни из нас. Он провёл ладонью по лицу, где пот уже смешался с пылью и давним страхом, который не уходил даже в минуты отдыха. В комнате воцарилось хрупкое молчание, как будто само пространство боялось дышать. Лишь тиканье настенных часов, да потрескивание чего-то в стенах нарушали эту зыбкую тишину. Вдова села у окна, опустив голову. Гадалка смотрела в потолок, шепча что-то себе под нос. И тут — — Они больше не придут, да? — раздалось откуда-то сбоку. Маленький голос, такой хрупкий, будто сделан из стекла. Девочка стояла у порога, босыми ногами чуть поводя по полу, словно хотела стереть страх, прилипший к ступням. Её зелёные глаза, немного покрасневшие от слёз и недосыпа, смотрели не на кого-то конкретно, а сквозь — туда, где кончается свет от лампы. — Мне страшно. — добавила она едва слышно, и это признание прозвучало громче любого крика. Высокий мужчина поднял взгляд на неё. На мгновение его лицо смягчилось. Он посмотрел на Евгения, будто спрашивая глазами: «Ну что ты молчишь?» Женя медленно поднялся с пола, куда опустился раньше, когда всё это только началось. Подошёл к девочке, сел перед ней на корточки. Он долго смотрел ей в глаза, прежде чем заговорить. — Я не могу пообещать, что они не придут снова. Она нахмурилась, бровки дрогнули. — Но… — продолжил он, — я обещаю, что если придут — мы будем рядом. До конца. Высокий мужчина усмехнулся, криво, искренне. — Ещё бы. Ты чего, кроха. Пока я жив — никто тебя не тронет. Он притянул девочку к себе за плечо и усадил рядом, будто на трон. Она шмыгнула носом. — А если вы все уйдёте? Ответа не последовало сразу. Никто не решился первым его дать. И тогда Женя сказал: — Мы не уйдём. Пока ты веришь, что мы рядом — мы здесь. Даже если вдруг… что-то случится. — И если кто-то уйдёт, — добавил высокий мужчина, — это не значит, что ты останешься одна. Поняла? — Угу… Девочка прижалась к его боку. Он вздохнул, глядя в стену, за которой ещё недавно была смерть, а теперь — остатки жизни. — Блядь. Всё-таки хоть что-то хорошее в этой ебучей жизни осталось. — тихо пробормотал он, не отрывая взгляда от пустоты. И тут снова стук в дверь. Прозвучал глухо, но в этот раз будто особенно — как удар по струнной натянутой тишине. Все внутри дома напряглись, взгляды метнулись друг к другу, тела будто сжались в ожидании повторения кошмара. Высокий мужчина первым нарушил молчание: — Сука, если это опять они… — пробормотал он, сжав кулаки. Его голос звучал раздражённо, но в нём сквозила тревога, будто каждый звук снаружи угрожал уничтожить ту хрупкую иллюзию безопасности, которую они выстраивали. — Не думаю. Возможно, те, кто будет просить ночлег. — сдержанно отозвался хозяин дома. Он поднялся, не спеша, будто проверяя устойчивость собственных ног, и направился к двери. Остановился, сделал глубокий вдох и аккуратно заглянул в глазок. По ту сторону стояла девушка. Молодая. Лет двадцать пять, не больше. Простая синяя футболка прилипла к телу, как после долгой дороги, коричневые брюки были запылены, по щиколотке запёкся след грязи и, возможно, крови. Босые ноги дрожали, ступни покраснели от жара расплавленного асфальта. Но самое странное — это её тело. Худое, почти хрупкое, и вдруг резко — правое плечо, словно чужое, неуместное, неестественно крупное, будто вылеплено не тем, кто создавал остальное. Она держала его ближе к себе, пряча, но не слишком умело. Её лицо… оно будто дрожало. Не мимика — вся суть. Кроткие, испуганные глаза, потускневшие, как у бездомного щенка. Нос красный, будто недавно плакала. Губы подрагивали. — Извините, что так поздно ночью, — заговорила она, заметив, что кто-то наблюдает за ней. Голос был высокий, дрожащий, но старающийся быть бодрым. — Днём как-то жарко. По телевизору говорили, что лучше не выходить при солнце. Она хохотнула. Неловко. Так смеются те, кто на грани истерики. — Не найдётся у вас местечка для меня? Хотя бы на ночь? — Как ты сюда добралась? — строго, но не грубо, спросил хозяин. Девушка опустила голову. — Я не то чтобы хотела приходить… Я просто… — она вздохнула, — Асфальт плавится. Ноги горят. А дома... у меня в доме поселились гости. Она попыталась снова улыбнуться, но вышло искривлённо, болезненно. — Представляете? Меня выгнали из моего же дома. Я даже закричать не успела. Хах. Вот теперь хожу, как лунатик, ищу, где бы спрятаться от солнца. Хозяин дома ещё мгновение смотрел на неё. Он молчал. В его голове что-то сопоставлялось, отмерялось на невидимой шкале доверия. Он не мог не заметить странность в строении её тела. Не мог не почувствовать то беспокойство, которое исходило от её образа. Но также он не мог не видеть — перед ним стояла не монстр, не гость (пока что), а человек, женщина, которая выжила и теперь, словно раненая птица, стучалась в его окно. — Проходи. — наконец сказал он, отступив в сторону и открыв дверь. В этот момент из гостиной донеслось шуршание — это высокий мужчина встал, прислушиваясь, а Евгений тихо повернул голову к коридору. Девочка прижалась ближе к нему. А в дом, босая, осторожно, будто опасаясь, что сейчас дверь захлопнется, вошла рыжеволосая, с одним плечом, будто взятым у чужого тела. И никто ещё не знал, принесёт ли она им спасение… или новую беду. — Чёт странная баба какая-то, — пробурчал высокий мужчина, проводив взглядом босоногую девушку, исчезающую в полумраке коридора. Та, ни слова не сказав, почти молча скользнула в сторону кладовой, будто знала, где именно она расположена. Дверь за ней прикрылась с едва слышным щелчком. Гостиная погрузилась в короткое молчание, в котором притаился лёгкий холодок беспокойства. — Ты о всех новеньких так отзываешься, — спокойно заметил Евгений, не поднимая взгляда. Он сидел, как обычно, сдержанно, руки сцеплены перед собой, взгляд направлен в пол. — Ты и меня раньше странным считал. Высокий мужчина хмыкнул. Сел поудобнее, закинув ногу на ногу, и почесал затылок. — И сейчас считаю. Но в хорошем смысле. Евгений медленно повернул голову, глядя на него. На лице — всё то же бесстрастное выражение, как будто он носил маску, но в голосе проскользнуло лёгкое удивление. — Это как? Высокий пожал плечами. — Ну... ты странный не так, как они. Не как эта гадалка с её звёздами и пучками коровьей травы. И не как шлюха, что вечно щебечет, будто в дешёвом клубе застряла. И даже не как тот ебанутый темщик со своими ебанутыми схемами. А как человек, который что-то знает, но молчит. Как будто ты давно уже видел, что случится, но всё равно решил остаться. Странный, но настоящий. Понимаешь, о чём я? Евгений ничего не ответил. Просто слегка опустил голову, будто переваривая сказанное. В его глазах, за вертикальными зрачками, мелькнула тень чего-то — благодарности? Печали? Сам он вряд ли бы смог сказать. Чувства у него всегда были заперты внутри, как вода в треснувшем сосуде, из которого не вытекало ни капли. — Наверное... понимаю, — наконец сказал он тихо, едва слышно. За стеной снова послышались шорохи — девушка в кладовой, может, что-то искала или просто пыталась уйти от чужих взглядов. Все снова напряглись. В такие времена даже скрип половицы казался предвестником беды. Высокий мужчина снова фыркнул. — А если она гостем окажется, я клянусь, Женёк, в следующий раз голосовать не буду. Сразу выгонять нахер. Нет, лучше стрелять. Евгений только слегка кивнул, не разжимая рук. Тишина в доме снова растянулась, будто пружина, готовая распрямиться в любой момент. Дверь снова застучала. Негромко, настойчиво — как бывает у тех, кто уже много раз просил и редко получал. Хозяин дома, уже почти не удивляясь очередному визитёру, с лёгкой усталостью в лице подошёл к глазку. Снаружи стоял пожилой мужчина. Худощавый, слегка ссутуленный, в мятом белом халате, с поседевшими волосами и лицом, будто вытесанным временем и тревогой. Под одним из глаз — тёмные круги, как след от бессонных ночей. Но не это заставило хозяина замереть. В его левом глазу… было два зрачка. Хозяин непроизвольно прищурился, подумав, что это просто показалось. Но нет. Это был полнокровный признак: поликория — редчайшее явление, которое невозможно подделать. Мужчина стоял спокойно, не производя впечатления опасного. Если бы не один нюанс — от него веяло чем-то… неестественным. Или, наоборот, слишком уж человеческим — тем видом усталости, какой не бывает у чудовищ. — Извините, что так поздно, — вежливо начал он, голосом хриплым, но мягким. — Я… врач. Вернее, был. Хирург. Сейчас скорее… скиталец. Везде эти… гости, даже в больницах. Там, знаете, тесно, душно. Паранойя. Люди смотрят, как будто ты следующий. Я… просто хочу помочь. Если есть раненые… Я умею. Умею делать многое. Хотя, возможно, я уже стар для этого. Хозяин некоторое время молчал, вглядываясь в лицо, а потом резко кивнул, открыл дверь и отступил в сторону. — Проходите. Пожилой мужчина благодарно кивнул и шагнул внутрь, тихо, будто боясь потревожить атмосферу. Когда он скрылся за дверью, хозяин прошёл в гостиную, где его уже ждали знакомые взгляды. — Опять кто-то? — поднял бровь высокий мужчина. — Кто на этот раз? Чудо-женщина? Пророк? Или парень в костюме утки? — Врач, — коротко ответил хозяин, садясь на подлокотник кресла. — Или, возможно, псих, который спёр халат у настоящего. — О, шикарно. — Высокий мужчина хлопнул себя по коленям. — Будем умирать не просто, а под наблюдением специалиста! — Лучше бы он был настоящим. У пожарного не стало бы так хреново, может, мы бы… — пробормотал Евгений, но замолк. Все почувствовали, как в комнате повисла тяжёлая тень воспоминаний. Упоминать погибших в этих стенах стало чем-то вроде неловкого табу. — Я его в кабинет отправил, — пояснил хозяин. — Если вдруг кому-то потребуется помощь… проверим. Хотя бы попытаемся. Выглядел не как псих. Но... вы меня знаете. На всякий случай я ружьё с собой взял. Единственное у него... глаза странные. В левом глазу два зрачка. — У него в глазу два зрачка? — спросилвысокий. — Да. — Охуенно. Вот просто идеально. Что дальше? Монахиня с жабрами? — Помолчи, — отмахнулся хозяин, закрывая глаза на миг. — Лучше отдыхай. Ближе к ночи снова будет не до смеха. А за стеной, в кабинете, врач тихо осматривал содержимое старой аптечки, аккуратно, с тем самым вниманием и жестами, что бывают у тех, кто привык работать с живым телом. Он вздыхал, щупал пульс у себя на запястье, будто проверяя, не дрожат ли руки, и бормотал под нос: — Люди… живые, ещё живые. Хорошо. Надо стараться. Хотя бы один день без смерти… хотя бы один… Утром телевизор потрескивал, шипел, словно нехотя выдавал звук, и наконец на экране появилась передача, похожая на экстренный выпуск. Голос диктора был напряжён, но старательно сохранял спокойствие — тот самый фальшивый тон, в котором говорили чиновники, когда никто не хотел брать ответственность за происходящее. — …и напоминаем о новом признаке возможного заражения гостевыми агентами. Согласно последним данным, у гостей отсутствует ушная сера. Повторяем: если у человека полностью отсутствует сера в ушных каналах — он с большой вероятностью является гостем. Наступила тишина. Мёртвая, напряжённая, как будто каждый мысленно ощупывал свои уши. — Ещё один охуительный признак, — первым нарушил молчание высокий мужчина, откинувшись на спинку кресла. — Ну а если я, блядь, каждый день уши чищу? Что теперь? Сдать себя? — Я тоже это делаю, — спокойно ответил Евгений, будто обмениваясь погодой. — Утром. Перед завтраком. — Ну вот! — воскликнул высокий мужчина, указывая на него пальцем. — Двое подозрительных! Сейчас к нам ворвутся и потащат в лабораторию. — А я нет! — гордо вмешалась девочка, выглядывая из-за кресла и хитро улыбаясь. — Я не чищу! Только когда папа раньше заставлял. — Плохо это, — сказал Евгений, повернувшись к ней и слегка наклонив голову. — Будут ушные пробки. Потом оглохнешь. Всё звенеть будет, как у стариков в подвалах. — А что плохого в этом? — искренне удивилась девочка. — Не слышать — значит, не слушать гадости! Высокий мужчина фыркнул, но улыбнулся. Даже вдова, сидящая в углу у окна, вяло улыбнулась краем губ. — Скоро скажут, что если у тебя не пахнет из пупка, ты гость, — пробормотал он. — Или если ты не чихаешь на цветы. — Или если ты не веришь в гороскопы, — вставил кто-то сзади, вероятно, гадалка. — Хотя, если честно, это уже симптом чего-то посерьёзнее… Все зашумели, почти как раньше, когда люди ещё смеялись не со страхом, а с теплом. Впервые за долгое время телевизор не вызвал паники — только насмешку. В этом, пожалуй, и было настоящее облегчение: то, что смех, даже уставший и измученный, ещё звучал. — В таком случае я вас проверю, — сказал хозяин дома, вставая с места с тем самым выражением лица, которое обычно бывает у человека, привыкшего делать неприятные, но нужные вещи. Он уже взял фонарик и чистую салфетку, больше для приличия, чем для пользы. — Ну естественно, блять, — ворчливо отозвался высокий мужчина. — Гляди. Только в мозг не лезь, а то у меня там свои тараканы, кормлю их надеждами. Он задрал голову, откинув свои длинные волосы назад. Хозяин аккуратно подсветил фонариком ухо, всматриваясь в изгибы слухового канала. Немного пыли, чуть-чуть засохшей серы. Всё на месте. — Живой, — коротко констатировал хозяин. — Разочаровал, да? — фыркнул высокий. — А я надеялся, ты от меня отстанешь, если я окажусь гостем. — Станешь гостем — точно отстану, — ответил хозяин с тенью усмешки. Теперь он повернулся к Евгению. Тот, как обычно, молча смотрел в одну точку, будто обдумывал не ситуацию, а вечность. — Давай, Женя, — сказал он. — Не дергайся. Евгений послушно наклонил голову. Ухо было чистое, будто и правда обрабатывалось каждое утро. Но всё же — не идеально. На свету поблёскивала едва заметная сероватая плёнка. — Чист, — произнёс хозяин, и Евгений лишь коротко кивнул, будто ему не впервой. Следующей была девочка. Она уже сидела на подлокотнике дивана, подпрыгивая, словно ждала медицинского фокуса. — А вот и я! Проверяйте, доктор! — весело сказала она и подставила ухо. Хозяин медленно приблизился, стараясь не напугать. Он почувствовал запах конфет и карандашей. Маленькое ухо, немного грязноватое, как и ожидалось. И... Да, сера была. В меру. — Есть, — кивнул он. — Фу-у-у, сера! — она фыркнула, но улыбалась. — Зато я не гость! Вдова сидела неподалёку, немного настороженная. Она по-прежнему выглядела усталой, но в её лице было больше жизни, чем в первые дни. — Ваш черёд, — тихо сказал хозяин. Она слегка повернулась, открыв шею, и убрала волосы. Хозяин, стараясь быть как можно деликатнее, осветил внутреннюю часть уха. Сначала ничего не увидел — она, по-видимому, тоже следила за гигиеной — но затем заметил тёмную крошку в глубине канала. — Человеческая, — сказал он, отступая. — Жаль, — шепнула вдова с какой-то ироничной усталостью. Наконец подошёл черёд гадалки. Она уже стояла, словно знала, что и как произойдёт. В её взгляде не было страха, только раздражение. — Я давно говорила, что эта наука — профанация, — процедила она. — Не мешайте и покажите ухо, — спокойно сказал хозяин. Она чуть склонилась. Её ухо было сухим, но не идеально чистым. Внизу виднелось пятнышко чего-то, похожего на засохшую серу. — Сойдёт, — коротко заключил он. Гадалка что-то пробормотала о звёздах и лунных циклах, но никто не слушал. Все облегчённо выдохнули — даже если кто-то всё ещё сомневался, по крайней мере, повод для паники был временно отложен. — Ну всё? Мы гости? — хмыкнул высокий мужчина. — Ну вот и хуй с этим. Живём дальше. Или, как говорится, пытаемся. Хозяин дома, взяв в руки ружьё и убедившись, что оно заряжено, сдержанно кивнул: — Тогда я пойду проверять того хирурга и девушку. — Удачи с этим, — отозвался высокий мужчина, не меняя положения на диване. — Надеюсь, тебя не прибьют. Хозяин, поправляя ремень ружья на плече, ответил спокойно, почти холодно: — Ружьё-то у меня, а не у них. Бояться мне нечего. Евгений, который всё это время сидел в углу, молча вслушиваясь в разговор, слегка повернулся в сторону хозяина и произнёс: — А может, мы будем рядом? Если что... Хозяин посмотрел на него. На долю секунды во взгляде мелькнула колеблющаяся мысль, возможно, сомнение, но оно быстро сменилось пониманием, что предосторожности не бывает лишней. Он кивнул: — Хорошо. Без лишних слов троица направилась по коридору. Дом был напряжённо тих. Каждое поскрипывание пола под ногами казалось слишком громким. Лампы на потолке моргали, как будто и они устали от всего этого. Сначала они подошли к двери кабинета. Там, по идее, и должен был находиться хирург. Хозяин осторожно открыл дверь, придерживая оружие так, чтобы его можно было моментально направить в сторону потенциальной угрозы. В кабинете, сидя в старом кресле у письменного стола, врач читал какую-то затрепанную медицинскую книгу. Его пальцы спокойно перелистывали страницы, и он, казалось, совершенно не был удивлён визиту. — Проверка? — сам произнёс он, не поднимая глаз. — Я ждал, что рано или поздно это случится. — Встаньте. Придётся пройтись по всем признакам, — сказал хозяин, подходя ближе, но не ослабляя хватки на ружье. Сначала проверили глаза. Хозяин осторожно приблизился с фонариком. Осветив лицо хирурга, они убедились: оба глаза были на месте, зрачки реагировали на свет... хотя левый глаз, как он и говорил, действительно был необычным — поликория. Два зрачка. Это было тревожным, но скорее физиологическим уродством, чем признаком гостя. — Всю жизнь с этим, — пояснил хирург, заметив недоумение. — Документы покажу, если хотите. Затем — зубы. Хозяин приказал открыть рот. Старик, не сопротивляясь, приоткрыл его. Зубы были в идеальном состоянии — белые, но абсолютно человеческие. По его зловам, он когда-то провел своему хорошему другу операцию, а тот, в качестве благодарности, подлечил его зубы. Звучало правдоподобно. Следующим шагом стали подмышки. Это была самая неловкая часть. Хирург молча расстегнул халат и приподнял рубашку. Всё выглядело... нормально. Волосы, пот — ничего подозрительного. После — ногти. На ногтях были трещинки, следы долгого контакта с перчатками и дезинфекцией, ногти были обгрызены и неровны, но опять же — ничего инородного. Затем — уши. Евгений взял фонарик и, осторожно наклонившись, осветил один, затем другой слуховой канал. Сера присутствовала. — Ну, и контрольный выстрел, — буркнул высокий мужчина, доставая полароид, что они захватили по пути. Он сфотографировал лицо врача. Через минуту из щели камеры вышел снимок. Трое наклонились над ним. На фото — усталое, немного мрачное лицо пожилого человека. Всё было на месте. Лицо не расплывалось, черты не терялись. — Ну что, гость из поликлиники оказался человеком, — усмехнулся высокий. — Значит, всё в порядке, — подвёл итог хозяин. — Пошли, теперь — к девушке. И тоже всё по списку. Они шагали по узкому коридору молча. Деревянный пол поскрипывал под ногами, воздух был затхлым, и даже сквозняки будто затаили дыхание, чувствуя, что грядёт что-то нехорошее. Хозяин дома шагал первым, держа ружьё чуть опущенным, но всё ещё настороженно. За ним шёл Евгений с ровным, но напряжённым лицом, а замыкал цепочку высокий мужчина, по привычке всё комментируя вполголоса, будто бы это помогало ему сохранять самообладание. Они остановились у кладовки. Хозяин медленно приоткрыл дверь. Девушка сидела на полу, поджав ноги. Свет из коридора залил комнату, и она вздрогнула, прикрыв глаза от неожиданной яркости. На ней всё та же синяя футболка, мятая и грязная от пыли, а босые ноги были покрыты мелкими царапинами. — Мы проведём проверку, — сказал хозяин, не задавая вопросов. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Хорошо... конечно, — пробормотала она, вставая. В голосе звучала растерянность. — Я понимаю... такие времена... Проверку начали с зубов. Девушка, немного дрожа, открыла рот. — Слишком... — начал высокий мужчина, наклонившись ближе. — Слишком идеально. — Что? — она сделала шаг назад, испуганно глядя на них. — Я… я вроде как ходила к стоматологу... ну... правда, не помню когда... может, год назад? Или два?.. Хозяин и высокий мужчина переглянулись. Настороженность мгновенно выросла. — Ладно. Показывай руки, — потребовал хозяин. Девушка вытянула руки вперёд. Евгений поднёс фонарик ближе, чтобы рассмотреть. Под ногтями — грязь. Мелкая, тёмная, въевшаяся в кожу. Неестественная. Никаких следов недавней деятельности, никаких логичных объяснений. — Но... — она заморгала, явно сбитая с толку. — Я же… Я точно не копалась ни в чём… Я с дороги… Я просто… — она сглотнула, её глаза метались от одного к другому. — Я же просто искала убежище… — Так вот эта хуйня мне уже не нравится, — процедил высокий мужчина, отступая на шаг и сжимая кулаки. Евгений взглянул на девушку. В её лице не было ни тени коварства. Только паника, страх и полное, абсолютное непонимание. — Давайте не делать поспешных выводов, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Проверим глаза. Девушка, не говоря ни слова, подняла взгляд. Свет фонаря осветил её лицо. Зрачки были расширены, почти не реагировали на свет, но главное — склеры глаз были покрасневшими. Не от усталости, не от слёз, а будто воспалёнными. Это было… неправильно. Тревожно. — Я... — прошептала она. — Что со мной?.. Что происходит?.. Я не понимаю… Она прикрыла лицо руками и села обратно на ящик, сгорбившись. Плечи дрожали. Она больше не говорила — только всхлипывала, как будто рушился не только её день, но и сама личность. Трое мужчин стояли молча. Тяжёлое молчание висело в воздухе, давя, словно потолок вот-вот рухнет. Евгений перевёл взгляд на хозяина. Тот медленно покачал головой, но ничего не сказал. Высокий мужчина только прошипел: — Вот дерьмо. Ситуация перестала быть простой. Она сидела на полу в углу, поджав босые ноги и нервно теребя край своей синей футболки, как будто это был единственный якорь, удерживающий её в реальности. Свет из коридора мягко ложился на её лицо, делая тень от бахромы на её лбу ещё гуще. Её взгляд был затравленным, и в нём отражалось что-то неуловимо детское, потерянное. Она говорила тихо, почти шёпотом — как будто боялась, что её голос потревожит нечто незримое в этой пыльной кладовке. — Я почти ничего не помню… — начала она, едва слышно. — Почти всё как в тумане. Лица, улицы, какие-то моменты… они всплывают и тут же исчезают. Но есть вещи, которые я точно помню. Например… я раньше работала кассиром. В небольшом магазине возле вокзала. — Она на секунду посмотрела на Евгения, как будто ища в его лице понимание. — Меня уволили. Не потому, что я плохо работала. Просто… мои коллеги боялись меня. Моего… внешнего вида. Она опустила голову, плечи дрогнули. — Мне всегда говорили, что я странная. Что у меня "не те" глаза, "не то" выражение лица. Один парень вообще сказал, что у меня взгляд, как у манекена. — она нервно усмехнулась. — И вот я думаю… достаточно ли просто быть "не такой", чтобы тебя выбросили, как мусор? Просто потому что ты… ты. Она затихла. Пауза длилась, будто вечность. Потом она продолжила, уже дрожащим голосом: — В мой дом ворвались. Люди. Или… я не знаю кто. Они… как будто были знакомы, но не такие. Что-то в них было неправильное. Я… не смогла спасти соседку. — она сглотнула, в глазах заиграли слёзы. — Я видела как она лежала без сознанияв другой комнате, но… замерла. Мне стало страшно. Я… Слушала. Боялась дышать. Тишина. Даже сквозняк не осмеливался пошевелить паутину в углу. — Потом… двое мужчин. Я не знаю кто они. Они были внутри, осматривали квартиру. Один открыл холодильник. Он просто… пошёл к нему, будто к себе домой. И в тот момент… я не знаю, что на меня нашло, я выскользнула, выбежала, босиком, без вещей… и вот… Она развела руками, как бы говоря: вот куда меня занесло. Но атмосфера в помещении оставалась холодной. Взгляд высокого мужчины был ледяным. — Блять, не верю я ей! — выдохнул он с досадой, будто плевал в сторону невидимого врага. Евгений молчал. Его тёмные глаза не отрывались от девушки, и хотя лицо оставалось невозмутимым, что-то в его взгляде говорило о внутреннем сомнении. — Не знаю, — наконец произнёс он. — Может, она и правда не враг. Но, если честно… я не могу быть уверен. Никто из нас не может. Мы не знаем, как работают эти твари. Что у них в голове. Что они помнят, что забывают. Они могли использовать её. Или она — одна из них. Хозяин дома всё ещё держал ружьё в руках. Его взгляд был задумчивым, но тяжёлым. — Давайте так, — предложил Евгений. — Запрем её здесь. Не навсегда. Просто на время. Пока не решим. — Ты ебанутый? — возмутился высокий мужчина, будто его ударили по лицу. — Запереть? Тут? Её? Чтобы она, если что, потом в спину кому-то вцепилась? Или перегрызла горло? Спасибо, блядь, Женька, но я не согласен! В помещении повисло напряжение. Девушка съёжилась, словно услышав приговор. Комната, казалось, стала меньше. Стены придвинулись ближе. Воздух стал плотнее. Никто не знал, кем она была. Но каждый ощущал: ошибка здесь — слишком дорогая роскошь. — Может быть… — вдруг произнёс Евгений, и в его голосе не было уверенности, но была тень серьёзной, мучительной мысли. — Может быть, некоторые люди не осознают, что они… гости? Слова повисли в воздухе. Простые, короткие, но сказанные с таким хрупким сомнением, что тишина в кладовой сделалась звенящей. Хозяин дома, державший ружьё наготове, едва заметно скосил взгляд в его сторону. Высокий мужчина, который только что рвал воздух возмущением, замер с полуоткрытым ртом, словно что-то в этой фразе перекроило ему мысль на полпути. Девушка вскинула на Евгения взгляд. Лицо её было измучено, как у человека, который, возможно, всю свою жизнь пытался не быть лишним в чьей-то чужой истории. Она шевельнула губами, но ничего не сказала. Лишь глаза наполнились страхом — но и какой-то странной, обречённой надеждой. — В смысле? — проронил хозяин, напряжённо. — Как это — не осознают? — Ну… — Евгений медленно отступил к стене, будто ему самому стало не по себе от собственной мысли, — если эти… существа… могут копировать внешность, повадки, голос, почему не память? Неосознанно. Может, они в какой-то момент теряют различие между собой и человеком. Может, живут как обычные. Верят, что они настоящие. Пока не проявится что-то... чужое. Пока кто-то не начнёт смотреть слишком пристально. Высокий мужчина усмехнулся, но смех его был натянутым, как плохо заклеенная рана. — То есть ты хочешь сказать, что, возможно, мы живём рядом с "гостем", который сам искренне считает себя человеком? Ну охуенно, спасибо. А может, и я тогда гость, а? Евгений пожал плечами. — Не знаю. Я просто... думаю. Слишком уж много странного мы видели. Слишком многое не складывается. Некоторые и правда кажутся... сломанными. Не по злобе. Не специально. А просто потому что у них что-то отсутствует. Или наоборот — есть лишнее. Наступила долгая пауза. Тяжёлая. Не потому что никто не хотел говорить — а потому что каждый вдруг понял, что в этой мысли было что-то пугающе возможное. Не каждый монстр знает, что он монстр. Не каждый зверь рычит. Иногда он сидит рядом. И думает, что поёт. — Если ты прав, — тихо сказал хозяин, — это только усложняет всё. — Это делает всё невозможным, — отрезал высокий. — Потому что тогда ты больше не знаешь, кого обвинить. Ни один тест не покажет тебе душу. И они снова замолчали. В кладовке стало душно. Где-то в стене зашуршала мышь или что-то похожее. А девушка, словно сжавшись, глядела в пол. И в эту минуту даже она не могла сказать, кем была. — Ты говнюк, Женя, — рявкнул высокий мужчина, резко развернувшись к нему, словно только сейчас по-настоящему осознал сказанное. — Теперь я сам сомневаюсь! В голосе его не было привычной грубоватой бравады. В этот раз — раздражение, да, но с привкусом страха. Не гнева, не злости, а именно страха, который изнутри разъедает уверенность, как ржавчина — сталь. Он прошёлся по кладовке туда-сюда, широкими шагами, как зверь в клетке, потом остановился, ткнул пальцем в Евгения. — Вот на хера ты это сказал, а? Зачем вообще вслух такое произносить? Теперь жрать спокойно не смогу, спать — тем более! Посмотрю на кого — и уже думаю, блядь, а может, он сам не в курсе, что не человек? А может, и я, мать его, тоже не в курсе?! Евгений стоял, прижавшись спиной к стене, руки в карманах. Его лицо, как всегда, не выражало почти ничего — но всё же в глазах, чуть приглушённых усталостью, проскользнула тень сочувствия. Он не хотел этого. Не хотел сеять сомнение. Он просто… пытался понять. Вслух. — Прости, — произнёс он негромко. — Я не для того. Просто подумал. — Ну вот и не думай! — отрезал высокий. — Хватит! Мы и так, блядь, тут с ума сходим — каждый день новая хуйня! Каждый день кто-то либо умирает, либо оказывается не тем, кем был! И ты мне тут с философией, да ещё такой! Хочешь, чтоб я всех по очереди начал на зуб пробовать?! — Никто не просит тебя... — начал было Женя, но мужчина лишь махнул рукой, перебивая. — Всё. Хватит. Я пойду проветрюсь. Пока совсем себе мозги не выжег. Он вышел, хлопнув плечом по косяку, и тяжёлые шаги затихли в коридоре. В кладовке снова стало тихо, только девочка, стоявшая у двери гостиной, посмотрела на Евгения с каким-то странным выражением. Хозяин дома молча стоял у двери кладовой, словно взвешивая на весах не просто чужую судьбу — свою собственную. Его пальцы сомкнулись на холодной бронзовой ручке, и на секунду он замер. Девушка за дверью всё ещё всхлипывала — приглушённо, почти беззвучно, словно боялась, что слишком громкая эмоция спровоцирует что-то худшее. Или кого-то. — Мне надо обдумать, — тихо сказал он, больше себе, чем остальным. Потом, с мягким, но глухим щелчком, провернул ключ в замке. Один щелчок. Второй. И замер. Будто сомневался в своём праве. В своей человечности. Он не стал задерживаться. Просто развернулся и пошёл прочь, медленно, с усталой небрежностью в походке. Ни слова, ни взгляда, ни попытки утешить — просто удаляющийся силуэт, растворяющийся в сумерках коридора. Где-то там, за углом, была его спальня. Убежище. Или тюрьма. Как посмотреть. Евгений всё это время стоял молча, чуть в стороне. Его тень дрожала на стене, длинная и тонкая, как будто сама нервничала. Он провёл взглядом вслед хозяину — без осуждения, без надежды. Просто — взглядом. Его лицо было всё тем же — бесстрастным, сдержанным, будто вырезанным из камня. Но в глазах — тихий, вязкий выдох. Он сам вздохнул, почти неслышно. Тяжело. Как будто этот день уже отнял у него больше, чем он был готов отдать. Он остался один в коридоре, освещённом тусклой, дрожащей лампой, будто и она сомневалась — стоит ли продолжать светить в этом доме. Стены отбрасывали неестественные, угловатые тени, и даже собственное отражение в тёмном стекле окна выглядело чужим. Он смотрел в эту черноту, в себя — как в бездонную лужу после дождя. Он стоял, чуть сутулившись, руки сжаты в тонких пальтообразных складках рукавов, будто ему всё ещё было холодно. Внутри, конечно, было именно так. Холод рос из груди, как лёд, цепляясь за рёбра и растекаясь по спине. Никакой огонь не прогонит это ощущение. Он медленно опустил взгляд на пол, где ещё минуту назад стояли двое — высокий мужчина и хозяин дома. Остались лишь следы от ботинок и лёгкий запах пыли. Казалось, даже воздух стал тяжелее. — Опять я всё порчу, — сказал он вслух, не громко, но с той ясной, бесповоротной твердостью, которую обычно прячут глубоко в себе. Слова прозвучали без драматизма, сухо, почти устало. Как будто не в первый раз он выносит себе приговор. Он не ожидал, что кто-то услышит. И даже не хотел. Это была исповедь стенам, коридору, тишине. Себе. Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него всё: холод, равнодушие, маску, которую носил уже слишком долго. Но она осталась. Та же бледность, те же глаза, в которых не отражались эмоции. Лишь лёгкая дрожь пальцев — предательская, но настоящая. Вдали послышался чей-то кашель, где-то хлопнула дверь, возможно, на сквозняке. А Евгений всё стоял и смотрел в пустоту, и только теперь понял: даже когда он говорит вслух, будто бы его никто не слышит. И, может, не должен. — Хватит говорить глупости. Ничего ты не портишь, — раздался спокойный голос. Евгений вздрогнул — не от неожиданности, а от того, с какой мягкостью в нём прозвучала уверенность. Он медленно обернулся и увидел, как из полумрака гостиной вышла вдова. Всё та же, чуть сутулая, в чёрной вязаной кофте, с уставшими глазами, в которых теперь мерцало что-то вроде доброй твёрдости. Волосы, неаккуратно убранные назад, чуть растрепались, на лице — следы недавней дремы или слёз. Но стояла она уверенно, как человек, который прошёл по краю, но не свалился. — Сомневаюсь, что меня это успокоит, — хрипло ответил Евгений, не глядя ей в глаза. Он будто чувствовал стыд за то, что снова оказался на краю собственного бессилия. Раньше он знал, как с этим жить — в одиночестве. Но теперь рядом были люди. И это делало всё только хуже. — А и не должна я тебя успокаивать, — вздохнула она и приблизилась на пару шагов. — Успокаивать — это как заклеить трещину скотчем. Всё равно внутри гниёт. Но я тебе скажу то, что вижу сама. Слушай или нет — твоё дело. Евгений мельком взглянул на неё. Она стояла, скрестив руки, уставшая, но не сломленная. От её вида веяло тем, что не выскажешь словами. Боль, принятая как часть быта. Смерть, с которой сжились. Потери, зашитые грубыми нитками повседневности. Он понял, что она не просто жалеет его. Она говорит, потому что понимает. — Ты ничего не портишь. Просто не умеешь видеть, когда становишься важным. Или нужным. Или когда твои слова — единственное, что не даёт кому-то провалиться. Ты будто идёшь рядом, но не замечаешь, что светишь. Холодный, тусклый, да. Но свет. Она сделала паузу, словно сама удивившись сказанному. Потом пожала плечами, опустив взгляд. — Я бы не вышла из ванной, если бы не ты. Я бы, может, уже с ума сошла. А девочка? Ты видел, как она к тебе тянется? Это ведь не просто так. Дети не ошибаются. Евгений сжал губы, нахмурился. Всё это звучало слишком... не к месту. Не вовремя. Не о нём. Он не чувствовал себя таким, каким она его описывала. Всё, что он видел — это череда ошибок, отстранённость, холод и странное ощущение, что он не на своём месте. Что каждый шаг делает хуже. Но он не ответил. Лишь кивнул еле заметно, не для неё — для себя. А потом прошептал: — Спасибо. Вдова посмотрела на него долго, почти исподтишка, с лёгким укором и теплотой. А потом повернулась обратно в сторону гостиной: — Пойдём. Ты нужен. Хоть и не признаёшь этого.