"Подвал"

Евгений чувствовал, как мысль, будто бы не до конца оформленная, сверлит его изнутри, тревожит, как заноза под кожей. Он стоял в коридоре, глядя на дверь комнаты хозяина дома, и колебался. Затем, будто что-то подтолкнуло его, он постучал. — Открыто, — отозвался приглушённый голос изнутри. Он толкнул дверь. Та легко поддалась, и Евгений вошёл. Комната была тускло освещена. Из окна, завешанного плотной тканью, пробивался только один тусклый луч света, выхватывая в полумраке фигуру хозяина дома. Он лежал на кровати, с банкой дешёвого пива в руке. Его взгляд был пуст и уставший, как будто он видел слишком многое, слишком быстро. — Что-то хотел? — спросил он без лишних эмоций, не отрывая взгляда от стены. — Да. — Евгений прошёл ближе, но остановился, сохранив уважительную дистанцию. — Ночью приходил тот... маньяк. Ну, о котором говорили по телевизору. Это был он? Хозяин повернул голову, нахмурился, поставил банку на подоконник. — Да. Приходил. Про похороны спрашивал. После того, как мы пожарного похоронили. Говорил с той своей мерзкой ухмылкой. Словно знал больше, чем говорит. — Значит… он следит за нами? Молчание повисло в комнате. Лёгкое, тягучее. Хозяин наконец потянулся к пиву, отпил и тяжело вздохнул. — Думаешь, я знаю, зачем он приходит? — произнёс он устало. — У таких, как он, причин может быть тысяча. Может, просто играет. Может, на что-то надеется. Очевидное одно — он вообще не человек. — Я спросил, потому что… кассирша сказала странную вещь, — сказал Евгений, опустив глаза. — Она сказала: «Никогда не говорите, что вы один». Словно повторила то, что слышали по телевизору. Словно это было не просто предостережение. А правило. Закон. Предупреждение. Хозяин замолчал. Глаза его сузились. — Значит, и она это знает… — пробормотал он почти себе под нос. — Получается, это не просто слухи? — переспросил Женя. — Это правда? — Кто знает. Может, тот… он… действительно приходит за теми, кто остаётся один. Кто теряет опору. Веру. Кровь. Разум. И неважно, кто это — маньяк, гость или нечто третье. Всё равно… нечто жуткое. — Но мы ведь не одни, — сказал Евгений, и в голосе его прозвучала искра надежды. Хозяин медленно кивнул. — Пока что — нет. — Он снова сделал глоток и отвернулся к окну. — Пока к нам не приходят из КЧС слишком часто. Пока не происходит что-то ещё хуже. Но ты сам видишь, Женёк… Нас становится всё меньше. На несколько секунд в комнате повисла звенящая тишина. И только глухое урчание холодильника где-то на кухне напоминало, что дом всё ещё живёт. — Мы держимся. Но сколько продержимся — это уже другой вопрос, — хрипло добавил хозяин. Евгений молча кивнул, чувствуя, как по телу прокатывается холод. Его не пугали слова. Пугало другое — ощущение того, что всё сказанное сейчас было правдой. — Да и как ты сам заметил… — заговорил хозяин, всё так же глядя в окно, будто изредка надеясь увидеть там нечто иное, нежели обугленные улицы и выжженные стены. — К нам всё меньше людей приходит. Всё реже кто-то стучит, просит убежища… Как будто весь мир уже либо мёртв, либо им стал страшно плевать. — Заметил, — отозвался Евгений тихо, стоя в дверях и чуть ссутулившись, будто под тяжестью мысли. — И ведь мы никак не сможем противостоять КЧС, — продолжил хозяин с горькой усмешкой. — У них ружьё в руках, и не одно. Ещё и числом берут. Они приходят с приказом, с бумажками, с лицами, на которых нет ни капли сомнения. Кто мы против них, Женёк? Кучка уставших, голодных людей с лопатой, поломанным радио и сквозняками вместо надежды. На этих словах Евгений будто отдалился от происходящего. Он отвёл взгляд и медленно, машинально опустил руку к своему карману. К тому самому, где хранился аккуратно сложенный рисунок девочки. Он почувствовал уголок бумаги сквозь ткань — почти невесомое напоминание о том, ради чего ещё стоило держаться. Он вытащил рисунок и развернул. Наивные линии, чуть дрожащие, как будто нарисованы с волнением, изображали его самого — и высокого мужчину рядом. У них были черточки вместо бровей, круги вместо глаз, и яркие цвета. Вокруг — дом, солнце, и даже сама девочка, улыбающаяся, словно в этом мире можно было жить. Он смотрел на этот клочок бумаги, как на карту к другому будущему, пусть и выдуманному. И от этого образа, от этой беззащитной детской веры, ему стало страшно. По-настоящему страшно. Ведь если эта девочка исчезнет… если её уведут, заберут, сожгут солнцем или прирежет тот безумный ублюдок, который бродит по улицам — тогда что останется? Холод прокатился по его телу, будто змея, и осел в пальцах. Он сжал кулак. Аж онемели руки, словно кровь в них замёрзла. Словно сам воздух в доме стал чуть тяжелее, гуще, злее. — Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно, не сводя взгляда с рисунка. — Если с ней что-то случится… Он не договорил. Но не нужно было. Хозяин дома всё понял. Лицо у него стало жёстче, губы поджались. Он снова взял банку с подоконника, но не пил, просто держал в руке, как будто и сам нуждался в чём-то, что напомнило бы о живом. И тогда они просто сидели. Один — с банкой, другой — с детским рисунком. Двое взрослых мужчин в мёртвом месте, где вера оставалась только на тонком листке бумаги, размазанной краской и искренней рукой ребёнка. — Единственное, что нам остаётся, — произнёс Евгений с усталой твёрдостью в голосе, всё ещё глядя на рисунок, будто в нём действительно хранился смысл, — это продолжать верить в лучшее. Слова повисли в воздухе, впитались в стены, потемневшие от времени и дыма, осели где-то под потолком, словно пыль, от которой всё равно не спрятаться. — Тяжело, конечно, — добавил он уже тише, будто говорил больше себе, чем кому-то ещё. — Но есть ли у нас иные варианты? Он медленно опустил руки и снова сложил рисунок, почти с благоговением, будто это был не просто детский набросок, а какой-то старинный, выцветший амулет от страха. Убрал обратно в карман и поверх ткани сжал пальцами, как будто это должно было согреть. Хотя бы немного. Хотя бы изнутри. Хозяин дома не сразу ответил. Он задумчиво смотрел в пустоту, в невидимую точку перед собой, в которую сейчас, казалось, стекалась вся его жизнь — с выжженными глазами, с одиночеством и ружьём, запахом гари и чужой крови. Он усмехнулся слабо, почти с насмешкой над самим собой. — Вариантов у нас — как у пассажиров тонущей лодки, — сказал он. — Либо сидим и надеемся, что течение вынесет, либо ныряем вглубь, зная, что можем не всплыть. — Тогда остаётся плыть. Медленно, изо всех сил, с упрямством, — Евгений сел на подоконник, будто силы покинули его на мгновение. — За неё, — добавил он. — За тех, кто ещё остался. — За тех, кто ещё жив, — повторил хозяин. — И за тех, кто нам верит. Немного помолчали. Где-то в гостиной скрипнули половицы. Возможно, кто-то проснулся. Возможно, кто-то ворочался во сне, вздрагивал от кошмаров. Дом жил, шевелился, дышал. Ещё дышал. И в этой тяжёлой тишине, в усталых взглядах, в том, как сжата была рука Евгения в кармане, в еле заметной дрожи пальцев, в этих скудных словах — жила надежда. Больная, потрёпанная, с перебинтованными крыльями, но всё ещё живая. Жара, как гигантский зверь, разлеглась на крыше дома, в стенах, в воздухе. Вся улица будто задохнулась от зноя, и если бы не плотные занавески, окна могли бы стать смертным приговором — таким пеклом сочилось сквозь них солнце. Воздух внутри был вязким, стоячим, будто горячий суп, который забыли снять с плиты. Никто не рисковал лишний раз вставать или говорить — от одного только вздоха начинал выступать пот. Каждый справлялся как мог. Девочка раскладывала карточки на полу, хотя сама уже клевала носом, рисуя новые правила для выдуманной игры. Гадалка сидела в своём углу и тихо перебирала какие-то сухие травы, будто надеялась, что это охладит хотя бы разум. Вдова молча штопала старую кофту — не потому что нужно было, а чтобы руки чем-то были заняты. Евгений сидел, плотно укутанный в своё пальто, как всегда, хоть от одного его вида всем становилось ещё жарче. И тогда, нарушая вязкую тишину, высокий мужчина, развалившись в кресле, пробурчал: — Слушайте, хирург... Раз уж среди нас появился врач, может скажете, какая может быть причина, почему Женёк вечно мёрзнет? Он даже не повернулся к Евгению, просто уставился в потолок, будто говорил в пустоту, лениво, скорее от скуки, чем от заботы. А может, и не совсем — просто скрывал беспокойство за обычным своим тоном. — Мне не могли диагноз поставить тысячи врачей, — спокойно отозвался Евгений, не поднимая глаз. — Сомневаюсь, что и сейчас что-то выйдет. Его голос, как всегда, был ровным, почти отрешённым, будто всё, что касалось его самого, не заслуживало лишнего внимания. — Да тихо ты, — махнул рукой высокий мужчина. — Вдруг у человека дар. Хирург, сидящий у стены с чашкой воды, медленно повернул голову, не спеша. Его глаза, с двумя зрачками на левом, блеснули странным, почти исследовательским интересом. Он кивнул, будто ему действительно стало любопытно. — Постоянный озноб при отсутствии внешней причины может быть следствием нарушений в работе гипоталамуса, — начал он задумчиво. — Или проблем с кровообращением. Либо это нервное. Некоторые люди ощущают холод из-за травм или расстройств восприятия. Такое бывает... особенно после шока или длительного стресса. Он замолчал, уставившись на Евгения. Тот даже не моргнул — только скрестил руки и вжал плечи чуть сильнее, будто холод стал ещё сильнее только от того, что его описали. — А может, — продолжил хирург, чуть прищурившись, — это что-то куда глубже. То, что вообще не лечится. Что-то, что сидит в человеке, как плесень в стенах. Ты сам как думаешь? — Думаю, я просто устал, — спокойно ответил Евгений. Он отвернулся к занавешенному окну. Вроде бы ветер пошевелил край ткани — но нет, показалось. — Странный ты, Женёк, — пробурчал высокий мужчина. — Но, видимо, нормальные сюда бы и не пришли. — В какой раз ты меня странным уже называешь? — спокойно, почти лениво, произнёс Евгений, не поворачивая головы. Его голос прозвучал глухо, словно доносился из глубины колодца — ровный, без упрёка, но с каким-то лёгким, еле ощутимым оттенком тоски. Высокий мужчина оторвался от стенки, на которую только что облокачивался, и вытянул ноги. Щёлкнул костяшками пальцев, как делал это всегда перед тем, как собрался что-то сказать в свою защиту или просто из вредности. — Да чёрт его знает, — сказал он, усмехнувшись. — Много раз, наверно. Я ж не считал. Но в хорошем смысле, ты же понял. Вроде. Он почесал висок и уставился в пол, точно пытаясь вспомнить, когда впервые произнёс это слово в адрес Жени. Может, тогда, когда тот впервые зашёл в дом, кутанный в своё пальто, будто за стенами дома была арктическая буря. — А мне кажется, что Женя милая ящерица, — внезапно сказала девочка, с серьёзным видом глядя на Евгения. Мужчины, сидевшие в комнате, словно одновременно вынырнули из своих мыслей. Высокий мужчина громко фыркнул и покосился на неё, покачивая ногой. — Сомневаюсь, что это звучит как комплимент, — пробурчал он. — Милая ящерица... Прямо как «добрый таракан» или «ласковый питон». Эй, Женёк, как тебе такое звание? Евгений молчал. Он не сразу даже поднял голову. Просто моргнул — медленно, как будто его глаза задержались в каком-то другом мире. Пальцы его лежали на коленях, сцепленные в замок, и только по лёгкому дрожанию в них можно было заметить: он не пропустил слов девочки мимо ушей. Это было не впервые. Ещё в детстве его называли «ящером» — шептали за спиной, показывали пальцами, кто-то даже со смехом спрашивал, не может ли он бегать по стенам. Всё дело было в его зрачках — узких, вытянутых вертикально, точно прорези, неспособные полностью раскрыться даже при тусклом свете. Добавьте к этому вечное теплоотторжение и привычку одеваться, будто он собрался в тундру, — и образ складывался сам собой. Но сейчас... Сейчас это прозвучало иначе. Он поднял взгляд. Девочка смотрела на него не с насмешкой и даже не с любопытством, а с восхищением — настоящим, детским, наивным и потому особенно сильным. Как смотрят на героя в старом фильме, который идёт сквозь пламя и не оглядывается. — Нет! — воскликнула она, чуть обиженно на замечание высокого мужчины. — Он как супергерой! Высокий открыл рот, будто собирался что-то сказать, но замер. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом потолочных досок и еле слышным жужжанием старого вентилятора. Евгений не улыбнулся. Но на мгновение его губы дрогнули. Не в попытке изобразить радость — скорее в лёгком внутреннем удивлении. Что-то в её голосе — в этой искренности, в простоте, в том, как она сидела, размахивая ножкой в носке с зайцем, — пробилось сквозь глухую скорлупу его изоляции. — Супергерой? — тихо переспросил он, почти себе под нос. — Угу! Только ты не в плаще, а в пальто! И у тебя есть маска — ну, то есть лицо. Как будто оно всегда спокойное. Даже когда страшно! А ещё ты... холодный. Значит, не боишься жара, а он теперь страшный. Вот! Она говорила с той же уверенностью, с какой могла бы утверждать, что сахар сладкий или небо голубое. Не как теория — как аксиома. Это был её взгляд на мир. И в этом мире Женя был супергероем. Высокий мужчина со смешком покачал головой. — Ну, раз уж пошло такое дело, придётся тебе теперь спасать мир, ящерица в пальто, — сказал он, откинувшись назад. А Евгений, всё ещё глядя на девочку, медленно кивнул. В глубине души, среди льда и отрешённости, где-то там, в месте, где живут последние тёплые искры, он вдруг почувствовал: ему это было важно. Пусть и не признается в этом никогда. — К слову… — подала голос гадалка, которая до этого молчаливо расчесывала свои спутанные волосы расческой, которую, казалось, уже пора было хоронить, — хотите узнать своих тотемных животных? Голос её был тихий, с металлическими нотками, словно она одновременно пела и нашёптывала. Слова повисли в комнате, натянув воздух, будто тонкую леску. Высокий мужчина, не успев вдохнуть для очередной реплики, уставился на неё с приподнятой бровью. — Ну всё, понеслась опять мракобесия волна… — начал он, но гадалка уже не слушала. Она встала, накинула свою тонкую пелерину поверх пижамы — с виду полупрозрачную тряпицу, которая развевалась так, словно ветер знал, как именно должно выглядеть пророчество. Её глаза, казалось, стали глубже, темнее, а улыбка — пугающе умиротворённой. — Ты, — она указала пальцем, длинным и костлявым, на высокого мужчину, — волк. Бродяга и воин. Всё в тебе — тоска по стае, которую ты ненавидишь любить. Ты защищаешь, но грызёшься. Ты идёшь вперёд, даже когда следов не осталось. Ты рвёшь цепи, но боишься быть один. Он насупился. — Ну охуенно. Только без воя под окнами ночью, ладно? Гадалка прошла чуть вбок, медленно, с театральной торжественностью, и остановилась напротив вдовы. — Ты — сова. — Голос стал мягче, даже с оттенком печали. — Мудрая, но уставшая. Ты видишь ночью, но не хочешь смотреть. Ты несёшь знание, но прячешь его глубже, чем боль. Ты потеряла гнездо, но перья остались. И крылья тоже. Вдова отвернулась, будто это было чересчур близко к истине. — Евгений… — теперь гадалка повернулась к нему. — А ты, мой милый, ящерица. Девочка была права. Существо, что живёт в тени, в трещинах между мирами. Ты холоден, но жив. Прячешься, но наблюдаешь. Тебя сложно поймать, потому что ты не в этом времени. Ты — знак выживания. Не из силы, а из упорства. Он едва заметно моргнул. Казалось, ему даже нечего было ответить. — А я? А я? — нетерпеливо подпрыгнула девочка, подбегая ближе. Гадалка улыбнулась и опустилась на колено, чтобы оказаться на одном уровне с ней. — Ты — белка. Весёлая, порывистая, лёгкая. Но ты не просто зверёк с орехом. В тебе энергия хаоса, спрятанного под маской игры. Ты умеешь прятать боль, а это не каждому взрослому под силу. Ты маленький свет среди вечера. — Я белка! — гордо подтвердила девочка, словно получила диплом. — У меня даже была одна. Мягкая, плюшевая! Гадалка выпрямилась и оглядела всех с едва заметной усталостью, как актриса после последней сцены. — Вот и всё, — заключила она. — Кто-то скажет, что это глупость. Кто-то — что истина. А я лишь зеркало. Показываю, что уже есть. Высокий мужчина проворчал что-то нечленораздельное, но, странным образом, никто не стал перебивать. Даже он. — Ну что, когда будешь выть под луну? — тихо спросил Евгений, опершись локтем о подлокотник дивана. В его голосе прозвучал тонкий сарказм, едва заметный, как сквозняк в запертой комнате. Лицо его осталось прежним — всё та же спокойная, будто мёртвая маска. Но в уголке губ пряталась тончайшая, почти неуловимая кривизна. Настоящая улыбка — нет, скорее её тень. Высокий мужчина повернул к нему голову с преувеличенно медленным выражением возмущения. Он прищурился, как будто от яркого света, и уставился на Евгения так, будто тот предложил ему переехать жить в дупло. — Очень, блядь, смешно, Женёк, — процедил он с нажимом. — Сейчас укушу за бочок, не проснёшься потом. Он говорил это без злобы. Скорее с той дружеской угрюмостью, что появляется у человека, чьи чувства спрятаны за бронированным стеклом и усилены напускной грубостью. В его голосе слышалась усталость, но не раздражение. Он, как и Евгений, умел выражать привязанность странным способом — шуткой на грани угрозы. — Только вожака не перепутай, — спокойно ответил Женя, не отводя взгляда. Голос его был всё так же бесцветен, будто он обсуждал температуру воздуха. — Не бойся, ты у нас скорее ящерка. Ползаешь по стенкам, в глаза не смотришь. Я бы тебя, может, и не съел, но поиграл бы лапой. — Грациозно. Почти комплимент. — Почти, — хмыкнул высокий, откидываясь в кресле. Он потянулся, зевнул и пробормотал: — Ладно, шутник. Иди к своим тёплым мыслям. Я тут повоюю мысленно с луной. Только не удивляйся, если утром проснёшься с шерстью на простынях. — Ага, особенно если луна из фольги и светит из радио, — добавил Евгений, отводя взгляд к окну, где, за занавесками, медленно тлела ночь. Молчание снова повисло между ними — не неловкое, а почти тёплое. В этом доме, полном страха, подозрений и людей на грани, тишина между двумя, кто позволял себе шутку, уже была признаком связи. Пусть и странной. Пусть и ломаной. По рации, стоящей на полке в гостиной и завещающей трещать чуть ли не круглосуточно, раздался очередной хрипловатый голос диктора — с напускной бодростью, тщательно поставленной дикцией и фальшивым энтузиазмом, который сразу же бросался в уши каждому, кто ещё умел слышать фальшь. — …И вновь мы благодарим наших героических работников КЧС, которые, не жалея себя, рискуя жизнями, сохраняют порядок и безопасность в каждом доме! Голос был мужской, уверенный, как голос сказочника, которому никто не верит. — Только благодаря их неустанному труду мы можем чувствовать себя в безопасности. Только их решимость отделяет нас от хаоса. Не забывайте — когда к вам стучится сотрудник КЧС, это не повод для страха, это символ надёжности. На фоне заиграла лёгкая, приподнимающая дух музыка — торжественная, как в старом документальном фильме. Кто-то фальшиво трубил в медные трубы. — КЧС — это честь. Это долг. Это жертва. Доверяйте им, и мы вместе победим! Высокий мужчина, сидевший на подоконнике с чашкой чего-то остывшего, громко фыркнул. — Честь, блядь. Придурки в бронежилетах с ружьями, которым похер, кого за собой тащить. Только бы отчёт сошёлся. — Опять льют, — тихо заметил Евгений, сидя в своём углу, со скрещёнными на груди руками. — И ведь кто-то слушает. Кто-то верит. — Пугает не то, что верят. А то, что не у всех есть выбор, — заметил хирург, заглянув в комнату с недопитым чаем в руке. — Если не веришь — подозреваемый. Если молчишь — подозреваемый. Если задаёшь вопросы… — Подозреваемый, — закончил за него высокий. — Ахуенная формула. И вот кто-то ещё удивляется, что все поехали крышей. Музыка в рации постепенно угасала, сменяясь новой волной слов: о героизме, об ответственности, о гражданском долге. Всё это звучало, как надгробие разуму. — Глуши это говно, — бросил высокий. — Или я сам его об стену… Но Евгений уже протянул руку и щёлкнул переключатель. Комната погрузилась в долгожданную тишину. Без речей. Без лозунгов. Без «доверяйте». — Хоть ненадолго стало тише, — выдохнул он. — А то слушать, как нас сдают и ещё спасибо за это просят, — невыносимо. Через несколько минут после того, как радио было выключено и остатки раздражения осели в воздухе, в гостиную вошёл хозяин дома. Его вид сразу привлёк внимание: он был мрачен, как грозовая туча, но сейчас — ещё хуже. В глазах застыла угроза молчаливого отчаяния, губы сжаты в тонкую линию, а шаги — тяжелы и глухи, будто он тащил на себе невидимый груз. — Чё такое? — первым отозвался высокий мужчина, лениво подняв голову с подлокотника дивана. — Не слышали? — хрипло бросил хозяин, окидывая комнату затравленным взглядом. — Конечно слышали, — пожал плечами высокий. — Опять эта хуйня с КЧС. Хорошо Женёк вырубил это говно, а то я бы с ума сошёл. — Я не об этом, — отрезал хозяин дома. Говорил он тихо, но голос его был твёрд, как ржавый гвоздь, вбитый в трухлявое дерево. — А о чём? — спросила вдова, отложив чашку и чуть выпрямившись. — Продукты, — выдохнул он. — Их больше почти нет. Никто не успел сразу что-то ответить. В комнате повисло вязкое молчание. — Пиздец, — наконец буркнул высокий мужчина, опуская голову. — Из-за жары? — осторожно спросил хирург. — Из-за всего, — пояснил хозяин. — Из-за солнца. Из-за гостей. Заводы не работают, поставки прекратились. Всё, что у нас есть — остатки из магазинов и домов. А в таких условиях это быстро заканчивается. Всё идёт к голяку. Быстрее, чем мы надеялись. — И что нам делать? — голос Евгения прозвучал ровно, почти отрешённо, но в нём сквозила тревога. Хозяин дома провёл рукой по лицу, будто стирая с себя усталость. Потом выдохнул, медленно, с нажимом, словно собираясь. — У меня есть идея. Но без вас я не справлюсь. — Уже похуй, говори! — рявкнул высокий мужчина и выпрямился, словно готов к бою. — Вы, наверное, замечали… — начал хозяин, и взгляд его на мгновение скользнул к полу, — …в коридоре у стены есть люк. Или, если по уму, — подпольная дверца. Её раньше завалили ковром, чтобы не мешала. Некоторые из присутствующих переглянулись, припоминая. — Она ведёт в старый подвал. Ещё с тех времён, когда тут хранили уголь и картошку, — продолжил хозяин. — Он глубокий, прохладный, и в нём можно кое-что сделать. Если протянуть туда электричество, повесить лампы и соорудить самодельную теплицу — сможем выращивать хоть что-то. Картошку. Лук. Свёклу. Что угодно. Всё, что даст корни и хоть какую-то сытость. — То есть… ты хочешь устроить ферму? Под домом? — переспросил высокий, чуть округлив глаза. — А у нас есть выбор? — резко бросил хозяин. — Или это, или ждать, пока сдохнем от голода. Мы не знаем, когда к нам в следующий раз кто-то придёт. А если и придёт — ещё не факт, что с добром. — Нужны семена, — заметил хирург. — Земля, лампы. Кабель. Всё это… где ты возьмёшь? — Часть у меня есть. Что-то с того времени осталось. Что-то придётся искать. Мы справимся. Но только если все вместе. На мгновение в гостиной снова повисла тишина. Только девочка, сидевшая у стены с карандашами в руках, прошептала: — Я умею сажать морковку. Мы с папой выращивали её на балконе… И в этот момент тишина, как будто, треснула. Идея, в своей безумной простоте, обрела вес. Надежду. Или хотя бы иллюзию выбора. — В таком случае хули сидим? Вставайте, — бросил высокий мужчина, хлопнув ладонью по колену и поднимаясь с дивана с характерным хрустом суставов. В голосе его звучал тот самый огонь, которого так не хватало в последние дни. — Делать, блядь, надо, а не киснуть, как огурцы в уксусе. Вдова молча кивнула, и уже через пару секунд направилась в коридор. Домашний телефон — старый, с облупившейся кнопкой вызова — стоял на узкой консоли рядом со стеной, почти теряясь в полумраке. Она сняла трубку с лёгким щелчком и начала набирать номер — один из немногих, что ещё могли сработать в этом мёртвом городе. — Я закажу семена и мешки с землёй. Ночью привезут. Пока ещё кое-где остались точки, что работают полулегально, — сказала она, прикрывая микрофон рукой. — Деньги у меня ещё есть. От мужа остались. — Вот это по-нашему, — одобрительно сказал высокий, уже закатывая рукава. — Я помогу с проводкой, — произнёс Евгений. Его голос был спокоен, но твёрд. Он стоял чуть в стороне, словно не сразу решился говорить, но теперь в его взгляде было что-то неотвратимое. Как лёд, что треснул — и потекла вода. Хозяин, стоявший возле стены, обернулся к нему: — Ты разбираешься в этом? — Приходилось, — кивнул Евгений. — После того как отец стал пить, руки у него тряслись, как у старика. Я боялся, что он однажды в розетке сварится. Ну и научился сам. Провода, розетки, автоматы — ничего сложного, если вдуматься. Высокий мужчина посмотрел на него через плечо, на миг задумался и затем усмехнулся: — А ведь я тебя странным считал. А ты, оказывается, мастер на все руки. — Ты до сих пор меня странным считаешь, — ответил Евгений, и в его голосе был тот же фирменный сарказм, который уже стал частью их быта. — Так и есть, но теперь — с уважением, — усмехнулся высокий. — Тогда я займусь уборкой и расстановкой, — добавил он, уже направляясь в коридор, где под ковром скрывался люк в подвал. — Надо бы расчистить этот сраный проход, а то с грязью и паутиной охуеем там. Не хватало ещё, чтобы гадалка начала там духов вызывать, потому что ей «темная энергия» померещилась. Хозяин дома выдохнул, как будто внутри него что-то потеплело. — Ладно, — сказал он, — тогда начинаем. Сегодня ещё день, но завтра… завтра, возможно, мы сделаем первый шаг к тому, чтобы прожить ещё один месяц. А потом — может, и ещё один. Каждый из них кивнул, никто не пошутил. Даже девочка, сидевшая на полу и рисовавшая очередную картинку, подняла голову и тихо сказала: — Я могу сделать табличку для входа. Типа «Тёплый сад». Чтобы там росли хорошие вещи. — Табличка — это отлично, малыш, — сказал высокий, бросив ей короткую улыбку. — Но сначала — работа. И все разошлись. Кто-то за инструментами, кто-то за перчатками, кто-то — просто за надеждой. Люк в подвал открылся со скрипом, как будто выдыхал веками сдерживаемую пыль. Старая деревянная дверца, вмонтированная в пол коридора, скрипела на ржавых петлях, будто протестовала против внезапного внимания. Первым спустился высокий мужчина — согнувшись, чтобы не задеть головой низкий проём, и сразу же чихнул. — Ебаный сыр, как будто в жопу истории залезли, — прокомментировал он, светя фонариком по углам. Хозяин дома спустился следом, прихватив с собой старый веник, совок и мешки. Запах в подвале был характерный — затхлый, влажный, с примесью гниющей древесины и старины. Под ногами похрустывали засохшие куски штукатурки и случайный мусор: обрывки газет, коробки, битые бутылки. Паутина свисала с низкого потолка, цепляясь за волосы, как тонкие пальцы кого-то призрачного. — Главное — не разбудить местных духов, — хмыкнул хозяин, доставая перчатки. — А то ещё обидятся, что мы тут без спросу затеяли грядки. — Я бы не удивился, если честно, — буркнул высокий, размахивая шваброй, как копьём. — Судя по обстановке, тут можно Ктулху выращивать, не только помидоры. Они убирались молча, сосредоточенно, как будто это был обряд. Каждый взмах щёткой, каждый сдвинутый ящик, каждый собранный мусор казался не просто действием, а вкладом в общее дело — маленькую победу в войне с разрухой, страхом и голодом. Пот струился по лбу, но ни один не жаловался. Тем временем Евгений, вооружившись набором инструментов, нашёл в кладовке старую катушку с проводом, пару розеток, диодные лампы и советский удлинитель, чудом сохранившийся в ящике с барахлом. Он расстелил на полу одеяло, аккуратно разложил инструменты: отвёртки, кусачки, изоленту. Он действовал методично, как хирург, прокладывая проводку от розетки в коридоре через просверленное в стене отверстие — к потолку подвала. Из глаз его не уходила сосредоточенность. Лицо — привычно холодное, будто маска. Пальцы ловко скручивали провода, подсоединяли, закрепляли. Иногда он всматривался в свет фонаря, проверяя, не оборвана ли жила, потом снова уходил в тень. Словно не человек, а тень, что прикинулась электриком. Единственным звуком от него были редкие вздохи и шелест проводов. Он почти не замечал, как по спине тек пот, как ныли колени от полусогнутого положения. Он не замечал, что в коридоре уже стало заметно прохладнее, будто сам дом начинал понемногу дышать вместе с ними. Лишь когда первый светильник моргнул и вспыхнул мягким, тёплым светом подвала, он позволил себе лёгкую тень улыбки. — Есть контакт, — шепнул он самому себе. Когда Евгений спустился вниз, с руками в пыли и измазанным лбом, хозяин и высокий мужчина уже собирали последнюю кучу мусора. — О, а вот и наш Ящер-Инженер, — кивнул высокий, кидая в мешок какой-то покосившийся стул. — Свет сделал? — Сделал, — кивнул Женя. — Теперь можно жить. Или хотя бы притворяться, что живём. — Притворяться — это мы умеем, — усмехнулся хозяин дома. — Ладно, пацаны. Сегодня мы сделали шаг. Небольшой, может, но шаг. А завтра сюда пойдут семена. И если повезёт… — он взглянул на потолок подвала, словно там, за бетонными плитами, ещё осталось небо, — …то вырастет не только картошка. Может, и мы вырастем немного. Хоть как люди. Никто не ответил. Но каждый понял. В подвале, несмотря на пыль, усталость и оседающую на плечи духоту, не было полной тишины. Из старенького радиоприёмника, который притащили с собой, доносились неровные волны звука — то скрежет, то щелчки, а потом и сама музыка: какой-то бездушный попсовый ритм, в котором не было ни искренности, ни мелодии, ни даже цели. Безликий голос напевал что-то о вечной любви, наложенный на простейшую битовую дорожку, которая будто писалась в подвале, но не этом, а в подвале творческого отчаяния. — Ну и говно, — буркнул высокий мужчина, откидывая в угол сломанное ведро. Он выпрямился, вытирая ладонью лоб, и недовольно щёлкнул языком. — Настолько у человечества нет чувства вкуса? Кто вообще это слушает? Ни души, ни яиц, одни сопли. Евгений в этот момент стоял у стены, проверяя изоляцию нового кабеля. Он не обернулся сразу, лишь усмехнулся едва заметно. Линия его плеч дрогнула, как будто он слышал это ещё в детстве — такие слова, такое пренебрежение, но сейчас они не задевали. Не в этот раз. — Вот тебе, Женёк, какая музыка нравится? — продолжил высокий, усевшись на пустой ящик и откинувшись назад. Его голос звучал уже не с раздражением, а с интересом. Ему действительно стало любопытно. В этом подвале, где царила полутьма, где всё держалось на изоленте, грязных ладонях и волевом усилии, им вдруг понадобилась хоть капля чего-то личного. Евгений помолчал. Уложил последнюю скрутку, защёлкнул крышку распределительной коробки. Лишь потом, выпрямившись и глядя в полумрак, ответил: — Медленная. Грустная. Где нет слов — только музыка. Такая, где каждый звук будто тянет что-то внутри. Он говорил тихо, но достаточно, чтобы услышали. Его голос был почти без интонаций — как всегда, как маска. Но в этих словах, в их спокойствии, было что-то неподдельное. — Чтобы, — продолжил он после короткой паузы, — звучало так, будто ты идёшь по зимнему городу. Один. Вечером. Фонари горят, а снег всё падает. Беззвучно. И кажется, что весь мир замер. Вот такая музыка мне нравится. Высокий мужчина замолчал, перестав вертеть в руках пустую банку из-под краски. Он посмотрел на Евгения с новым выражением — почти с уважением. — Ну ты, блядь… — начал было он, но не нашёл продолжения. Только фыркнул. — Короче, Ящер, ты ебанутый, но, походу, с душой. — Она у всех есть, — спокойно сказал Женя, отводя взгляд. — Просто не у всех получается её показать. На миг радио захрипело, и в эфире вдруг прокрался другой звук — будто случайно промелькнула струнная мелодия. Простая, прозрачная. Она тут же сменилась новым попсовым треком, но этот миг… они все его уловили. И, может быть, даже поняли. Высокий мужчина, всё ещё сидевший на пустом ящике, лениво вращал в пальцах ржавую гайку, будто это было что-то важное. Радио бубнило без толку, но они его уже почти не слышали. Гул лампы, едва теплящейся под потолком, отбрасывал длинные тени, и в этих тенях каждый словно немного терялся, превращаясь в очертание себя, но не самого себя. Евгений, всё ещё стоявший у стены, выпрямился и обернулся. Лицо его оставалось привычно бледным и спокойным, но голос прозвучал твёрже, чем обычно: — И да, хватит меня ящером называть. Слова повисли в воздухе, сначала будто не понятые. Высокий мужчина приподнял бровь, а потом лениво усмехнулся, но уже без той насмешки, которая раньше пряталась в его интонации. — Чего вдруг, Женёк? Я ж не со зла. Так, по-дружески. — Может, — сказал Евгений, подходя ближе. Он не смотрел в глаза, но и не прятал взгляд. — Просто… с детства так. "Ящер", "холодный", "безэмоциональный", "не такой как все". Сначала дразнили, потом привыкли, потом — будто в паспорт записали. А я всё время слышал и думал: если тебя называют не человеком, сколько нужно, чтобы самому в это поверить? В его голосе не было жалобы — только усталость. Честная, сухая, как у человека, который просто больше не хочет нести ненужный груз. Высокий мужчина замолчал. Отложил гайку. Даже радио вдруг будто стихло, сбившись с волны. Он почесал щеку, откашлялся и только потом выдавил: — Ладно, не знал, что тебе так это вгрызлось. Плохо, конечно, что тебя так в детстве… Ну, хуй с ним. Не буду больше. Женя кивнул. Еле заметно, но этого было достаточно. — Спасибо, — произнёс он почти шепотом. — Да брось. Хочешь, вообще буду звать тебя… эм… не знаю. Холодок? Евгений впервые за долгое время усмехнулся — уголком губ, еле заметно. — Лучше уж Женя. — Женя так Женя, — хмыкнул высокий. — Но если ты когда-нибудь снова начнёшь морозиться в середине лета — сам напросишься на новый псевдоним. Оба слегка усмехнулись, и в подвале, полном пыли, старых коробок и гудящих кабелей, повисло редкое ощущение чего-то… настоящего. Ни подозрений, ни угроз, ни страха. Просто разговор. Просто понимание. И, быть может, то, что на этой земле всё ещё можно было считать дружбой. Лампа над головой потрескивала и мерцала, бросая неустойчивый свет на его лицо. Евгений, опершись плечом о дверной косяк, наблюдал за ним молча — в привычной своей тишине, будто всё ещё решал, стоит ли спрашивать. И всё же задал: — Вот тебя в детстве обижали? Высокий мужчина вскинул на него взгляд — сначала с удивлением, будто вопрос застал врасплох, потом ухмыльнулся. Не раздражённо, не зло — почти тепло, как вспоминают старое, которое не причиняет больше боли, но всё ещё колет воспоминанием. — Меня? — переспросил он, почесав затылок. — Да я сам тот ещё хулиганьё был. Он откинулся назад, опершись спиной о холодную бетонную стену, и продолжил: — Я, может, выглядел как жердь, но дрался будь здоров. Меня если кто и пытался задеть, то чаще потом сам жалел. Зубов лишались. Ну или хотя бы гордости. Бегал, шкодил, камнями кидался, уроки срывал. Вечно с разбитыми коленями, вонючий, но счастливый. Учителя меня терпеть не могли, но зато уважали, что слово держу. Если сказал, что не приду — не приду. Если сказал, что подожгу туалет — подожгу. Он усмехнулся, глядя в пол, и Евгений вдруг понял — эта бравада не пустая. В каждом слове чувствовался налёт чего-то настоящего, даже если порой и приукрашенного. — А дома как? — всё же спросил Евгений. — А дома… — высокий мужчина притих. — Мать была. Пахала без выходных. Отец, может, был, но я его не помню. У нас во дворе все такими были — без отцов, зато с характером. Если не научишься стоять за себя — съедят. А я не хотел, чтоб меня ели. Вот и стал тем, кто жрёт первым. Евгений кивнул. Он не улыбался — просто смотрел. Слушал. — А ты чего спрашиваешь-то? — прищурился высокий. — Сам, что ли, вспомнил, как тебя шпыняли? — Иногда кажется, что не переставали, — спокойно ответил Евгений. Высокий мужчина молча достал из кармана мятую сигарету, повертел её в пальцах, но зажигалку доставать не стал. Потом тяжело вздохнул. — Ну так теперь не шпыняют. Теперь мы тут. И никто уже не имеет права нас трогать. Плевать, что снаружи мир сдох. Мы — не сдохли. Пока нет. Они замолчали. Где-то наверху хлопнула дверь — то ли сквозняк, то ли кто-то прошёл мимо. Но здесь, в полумраке подвала, казалось, будто ничего не изменится. Лишь два человека, каждый со своей историей. Один — бывший хулиган. Второй — тот, кого называли ящером. И между ними — хрупкое, но реальное чувство, что хотя бы здесь их слушают. Высокий мужчина, сидя на перевёрнутом пластиковый ящике у стены подвала, выдохнул и, поморщившись, начал осторожно разматывать шарф, всё ещё обвязанный вокруг его руки. Ткань была чуть влажной от пота, впитавшейся за день пыли и запаха затхлости подвала. Несмотря на это, он развязывал его бережно — будто не просто кляксой промокший лоскут, а что-то с весом. — И да, кстати, — сказал он, глядя, как последний виток шарфа свободно соскальзывает с запястья, — мне он уже не нужен. Рука больше не ноет. Видимо, целебные свойства в нём. Не знаю. Может, в тебе есть какое-то колдовство, Женёк? Он усмехнулся, держа шарф двумя пальцами, словно что-то важное, и протянул его Евгению. — Спасибо, — тихо произнёс тот и аккуратно взял ткань обратно. Он провёл пальцами по краю — в ворсе, с выбившимися нитями, зацепками и слабым запахом горькой пыли, перемешанной с чем-то личным, почти как запах давнего дома. Серый, сине-зелёный — трудно точно сказать, каким он был когда-то, когда ещё не выцвел. На ощупь мягкий, тёплый. Его шарф. Вещь, которую он почти никогда не снимал, и которую другие уже воспринимали как часть его самого. — Сколько ему лет? — спросил высокий, снова устраиваясь поудобнее. — Такое ощущение, что много. Вид, скажем прямо, не новый. Евгений опустил взгляд на шарф, наматывая его обратно себе на шею. Его пальцы привычно и ловко спрятали край, точно знав, куда он должен лечь. — Не знаю, — сказал он, чуть замедлив голос. — Может, лет десять. Или двенадцать. — Ты хранишь его как реликвию, — заметил высокий. — Прямо как вдова — фотографию своего мужа. Евгений не ответил сразу. Он просто вдыхал запах ткани, чуть зябко повёл плечами, будто снова почувствовал холод — или, наоборот, защищённость. Где-то на уровне инстинкта шарф был для него больше, чем просто одежда. Что-то вроде доспеха. Или напоминания. — Просто он всегда был со мной, — наконец сказал он. — Даже когда никого не было. Высокий мужчина помолчал. Потом фыркнул: — С шарфом-оберегом. По-своему трогательно. — Не начинай, — беззлобно бросил Евгений, но в голосе его не было ни раздражения, ни отстранённости. Скорее... лёгкая благодарность за то, что кто-то рядом. Молча, каждый занялся делом — один поправлял проводку у стены, другой начал разбирать завалы ящиков. А шарф снова лежал на Евгении, как некий знак: скромный, неказистый, но живой. Такой же, как и он сам. — Ладно, давай не будем тут торчать, — сказал высокий мужчина, поднимаясь с ящика, на котором сидел, и хрустнув спиной. — Скоро ночь, а значит, опять к дому хозяина будут захаживать всякие мутные типы. Голос его звучал почти буднично, но в нём проскальзывало то особое напряжение, которое уже давно поселилось в каждом из них: ожидание неизвестного. Не тревога, не страх — именно ожидание. Усталое, как у человека, который привык каждую ночь засыпать с открытым глазом. Евгений лишь кивнул, молча, не разжимая губ, и последовал за ним. Шарф снова лёг на плечи, словно закрывая шею от сквозняка, которого и не было. Ступени подвала скрипели, как всегда — лениво, вязко. Пахло землёй, металлом и чем-то старым, застоявшимся. Вскоре они поднялись наверх, и скрип сменился щелчками пола в коридоре. Когда вошли в гостиную, там царила почти домашняя сцена. В кресле у окна, освещённая приглушённым светом лампы, вдова сидела на диване, слегка наклонившись к девочке, которая сидела на полу, между её колен. Та неподвижно терпела, стараясь не двигаться, а вдова, морщась и отдуваясь, возилась с тонкими тёмными прядями, пытаясь собрать их в аккуратные косички. — Блять, — с раздражённым вздохом сказала женщина, слегка откидываясь назад. — Не получается ни фига. У меня руки будто чужие. — Всё равно мило, — отозвался Евгений, остановившись у дверного проёма и прислонившись к косяку. Его голос прозвучал ровно, без наигранной теплоты, без лести, но и без равнодушия. Просто как факт. И в этом была своя искренность. Вдова повернулась на звук, скептически прищурилась и усмехнулась: — Меньше ври, Женя. Он не ответил сразу. Только пожал плечами и позволил себе чуть-чуть приподнять уголки губ — почти незаметно, мимолётно. Едва ли кто-то ещё мог это заметить. — Я не вру, — сказал он наконец. — Просто... не у всех пальцы для этого заточены. — Ну да, у меня-то руки вечно на другое работали, — с усмешкой ответила женщина. — Ружьё зарядить, кастрюлю поднять. А тут — косички... Девочка фыркнула и заговорщицки взглянула на Евгения. — А ты умеешь заплетать? — Сомневаюсь, — тихо сказал он, опуская взгляд. — Мне бы кто волосы расчёсывал... уже бы спасибо сказал. Наступила короткая тишина. Тишина, не гнетущая, а какая-то... простая. Домашняя. Как будто на секунду весь ужас снаружи — солнце, гости, КЧС, все эти хождения по лезвию страха — исчез, оставив только тихий вечер, лампу, кресло и женщину, которая учится быть матерью заново. Или впервые. — Всё равно выйдет красиво, — сказал Евгений. — Даже если косички кривые. Вдова посмотрела на него внимательно, долго. Потом кивнула — коротко, словно что-то признала. — Вот ведь ты, Женя. Добрая, зараза. — Это комплимент такой? — спросил Евгений после короткой паузы, слегка склонив голову вбок, как будто разглядывал не выражение лица вдовы, а её интонацию. — Мне иногда сложно подобное понимать. Он кивнул в сторону высокого мужчины, что как раз устроился на полу, облокотившись на спинку дивана, и в этот момент дожёвывал не то сухарь, не то кусок вчерашнего хлеба. Тот ответил лишь хмыканьем, даже не удостоив их вниманием. — К его словам я уже привык, — продолжил Евгений, чуть тише. — А к твоим… не знаю, как относиться. Он не отводил взгляда, но и не смотрел прямо — просто устремил взгляд где-то между её плечом и лампой, что тускло светила над ними. На его лице не было улыбки, не было даже той тонкой насмешки, что обычно проскальзывала у него в уголках губ. Оно было будто вырезано из камня — нейтральное, безэмоциональное. Но в голосе… в голосе сквозило что-то другое. Тихая уязвимость. И — осторожное, едва уловимое — желание понять. Вдова, не сразу, но усмехнулась. Не с издёвкой, а тепло, с оттенком женской иронии. — А ты прими как тебе удобно, — сказала она, не переставая заплетать косу. — Хочешь — как комплимент. Хочешь — как дружескую подначку. А хочешь — просто как слова. — Слов много. А толку… — пробормотал он, словно самому себе. Пальцы его машинально поправили шарф, теперь снова на шее. Казалось, ему вновь стало холоднее, как это часто бывало в моменты, когда кто-то касался его души ближе, чем он привык. — Вот видишь, — отозвалась женщина уже мягче, — ты говоришь, что тебе сложно понять. Но ты всё равно стараешься. А это, Женя, тоже важно. Иногда даже важнее, чем понять. Понимание — дело времени. А желание понять — редкость. Он опустил взгляд, как будто не знал, что ответить. Или знал, но не был уверен, стоит ли говорить. — Ты можешь казаться для кого-то странным, Женёк, — добавила она после паузы. — Но знаешь… в этом доме как раз такие и нужны. Простым тут не выжить. Высокий мужчина закашлялся от крошки, шумно отхлебнул из кружки и, не открывая глаз, буркнул: — Ага, особенно если странные ещё и умеют чинить проводку. Евгений чуть слышно выдохнул. Почти рассмеялся — но по-своему, своим тихим, скупым способом. Словно бы в этом мире стало теплее. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы остаться. — Как тебе мои косички? — весело спросила девочка, чуть наклонив голову набок, отчего одна из косичек немного перекосилась. Она сияла от гордости, словно носила не тугие, местами растрёпанные пряди, а венец из золота и света. Евгений посмотрел на неё с лёгким изумлением. На мгновение он будто забыл, как должны реагировать на подобные вопросы. Его взгляд скользнул от одной косички к другой — заплетённые неровно, местами пряди выбивались наружу, но в них было что-то неуловимо трогательное. Настоящее. Живое. Он медленно кивнул, стараясь подобрать подходящие слова. Ведь если сказать слишком сухо — обидит. Слишком тепло — могут не поверить. А фальшивить он не умел и не хотел. — Они… как ты, — наконец произнёс он. — Немного непослушные, но очень старательные. — Это хорошо? — с подозрением уточнила девочка, щурясь и скрестив руки на груди, будто готовясь защищать честь своей причёски до последнего. Евгений едва заметно улыбнулся. Той самой едва уловимой улыбкой, которая расплывалась не на губах, а в глазах. Тепло, словно на мгновение он забыл о мире за стенами дома. — Это очень хорошо, — ответил он. — Честно. Если бы я мог, тоже бы себе такие сделал. — Правда? — воскликнула она и аж подпрыгнула. — Я тебе завтра заплету! Хочешь? Он тихо рассмеялся — совсем чуть-чуть, низко, почти беззвучно, словно откашлялся от холода в груди. — Хочешь — попробуй. Только сомневаюсь, что у меня хватит волос. — У тебя зато есть шарф! Мы сделаем что-то вроде хвоста! — оживилась девочка, уже явно строя в голове какие-то фантастические причёски из подручных материалов. — Тогда я жду с нетерпением, — сказал он, и взгляд его снова стал чуть мягче. — Но только если ты обещаешь не вырывать мне волосы с корнем. — Ну лааадно, — наигранно простонала она, — не буду. Но если ты не понравишься — подумаю! — Звучит, как честная сделка. Со стороны всё это выглядело, будто время застыло. Будто мир — снаружи, с его жарой, маньяками, гостями и КЧС — вдруг стал неважным. А в центре этого уязвимого покоя были они: девочка с кривыми косичками и бледный парень в куртке, который всё ещё не знал, как улыбаться по-настоящему, но начал учиться. — Зато девчонка нашла для себя куколку, — усмехнулся высокий мужчина, лениво потягиваясь. В его голосе звучала насмешка, но не злая — скорее усталая, с оттенком привычной грубости, которую он не всегда умел скрыть. Евгений, сидевший на диване рядом с девочкой, не сразу понял, что тот говорит о нём. Только когда девочка прыснула от смеха и посмотрела на него с прищуром, словно оценивая заново, он тихо выдохнул через нос, не поднимая взгляда. — Не игрушечная, — буркнул Женя себе под нос, но не злобно, а так, как будто пытался убедить самого себя. Он поправил шарф, соскользнувший с плеча, и скрестил руки, снова погружаясь в привычную позу закрытости. — Зато будет сидеть спокойно и не плакать, — поддразнил высокий. — Главное — не ставь её у батареи, а то растает. — Или у окна, — добавила девочка. — Вдруг сгорит от солнца, как вампир. — Прекрасно, — с каменным лицом сказал Евгений. — Осталось только положить меня в коробку и хранить в шкафу до следующей зимы. — О, а можно? — подскочила девочка, загоревшись. — Я даже сделаю тебе домик из картонной коробки! С одеяльцем и подушкой. Там будешь сидеть и ждать, пока я снова решу с тобой поиграть. — Великолепно, — пробормотал он с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Осталось только выбить стёкла в шкафу, чтобы был сквозняк. Высокий мужчина тихо фыркнул. — Слушать вас — как смотреть спектакль каких-то ебанутых. Один мёрзнет, другая строит домик, а я сижу и думаю, где достать нормальной еды, пока мы в игрушки не превратились. — У тебя плохое воображение, — весело сказала девочка. — Если бы у тебя было кукольное имя, ты бы был… Грозный Барсук. — Вот щас как встану и укушу за палец, — пригрозил высокий, но даже не пошевелился. Лишь устало махнул рукой и откинулся на спинку кресла. Евгений тем временем молча наблюдал за ними. Он всё ещё чувствовал себя неуютно от всей этой «кукольной» темы, но где-то глубоко в груди, под слоями холода, вяло теплилось нечто, похожее на благодарность. За то, что, несмотря на страх, неизвестность и смерть, они могли позволить себе вот такие минуты. Моменты, когда страх превращается в шутку, а одиночество — в игру.