"Она близко"

Ночь опустилась на дом с вязкой, почти удушающей тишиной, нарушаемой лишь редкими скрипами деревянного пола и тихим мерцанием лампочки в коридоре. Темнота теперь была не просто фоном — она словно дышала вместе с домом, вдыхая страх и выдыхая тревожное предчувствие. Девочка, уставшая за день, давно уснула, свернувшись клубочком на диване в гостиной. Её волосы разметались по подушке, а на лице застыла спокойная детская улыбка, будто ей снился сон, где солнце не жгло, а просто светило. Евгений, не желая тревожить её, тихо подошёл и, сдерживая скрип пола, аккуратно укрыл её пледом. Он опустился на корточки, чтобы поправить угол ткани, накрыв тонкие плечи, и задержался на секунду, глядя на неё. В такие моменты он чувствовал, как что-то внутри, привычно замёрзшее, шевелится, будто пытаясь растаять. Но покой нарушил глухой стук в дверь. Сначала он прозвучал неуверенно, будто тот, кто стучал, сам сомневался — стоит ли? Но спустя пару секунд повторился уже громче, настойчивей. Хозяин дома, который как раз проходил по коридору, замер. Он сжал рукоять ружья, висевшего на плече, и медленно подошёл к двери. Заглянув в глазок, он нахмурился. Лицо его вытянулось, как будто он увидел нечто столь же неожиданное, сколь и неприятное. — Кто там? — прозвучал голос Евгения из гостиной, тихий, но внимательный. — Хрен пойми… — отозвался хозяин дома и приоткрыл дверцу — не полностью, едва на ладонь. За порогом стоял человек. Невысокий, тучный, в белой, жирной рубашке, свернутых джинсах и босыми, пыльными ногами. Его лицо казалось каким-то болезненным: кожа имела мутно-жёлтый оттенок, как у старого воска, правый глаз косил в сторону, а на щеке выделялась крупная родинка, над которой распухала небритая щека. Пара зубов отсутствовала, отчего губы обвисли, придавая ему нелепое, почти карикатурное выражение. — Ну здрарова, ЧЕЛОВЕК… — произнёс он сиплым голосом, словно каждое слово выжималось сквозь гниющие ткани. — Не бойся. Я не из тех. Хозяин дома молча смотрел. — Вы знаете, да?.. Солнце. Оно же не просто так. Это ведь кара, наказание. За грехи... за ложь… за коррупцию. Оно пришло с небес не только жечь — очищать! Да-да! Всё логично, если вникнуть. — Вникнуть? — переспросил хозяин. Голос у него был настороженный, с оттенком раздражения. — Конечно! — оживился мужчина. — КЧС? Эти в погонах? Это же не спасатели. Это ж псы. Стервятники. Они служат Солнцу. Прячутся под видом защитников, а на деле... жнут тех, кто не покоряется. Я ведь знаю! Слышал! Они уже проводят ритуалы в катакомбах. Понимаешь? Ритуалы! Подношения! Чтобы заслужить благосклонность света! Его глаза горели — буквально, несмотря на мутный взгляд. Казалось, этот человек жил в собственном мире, где всё было не мраком, а откровением. В этом безумии была своя структура, своя логика — и именно это пугало больше всего. — Все жертвы — во имя будущего! — продолжал он. — Они очищают город, улицу за улицей. Но вы, вы ещё живы… значит, избраны. Значит, вы должны выстоять, понять истину. Она на поверхности! Солнце — не враг. Оно судья. Оно ждёт, пока мы покаемся. — Что тебе нужно? — тихо спросил хозяин. — Приют. Ночлег. Немного пива… и тишины. Я не причиню вреда. Я — глашатай. Я несу Слово. Люди умирают, да, но не напрасно. Мы выживем. Мы воскреснем. Но только если отринем ложь. И тех, кто не слышит. В доме повисла гнетущая пауза. В гостиной Евгений напряжённо вслушивался, сжав ладони в кулаки. Девочка во сне пошевелилась, не зная, как близко к ней снова подбирается опасность. Хозяин долго не отвечал. Потом медленно кивнул и отступил от двери, открыв её чуть шире. — Проходи… Глашатай. Только шаг в сторону — и пулю получишь. — Понимаю, понимаю, — закивал тот, входя с видом пророка, ступающего в храм, — но не бойся, брат. Я не причиню вреда. Моё тело гниёт, но душа — светла… И, шепча молитвы, он вошёл в дом. Сквозь покой ночи, приглушённый шелестами и мерным тиканием старых настенных часов, вновь раздался стук в дверь. Он был тихим, осторожным, будто бы сдержанным от страха. Хозяин дома, уже настороженный после предыдущего визита, поднялся с кресла в прихожей и вновь заглянул в глазок. На крыльце стояла женщина. Полная, лет пятидесяти, с лёгкой сутулостью, будто жизнь сгибала её всё сильнее с каждым прожитым годом. Тонкие волосы собраны в неопрятный хвост, короткая бахрома неровной линией лежала на лбу. На ней была жёлтая рубашка с выцветшими пятнами и синяя юбка, немного мятая. Обуви не было. На ногах — сандалии, растоптанные временем и дорогой. Женщина чуть покачивалась, прижимая к груди потрёпанную сумку. Несмотря на усталость и сдавленную тревогу в глазах, в ней чувствовалось что-то неугасающе живое. Выживание упрямого сорняка на обочине. Хозяин приоткрыл дверь, всё ещё с ружьём в руках. — Доброй ночи… — осторожно начал он. Женщина, прижав ладонь к груди, заговорила сразу, быстро, как будто боялась, что её не дослушают: — Ох, шо ж ты добрый человек, шо впускаешь, а? У меня, авось, ноги стерты в кровь уже. Слава Богу, шо вы здесь. Я-то жила недалечко, квартала два всего. До «большого солнечного удара», как теперь все зовут, ну. А теперь, гляжу, люди мои, соседи, шо по правую руку от моего дома, ушли. Кто в землю, кто в КЧС. А КЧС-то эти, ух, змеюки. Половину людей увезли, потому что, мол, проверка нужна. А остальных, шо не захотели — на улицу, как собак. Хозяин молчал, вглядываясь в неё. Она говорила искренне, без следа лжи — с той выцветшей, деревенской прямотой, что бывает у старших женщин, переживших многое и всё ещё стоящих на ногах. — Мне бы, авось, просто до утра переждать. А то, шо дальше будет — неведомо. Может, и помру скоро, кто знает. Но, может, не сейчас, а? Она вяло усмехнулась, и в её лице мелькнуло что-то знакомое. Не отчаяние, нет. Упрямое, почти детское желание не умереть. Остаться. Хозяин дома, тяжело вздохнув, убрал ружьё на плечо и открыл дверь шире. — Проходите. Только ведите себя спокойно. У нас тут свои порядки. — Спасибо, сынок, спасибо тебе. Люди теперь стали, знаешь, как звери. А ты впускаешь, как будто сердце у тебя не закрылось совсем, — проговорила она, заходя, и, кивнув на порог, добавила: — Бог даст, я тебе это добром верну. Она вошла, оставляя после себя запах дороги, пыли и старых духов. Тихо пошла вслед за хозяином в сторону гостиной, где, возможно, впервые за долгое время, почувствует себя не изгнанной, а человеком среди людей. Когда дверь в гостиную мягко скрипнула, Евгений поднял голову от пола, на который невидяще уставился последние минуты. В комнате царила тишина: девочка спала, свернувшись клубком под пледом, высокий мужчина, ссутулившись в кресле, лениво крутил в пальцах пустой стакан. Лишь слабое гудение радиоприёмника фоном напоминало, что мир снаружи всё ещё не замолк окончательно. Женщина появилась на пороге — тяжёлая, с измученным лицом и добродушно натянутой улыбкой, в которой таилась усталость, накопленная, кажется, за всю её жизнь. Жёлтая рубашка с потёртыми пуговицами, сине-белая юбка, и сандалии, в которых ноги выглядели опухшими от ходьбы. Она остановилась у входа, оглядела всех и неловко потеребила подол юбки. Евгений прищурился, откинувшись назад. Его взгляд, как всегда, казался отстранённым — словно он наблюдал всё это со стороны, будто его самого в комнате не было. И всё же в глубине тёмных глаз мелькнуло что-то едва уловимое. Не то настороженность, не то усталое принятие. — Вот ещё одна, — тихо бросил высокий мужчина, но без привычной желчи. Скорее — с затихающим раздражением, будто силы на споры у него больше не осталось. Женщина шагнула вперёд, неуверенно, как человек, который давно не был среди других людей. — Добрый вечер, — произнесла она, как школьница перед ответом у доски. — Он уже не вечер, — хрипло ответил Евгений, не поднимая бровей. — Он давно ночь. И давно не добрый. Она улыбнулась, слабо, с благодарностью, будто его сарказм — это лучшее, что она слышала за день. — Может, оно и так, милок. Но всё ж лучше с кем-то… чем снова в одиночку. Евгений отвёл взгляд. Слова кольнули. В груди снова завозилось то чувство — глухое, тяжёлое, как свинцовый ком. Он вспомнил слова кассирши. «Никогда не говори, что ты один». Словно кто-то там, за стенами, прислушивался. Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу. — Место найдёшь. Главное, чтобы не под окнами, — наконец сказал он. — Там жар палит даже ночью. — Спасибо, сынок, — отозвалась она, аккуратно проходя вглубь комнаты, стараясь не шуметь, не мешать, быть тише стены. Евгений проследил за ней взглядом, и, лишь когда она присела, прижав сумку к животу, позволил себе снова закрыть глаза. Не от усталости. От переполненности. Он уже знал — ночью ему снова не уснуть. Стук в дверь прозвучал резко, словно плеть ударила по тишине, натянутой в доме, как нерв. Все в гостиной — даже те, кто уже начал клевать носом — рефлекторно вздрогнули. Хозяин дома, хмуро бросив взгляд на циферблат настенных часов, молча поднялся. Он не спешил. Что-то в этом ритме — короткий, громкий, нетерпеливый — уже раздражало заранее. Он подошёл к двери, заглянул в глазок… и тут же прищурился. По ту сторону стоял мужчина. Полноватый, в облепившей живот коричневой футболке, с залоснившимися шортами, перекрученными сандалиями и густыми залысинами, как две белёсые заплаты на черепе. На переносице громоздились очки, которые съехали к самому кончику носа. Лицо было будто изваянным из раздражения — сжатые губы, нахмуренные брови, будто весь мир его предал. Он выглядел так, будто только что вышел из перепалки со своей собственной стеной. — Блять, ну наконец-то! — рявкнул он, стоило двери лишь приоткрыться. — Ты извини, мужик, просто так заебало всё! Вся эта хрень с солнцем. Сука! Хозяин нахмурился. Рука невольно сжалась на дверной ручке, словно готов был в любой момент резко захлопнуть створку. Этот гость — если его вообще можно было назвать так — с самого начала вызывал тревогу. Не из-за внешности. Не из-за веса, не из-за пота, стекущего по шее, а из-за… манеры. Тонкая грань между озлобленностью и безрассудством. А таких, как правило, тяжело остановить, если что-то пойдёт не по плану. — Ты в порядке? — сухо спросил он, глядя поверх очков визитёра. Тот вскинул брови, словно удивился вопросу. — Нервный просто немного. Но ты не бойся, успокаиваюсь я быстро. Да и злюсь когда, в крайнем случае, стену бью. — он усмехнулся, но усмешка была кривой, почти гримасой. — Я безопасный. Просто, бля, нервы. Ты ж понимаешь, жара, КЧС, люди исчезают… Хозяин не ответил. Тот самый внутренний голос, что никогда не подводил, будто начинал кричать в голове: «Не пускай. Не сейчас». — Тебе лучше уйти, — сказал он наконец, голосом твёрдым, но без угрозы. Просто как приговор. — Блять! Подожди. — мужчина вскинул руку, будто пытаясь остановить приговор. — Смотри, давай я тебе дам энергетик “ЭнерЖека”, — он выудил из своего потёртого рюкзака банку ярко-зелёного цвета с кислотными буквами. — И мы договоримся. Ну, поспи я у тебя. Одна ночь. Потом — пшёл. Хозяин медленно перевёл взгляд с банки на лицо гостя. И обратно. Его челюсть сжалась. Ноздри едва заметно раздулись от сдерживаемого раздражения. — Ты серьёзно? — тихо спросил он. — Ну ладно тебе, — мужчина развёл руками. — Честно, я даже не мешать не буду. Просто поспать. Там, у порога, или где скажешь. Только не гони. На мгновение повисла тишина. Только слабый гул ночного ветра у окна. Хозяин тяжело вздохнул. В глубине души он знал, что поступает, может, и неразумно. Но выбирать приходилось между реальной угрозой и тенью совести, если он оставит человека в этом аду, под небом, которое само решает, кто достоин дышать. — Ладно, — наконец произнёс он и распахнул дверь шире. — Но без выкрутасов. Одно слово не то — и вон. Мужчина тут же шагнул внутрь, с тем особым энтузиазмом, как будто победил в лотерее. — Да ты мужик с яйцами! Обещаю, буду как мышь. Только не мышь-гость, хаха. Шутка. Хозяин ничего не ответил. Он просто прошёл мимо, в сторону гостиной, и бросил через плечо: — Следи за собой. И за языком. — Ох, не нравится мне это всё… — пробубнила гадалка, прижимая к себе шерстяной платок и нервно поглядывая на новых жильцов, что сгустились в доме, как облака перед бурей. Она сидела на полу у стены, близко к радиатору, хотя тот давно уже не грел. Глаза её щурились, будто пытаясь рассмотреть сквозь пространство, не людей, а саму суть происходящего. — Холод чувствуется. Густой, будто из подземелья. И сквозит он… не отсюда. Евгений обернулся. Он стоял у двери, откуда только что вернулся из коридора, а теперь замер, услышав это. Его взгляд задержался на ней дольше обычного. — М? — тихо выдохнул он, — Ты чувствуешь холод? Это удивило его. Не само по себе чувство — холод он ощущал постоянно, как нечто родное и привычное, прилипшее к костям с рождения. Но удивило, что кто-то другой тоже это чувствует. Не как метафору. Не как фигуру речи. А как реальное, ощутимое явление. Гадалка медленно перевела на него мутноватые глаза. В них отражался лишь огонёк ночника, но и в нём плясала тревога. — Смерть близко, — прошептала она, словно это имя, которое не стоит произносить громко. — Но туман. Туман всё скрывает. Ни лиц, ни шагов… Только холод. И предчувствие. Евгений нахмурился. Поджал губы. Он не был склонен верить в суеверия — особенно после того, как мир окончательно скатился в бездну. Однако... что-то в её голосе, в её глазах, в осанке — было слишком уверенным, слишком обострённым. Не театральность, а почти телесное ощущение. — И что это значит? — спросил он, чувствуя, как за плечами напрягся воздух, будто сам дом вслушивается. Гадалка хотела ответить, но только раскрыла рот, как их перебил хрипловатый, раздражённый голос: — Хорош уже бормотать… — проворчал высокий мужчина из кресла. Он не спал, но находился в том состоянии, когда любое движение или звук вызывают желание разбить табуретку. — И так еле заснул, как всегда твоё "туман", "аура", "смерть"... Может тебе в утреннее радио, а не к нам? Он лениво откинулся назад и натянул одеяло до груди. — Серьёзно. Не знаю, от кого тут больше жути — от гостей или от этой кикиморы. — Он зевнул, но тут же прикрыл глаза ладонью, вытирая усталость. Гадалка не обиделась. Не ответила. Лишь продолжала смотреть в одну точку. Лицо её вытянулось, дыхание стало частым и коротким, как у птицы перед бурей. А Евгений невольно почувствовал, как мороз подкрался к спине. Не сквозняком. Не от открытого окна. Откуда-то глубже — изнутри, как будто чья-то чужая мысль на мгновение пробежала по его сознанию и оставила там иней. Он стянул рукава куртки сильнее. Да, он не был суеверным. Но сейчас... он почти поверил. Утро наступило, как всегда, без солнца — вернее, с его невыносимым присутствием за плотно задернутыми шторами. Дом всё ещё хранил прохладу ночи, но в ней чувствовалась тревожная сдержанность, как у человека, которому не дали договорить. Евгений проснулся, как почти всегда, первым. Сон и не пришёл в полную силу — скорее, это было ожидание сна, не перешедшее в забвение. Его глаза открылись медленно, и он ещё несколько минут лежал, вслушиваясь в ритм дома: скрип досок, дыхание других, тонкое гудение радиоприёмника в соседней комнате. Всё было, казалось бы, привычным. Он сел, потянулся, накинул куртку — она всегда была рядом. Даже летом. Даже в жаре. Без неё он ощущал себя голым, уязвимым. Не желая кого-то будить, Женя осторожно ступал по полу, как будто каждый шаг отдавался в чужих снах. Он прошёл в коридор, мимо старого шкафа, мимо комнаты, где спали остальные, и свернул на кухню. В горле пересохло — банальная жажда, идущая с ним из ночи, как напоминание, что он всё ещё жив. Рука уже тянулась к дверной ручке. И как только он вошёл — остановился. На долю секунды дыхание оборвалось. Пространство будто замерло вместе с ним. Холод стал настоящим — не изнутри, не привычный его личный спутник, а внешний, чужой, настырный. На полу кухни, неловко изогнувшись, лежало тело. Гадалка. Изуродованная. Разорванная, словно кукла, которую с силой мял ребёнок с больной фантазией. Её глаза были открыты, остекленевшие, в уголках рта — запекшаяся кровь, подбородок вывернут. Одна рука загнута под неестественным углом, другая протянута — как будто в последнюю секунду пыталась схватиться за что-то, за кого-то. Евгений стоял молча. Секунда. Другая. Он не кричал, не звал — просто смотрел, и в глазах его отражалась не паника, а... отстранённый ужас. Такой, что невозможно охватить сразу. Он ощущался как холодная вода, медленно поднимающаяся по горлу. Как будто реальность пыталась пробиться в голову сквозь плотную вату непонимания. Он сделал шаг назад. Затем — другой. Вдох — судорожный, тихий. Он не чувствовал рук. Или ног. В голове шумело. Кто? Когда? Почему никто не слышал? Почему — она? Или, может быть, наоборот: почему не раньше? Почему не кто-то другой? — …блядь… — только и прошептал он, больше для себя, чем для кого-то. Руки дрожали. Пальцы онемели. Он сжал край стола, чтобы не упасть. Холод — его вечный спутник — теперь казался чужим, почти враждебным. Он больше не был частью его. Он пришёл извне. Евгений с усилием оторвал взгляд от тела. Грудная клетка сжалась. Он медленно повернулся, вышел в коридор, всё ещё молча, всё ещё не веря. И только спустя пару шагов ему в голову закралась одна-единственная мысль: Она говорила, что чувствует смерть. И ошиблась только в одном — смерть была не рядом. Она пришла за ней. Евгений стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. Она была прохладной, но не настолько, чтобы притупить панику, которая начинала медленно пробуждаться внутри него. Его сердце не билось чаще обычного — оно словно замирало между ударами, как будто боялось потревожить чужую тишину. Он закрыл глаза, будто надеясь, что, когда откроет, всё исчезнет. Но перед внутренним взором продолжало маячить обезображенное лицо гадалки, широко распахнутые мёртвые глаза, застывшие в вечном удивлении. Не крик, не боль — удивление. Как будто и она не верила, что это произошло. «Хватит», — сказал он себе. И открыл глаза. Первое, что он сделал — проверил тишину. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Никто не шелохнулся. Дом спал. Всё ещё. Даже этот ужас не потревожил его. Он почувствовал, как внутри него зашевелилось знакомое чувство: если не он — то никто. Сжав зубы, Женя направился обратно на кухню. Шаги были неслышны. Он двигался осторожно, как будто боялся потревожить даже воздух. Он встал на колени рядом с телом. Наклонился. Не ради сочувствия. Ради подробностей. Евгений осматривал всё внимательно, даже чересчур. Лицо, руки, ногти. Шея. Он искал порезы, следы — что угодно. Его губы были сжаты в тонкую линию. Гадалка, как бы он к ней ни относился, была частью их маленькой стаи. Он помнил, как она говорила об ауре, о смерти, и как высокий мужчина её грубо осаживал. И вот — теперь она молчит навсегда. Никаких следов крови по углам. Значит, не затащили. Убили здесь. Быстро. Или… бесшумно? Он отшатнулся, затем поднялся. Снова — осторожно, будто боялся, что, встав, всё рухнет. Теперь нужно разбудить остальных. Но как? Кого первым? Хозяина дома. Тот должен знать. Он, скорее всего, поймёт, что делать. Да и ружьё у него. Евгений вышел из кухни, прикрыв за собой дверь, будто это что-то скроет. Он не хотел, чтобы ребёнок... чтобы девочка это увидела. Он сжал зубы. Сначала он направился в комнату хозяина дома. Подошёл к двери, постучал, но тихо — как-то... с опаской. — Хей… — произнёс он шёпотом. — Проснись. Это важно. Из-за двери послышался шум. Несколько секунд — и дверь приоткрылась. На пороге показался хозяин — растрёпанный, с тяжёлым взглядом. — Что? — пробормотал он, сонно. — Гадалка. Её убили. На кухне. Это... это было ужасно. Не думаю, что кто-то из своих. Молчание. Долгое, тяжёлое. Хозяин лишь смотрел на него, будто пытаясь осознать. Потом тяжело выдохнул, отступил внутрь. — Разбуди остальных. Но... аккуратно. Особенно девочку. Пусть сначала не видит. Мы её унесём. Тело, я имею в виду. Прежде чем... — Я понял, — кивнул Евгений. Он направился дальше, к гостиной. Смотрел, кто где спит. Девочка всё ещё на диване. Он опустился рядом, присел на корточки, осторожно провёл рукой по её плечу. — Проснись… солнышко… — сказал он тихо, почти ласково. Она открыла глаза, сонные, зелёные. — М-м? — Пойдём в спальню, ладно? Тут прохладней будет. А я тебе потом каши сделаю. Ладно? Она зевнула, кивнула. Он повёл её — и только после этого стал будить остальных. Теперь начиналась настоящая работа. Надо было понять: кто это сделал, и главное — кто будет следующим. Высокий мужчина ворчливо вылез из-под покрывала, словно сон всё ещё пытался удержать его в своих тяжёлых, влажных объятиях. Его волосы торчали в разные стороны, на лице была ярко выраженная помятость сна и недовольства, как будто он проспал тысячу лет и всё равно не выспался. Он сел на диване, почесал плечо, а затем тяжело провёл рукой по лицу, стирая остатки забытых снов. Голос его был хриплым, будто он всю ночь не спал, а пил водку и спорил с телевизором. — Да чё случилось, блядь? — пробормотал он, не открывая полностью глаз. — Я спать хочу... Он приподнялся, уставился на Евгения, стоящего чуть поодаль. И в его взгляде уже проскользнуло что-то... большее, чем просто раздражение. Он, кажется, почувствовал, что с утра на дом опустилась какая-то иная тишина — слишком вязкая, слишком холодная. Евгений не ответил сразу. Он стоял, опустив взгляд, и молчание казалось длиннее минуты. Высокий мужчина посмотрел внимательнее, нахмурился. — Эй, ты чего? Женёк? Чё ты как в землю врос? — На кухне... — наконец проговорил тот, медленно, будто каждое слово было гвоздём. — Гадалка. Её... Он не договорил. Не смог. Но Высокий уже всё понял. Лицо его потемнело, даже в сером утреннем полумраке стало ясно — до него дошло. Он резко выпрямился, ноги поставил на пол, будто готов был вскочить, но сдержал себя. Глаза его стали острее, и голос, хоть и всё ещё хриплый, теперь был напряжённый, словно тетива лука. — Кто? — спросил он. — Кто, мать его, это сделал? Евгений покачал головой. — Не знаю. Высокий мужчина молчал. Он опустил взгляд, провёл ладонью по лицу ещё раз, уже в ином жесте — не от сонливости, а от злости. Он тяжело выдохнул, грудь сжалась. Его голос теперь был глухим, словно звучал не снаружи, а изнутри. — Ну и пиздец. Теперь нас не просто солнце жжёт. Нас теперь и изнутри кто-то сжирает. — Может, это та кассирша?.. — осторожно произнесла вдова, стоя у входа в гостиную, сжав руки в узел и глядя на Евгения с тревожным сомнением. Высокий мужчина вскинул голову, будто его пробило током. В глазах сверкнуло — не просто раздражение, а злость, натянутая до предела. — Точно, блядь! — рявкнул он и вскочил с дивана, будто окончательно проснулся. — Да кто ж ещё, как не она?! В комнате повисла тревожная тишина. Лишь глухое тиканье старых настенных часов, да как будто приглушённое гудение воздуха, словно дом затаил дыхание вместе с ними. — Но ведь она всегда заперта… в кладовке, — тихо возразил Евгений, опустив глаза. Высокий мужчина шагнул ближе к Евгению, его плечи были напряжены, взгляд — колюч, как утренний мороз. — Женя, хорош эту мразь оправдывать! — проговорил он сквозь зубы, не повышая голос, но от этого только страшнее. — Сначала чуть пулю в башку не схлопотала, ты не позаолил, теперь вот ещё — и гадалку нашли с вывернутыми кишками, мать её. А ты всё: «давайте поймём…», «давайте не спешить с выводами…» Евгений, стоявший чуть в стороне, будто окаменел. Его глаза потемнели, брови чуть дрогнули, но лицо, как всегда, осталось почти невыразительным — эта маска, ставшая проклятием и щитом одновременно. Он молчал. Даже не потому, что не знал, что сказать — а потому что сомневался в праве говорить. Потому что сам уже не знал, верит ли. — Я… — начал он, но осёкся. Опустил взгляд. Высокий сделал шаг назад и тяжело выдохнул, будто откашливая из груди сгусток гнева. — Ты добрый, Женёк. Но доброта — это роскошь, когда вокруг начинают умирать. — Не спеши с выводами, — твёрдо, почти ледяным тоном произнесла вдова. Она стояла прямо, будто выросла на целую голову, и в её голосе не было ни дрожи, ни сомнений. — Среди подозреваемых и ты можешь быть. Высокий мужчина, готовый вот-вот разразиться новой тирадой, замер. Он резко повернулся к ней, прищурился. В его взгляде промелькнуло что-то хищное. — Ты чё… — начал он, но вдова не дала ему договорить. — Ты же на дух не переваривал ту гадалку, — продолжила она, будто бросая карты на стол одну за другой. — Каждый раз, как она рот открывала, ты ворчал, подкалывал. Последний раз ты вообще сказал: "Завались". Или уже забыл? Тишина упала тяжелой тканью. Воздух словно сделался гуще, наполненный напряжением, как перед летней бурей. Евгений ощущал, как даже тени на стенах будто замерли в ожидании. — Я ворчал. — Высокий усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли веселья. — Да, бесила она меня. Потому что ебала людям мозги. Но я её не убивал, если ты на это намекаешь. Мне, может, и язык острый, но руки я в кишках чужих не пачкаю. — А что нам это доказывает? — отрезала вдова. — Сейчас уже никому нельзя доверять. И я не утверждаю, что это был ты. Но и ты не можешь с уверенностью сказать, что это была кассирша. Высокий тяжело выдохнул, провёл рукой по затылку, будто пытаясь стряхнуть нарастающее давление. Он отвернулся и прошёлся по комнате, нервно хрустя костяшками пальцев. — Ладно… — процедил он сквозь зубы. — Не буду делать поспешных выводов. Пока. Он посмотрел на Евгения, как будто ища в его лице опору. Но лицо Евгения, как всегда, было спокойным, отстранённым, почти пугающе пустым. Лишь в глазах читалась усталость — не просто от недосыпа, а от всего: от этой жизни, от бесконечного подозрения, от того, что всё, во что можно было верить, каждый день подгнивает под солнцем. Хозяин дома долго не произносил ни слова. Лишь молча и хмуро выполнял работу, от которой у большинства вывернуло бы желудок наизнанку. Он натянул на руки перчатки — старые, прорванные, пахнущие плесенью и машинным маслом — и, поджав губы, принялся за дело. Тело гадалки, искалеченное, безжизненное, с полуприкрытыми глазами, он завернул в плотный мешок для мусора. Тот, правда, треснул на одном боку, и пришлось обернуть всё ещё одним. Кровь размазалась по полу, тёмная, почти чёрная, сгустившаяся. Пол мыли молча, скребли щёткой, вытирали сухой тряпкой. Хозяин, на удивление, делал это сам, будто желая никого не вовлекать в увиденное. И всё же, несмотря на все усилия, на линолеуме будто остался призрачный отпечаток — как если бы сама смерть оставила свою метку. Когда кухня обрела вид хоть относительной чистоты, хозяин вымыл руки и лицо ледяной водой, вытерся бумажным полотенцем и, не говоря ни слова, пошёл по дому. Его шаги были тяжёлыми, упрямыми. Он открывал двери, звал по именам, по кличкам, кого-то подталкивал за плечо, кого-то просто окликал. Спустя двадцать минут они уже сидели в гостиной: вдова с прижатыми друг к другу ладонями, словно молилась; высокий мужчина — скрестив руки, откинувшись в кресле и зло покачивая ногой; Евгений стоял у стены, как обычно — чуть в стороне, глаза в пол. Женщина в желтой рубашке сидела ближе к выходу, перешёптываясь сама с собой: — Шо-ж это делается, Боже ж ты мой, шо за времена… На полу устроился агрессивный мужчина с "ЭнерЖекой" в руке. Он то и дело отпивал из банки и бурчал себе под нос: — Щас кто-то точно окажется пидорасом, отвечаю… Рядом с ним, молча и с тупым выражением лица, сидел человек, рассуждающий о солнце. Его глаза были полны странного света, взгляд отрешён, а руки сложены так, будто он собирался молиться неведомому светилу. Последней пришла кассирша. Медленно, будто стыдясь самой себя, она опустилась на край дивана. Поджав ноги, она едва заметно тряслась, не смея поднять глаза. Девочка же осталась в комнате хозяина, как он и приказал. Там был старенький телевизор с видеоплеером, и она уже успела найти какую-то запись с мультиками. Хозяин пообещал, что вернётся, как только сможет, и строго сказал: — Только не выходи, пока я сам не позову. Поняла? Она кивнула. Маленькая, с распущенными волосами и в тонком платье, казалась сейчас почти призрачной. Но глаза у неё были живые. Слишком живые, чтобы смотреть на смерть. Поэтому её и спрятали. А внизу, в гостиной, начиналось очередное молчаливое разбирательство. Всё будто застыло — воздух, свет, даже тени. Только гул холодильника и редкие вздохи нарушали напряжённую тишину. Хозяин дома стоял у входа, прислонившись к косяку, и ждал, пока все окончательно усядутся. На лице у него было что-то новое — усталость, перемешанная с глухой злобой и чувством того, что рано или поздно им всем придётся сделать выбор, за который будет стыдно до самой смерти. — Итак, — начал он, медленно, с едва заметной тяжестью. — Может кто-то слышал ночью странные звуки? Или что-то вроде того? На мгновение повисла гробовая тишина, в которой можно было бы услышать, как стрелка часов делает щелчок. Кто-то кашлянул. Женщина с говором заёрзала на месте и опустила взгляд. Кассирша прижала локти к бокам, будто стараясь занять как можно меньше пространства. Но первой голос подал, как всегда, высокий мужчина. Он откинулся в кресле, закинул одну ногу на другую и хмыкнул, как человек, которому и отвечать-то лень, но надо. — Я как убитый спал, ничего не знаю, — сказал он, потирая рукой щёку. — Хоть бомба рванула бы под окнами — хер бы услышал. В комнате кто-то тихо фыркнул, но сразу стих. Хозяин перевёл взгляд на Евгения. — А ты, Женя? Евгений сидел на самом краю дивана, словно был гостьем в собственном теле. Его ладони были сложены вместе, пальцы сплетены, ногти чуть врезались в кожу. Он не сразу поднял глаза — сначала будто искал слова где-то внутри себя, в хаосе мыслей и воспоминаний. Ночь была длинной. Как всегда, он не спал до самого рассвета. Тело болело от усталости, но мозг продолжал работать, перемалывая тревоги и тени, что шевелились за пределами окна. И всё же, несмотря на бессонницу, он не мог с уверенностью сказать, слышал ли что-то… или ему только казалось? Он медленно поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни уверенности — только растерянность, прикрытая холодной маской. — Не знаю, — наконец ответил он. — Я плохо спал. Как обычно. Но ничего определённого не слышал. Он сказал это тихо, глухо, и будто сам себе не верил. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Вдова, сидевшая рядом, чуть повернулась к нему, будто хотела что-то сказать — но передумала. Хозяин не стал его допрашивать. Лишь молча кивнул. Будто ожидал именно этого ответа. Будто знал, что всё снова упирается в молчание, в недомолвки, в ощущение, что правда где-то рядом, но выскальзывает, как вода из дрожащих ладоней. В гостиной повисло гнетущее молчание. Люди сидели на стульях, креслах, на подлокотниках и даже просто на полу — кто с опущенной головой, кто с недоверием косясь друг на друга. Свет, пробивавшийся сквозь плотные занавески, был тусклым, мутным, как будто солнце само устало освещать мир, где всё рушилось. Хозяин дома смотрел в пол. Его рука нервно постукивала по подлокотнику кресла. Он ждал ответа. И вдова наконец заговорила. Голос её был тихий, но отчётливый, как шаг по льду. — Разве что… помню, как гадалка встала и пошла на кухню. Будто сквозь сон это видела, не знаю, — сказала она, глядя в пустоту, словно пытаясь вызвать в памяти ту зыбкую тень ночи. Хозяин поднял на неё глаза. В его взгляде не было укора, только напряжённое внимание. — Криков не слышала? — уточнил он, нахмурившись. — Нет, — она покачала головой. — Вообще. Ни крика, ни шороха. Только это... будто она шла, не разбудив никого. Странно, правда? — Пиздец как странно, — пробормотал высокий мужчина, нервно скребя ногтем дерево подлокотника. И тут, не выдержав, резко подался вперёд агрессивный мужчина. Его лицо покраснело, губы были напряжены, словно он сдерживал ярость. На его лбу выступили капли пота. — Да что там разбираться?! — гаркнул он. — Разбейте ебало тому, кто её больше всех ненавидел, это же очевидно, сука! Его голос грохнул, как выстрел. Все вздрогнули. Женщина с говором чуть не уронила чашку, которую держала на коленях. Кассирша, и без того испуганная, вжалась в стену. Евгений напрягся, но ничего не сказал. Лишь боковым зрением отметил, как вдова чуть подалась вперёд, прикрывая собой невидимого ребёнка, которого здесь уже не было — но привычка осталась. Хозяин дома поднялся. Медленно. Спокойно. Но в его взгляде было что-то, от чего даже агрессивный мужчина чуть поубавил тон. — Мы не стая собак, — сказал он тихо. — Да какая, нахрен, стая?! — фыркнул тот. — Один из нас убил её. Один из нас, блядь. Хочешь сказать, что сидишь тут и веришь, что кто-то просто влез в дом, убил, и ушёл? Как призрак? — Я не верю ни в призраков, ни в легкие решения, — сухо отрезал хозяин. — А если ты так рвёшься вешать ярлыки — начни с зеркала. Все снова замолчали. Атмосфера натянулась, как струна. Только Евгений, сжав руки между коленями, опустил взгляд и едва заметно покачал головой. Его мысли были далеко — где-то между страхом, виной и вечным вопросом: а если это правда был кто-то из них? Если эта ночь — начало чего-то гораздо более страшного? — Ну да, конечно! — огрызнулся агрессивный мужчина, рывком вставая со стула. Его голос прозвучал как раскат грома в слишком тесной комнате. — Будем ждать, пока нас всех тут не сожрут нахер! По одному! Как тупые бараны! Он развёл руки, лицо исказилось от ярости, глаза сверкнули, будто он вот-вот готов был кого-то схватить за грудки. Тишина, нависшая после слов хозяина, рухнула, как стекло под ударом. Девочка в соседней комнате, должно быть, услышала — даже занавески дрогнули от силы его крика. — Тебя, тебя, тебя! — он резко указал пальцем сначала на Евгения, потом на вдову, потом на полную женщину с говором, — по очереди, блядь! Утром проснёмся — минус один. Потом ещё минус. А мы всё сидим, сопли жуём, вежливо друг другу улыбаемся! — Хватит, — устало сказал хозяин, поднявшись со своего места. Но тот уже не слушал. — Нет, ты скажи, серьёзно! — мужчина повернулся к нему, руки сжаты в кулаки. — У нас что, праздник тут? Гостей принимаем, как в санатории! — он скривился, издеваясь. — Мы не знаем, кто убил, — вмешалась вдова, холодным голосом, будто ножом резанула воздух. — А может, и не узнаем! — продолжал он, громко, хрипло. — Но знаете что? Я, блядь, хочу выжить! А вы тут сидите и делаете вид, что можно как раньше. А раньше — всё сгорело, ясно вам? Мир сдох! И если мы не начнём думать головой, мы сдохнем вместе с ним! Возникла неловкая пауза. Никто не спорил. Даже высокий мужчина отвернулся, потерев рукой лицо. Кассирша прижалась спиной к стене, прикусив губу, словно боясь дышать. Евгений медленно поднял глаза на мужчину, и их взгляды встретились — один — вечно холодный, сдержанный, другой — пылающий, как уголёк в пепле. — И что ты предлагаешь? — наконец спросил хозяин. Голос его звучал тихо, но в нём пряталась угроза. — Я предлагаю… — он выдохнул, чуть остыл, — …начать делать выводы. Искать улики. Закрыть двери. Установить дежурства. А главное — не ждать, пока следующий труп сам себя вынесет за порог. С этими словами он тяжело опустился обратно на стул, но его грудь всё ещё ходила ходуном от злости. Комната снова погрузилась в молчание, но теперь оно было другим. Больше никто не мог отрицать: страх поселился среди них — и уже не собирался уходить. В комнате повисло напряжение — будто воздух стал гуще, вязче, как перед грозой. Все замерли. Даже те, кто раньше сидел, откинувшись, теперь сидели с прямыми спинами. Евгений говорил спокойно, но каждое его слово будто ставило невидимые галочки над головами присутствующих. — Может, просто по признакам проверить? — предложил он, стараясь, чтобы голос звучал без обвинений, как нейтрально, насколько возможно в такой ситуации. Высокий мужчина закинул одну ногу на другую, чуть дернул уголком губ, больше в раздражении, чем в насмешке. — Тогда мы все будем подозреваемыми, — буркнул он. — Каждый по-своему. У кого зубы белые, у кого подмышки чистые, у кого взгляд не такой. Да мы тут половину перебьём, Женёк. Евгений кивнул, признавая долю правды, но не отступая: — Не думаю. Часть уже отпадёт. Кто-то уже проходил проверку, кто-то давно с нами. Это, по крайней мере, отсеет крайние случаи. — Тогда по твоей логике надо прикончить кассиршу. У неё-то все признаки совпадают, — резко отозвался высокий мужчина. — Чего уж там. Ты же сам сомневался, но теперь, видать, стал увереннее. Евгений на мгновение отвёл взгляд. Он не ответил сразу. В нём боролись логика и человеческое сострадание. Он не хотел никого сдавать — но и игнорировать реальность не мог. — В любом случае, проверить надо у всех, — тихо произнёс он. Хозяин дома, который всё это время молча наблюдал за происходящим, наконец, выпрямился и встал. Его лицо не выражало ничего, только усталость. — Хорошо, — сказал он. — Проверка, значит проверка. — Ну началось, блядь, — проворчал высокий мужчина, откидываясь назад, словно в ожидании пытки. — А можно меня не надо? Я, между прочим, уже доказывал, что я человек. И Женёк тоже. — Руки ваши я всё равно должен проверить, — сухо отозвался хозяин. — Может, кровь под ногтями будет. А это уже не шутки. — Спасибо хоть не подмышки, — буркнул высокий, криво усмехаясь. — Мало ли, и там кровь была бы. Всё-таки "новый мир", блядь. Некоторые из присутствующих нервно переглянулись. Кто-то отстранился, будто боялся, что взгляд чужой заметит что-то лишнее. Атмосфера сгущалась с каждой минутой, и казалось, что не только жара душила их — но и страх быть раскрытым. Или, хуже, ошибочно обвинённым.