"Феликс"

Ночь вновь опустилась на дом, будто накрывая всё живое чугунным покрывалом — плотным, вязким, душным. Где-то в глубине стен по-прежнему гудело напряжение: тяжёлое, накопленное за дни и ночи страха и усталости. Люди спали: кто-то на диване, свернувшись калачиком, кто-то в кабинете, уткнувшись в покрывало. Казалось, дом наконец-то выдохнул. Владимир, бледный, с тяжёлым, медленным шагом, подошёл к Евгению, стоявшему в коридоре. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли серые тени, а руки чуть дрожали — не от страха, от изнеможения. — Если хочешь, иди спать, — тихо сказал Евгений, не поворачивая головы. — А если кто-то придёт, я буду решать, кого впускать, а кого нет. Владимир хмыкнул — устало, но с благодарностью. — Справишься? Ты всё ещё хромаешь, наверняка покой нужен. — Думаю, да. Всё равно сидеть и ждать — это как раз моё. А ты иди. Отоспись как следует. Хозяин дома взглянул на него с одобрением — взглядом, каким смотрят на человека, которому наконец-то доверяют. Молча кивнул и, держась за стену, ушёл в свою комнату, дверь за ним тихо закрылась. Евгений остался один. Он стоял, облокотившись плечом о косяк окна в коридоре. За тонким стеклом царила абсолютная тьма. Только слабый отсвет луны выхватывал из мрака куски асфальта, облупленные стены домов, искорёженные силуэты машин — и вдруг, в этом сером полумраке, он заметил движение. Худая, словно тень, собака медленно вышла на середину улицы. Рёбра проступали под её шерстью, уши были прижаты, хвост — опущен. Она осторожно озиралась, обнюхивала землю, что-то выискивая среди мусора. Казалось, она тоже искала способ выжить — так же, как они все. Просто — без слов. Евгений прижал лоб к стеклу. В груди что-то сжалось. Он чувствовал, как странное, щемящее чувство жалости и бессилия прорастает в нём корнями. Хотелось открыть окно. Хотелось сказать: «Эй, подожди. Я бы дал тебе что-то… если бы было». Но еды не было. Ни крошки. Он медленно отстранился, проводя рукой по стеклу, как будто мог достать до этой несчастной жизни. Собака ещё немного постояла, будто уловив чьё-то внимание, и, понурившись, побрела дальше. Терялась в темноте — как память, как человек, которого не удержал. Евгений остался на месте. Один. И тишина, наконец, начала давить. Стук раздался в тишине, как выстрел. Резкий, но не отчаянный — уверенный, настойчивый. Евгений, словно по инерции, оторвался от окна. Напряжённость в теле вернулась. Он машинально потянулся к дверной раме, прихрамывая, направился в сторону входа, стараясь не шуметь — дом всё ещё спал. Подойдя к двери, он остановился. Его ладонь замерла над засовом, но прежде чем что-либо сделать, он взглянул в глазок. На крыльце стояла женщина. Невысокая, в тёмной, выцветшей одежде. Лицо её казалось уставшим, морщинистым, но при этом излучало странное добродушие, неуместное в условиях, в которых они все жили. На руках она держала рыжего кота — не котёнка, а взрослое, пушистое, откровенно недовольное животное с выразительными зелеными глазами. — Здравствуйте! — произнесла женщина с порога, глядя прямо в глазок, будто знала, что за ней наблюдают. Евгений слегка вздрогнул от неожиданности. Он ожидал услышать угрозу, очередного беженца, бредящего солнцем или местью. Но вместо этого — почти приветливый голос. Тем не менее, напряжение в нём не ослабевало. — Здравствуйте, — отозвался он, не открывая. Голос его был ровным, но сдержанным. — Вам помощь нужна? — Слышали новости? — голос женщины звучал с какой-то интонацией, будто она продавала пирожки, а не предлагала способ выживания. — С помощью котов можно выявить гостей. Это уже подтвердили по радио. А я до всей этой солнечной напасти разводила котят. Теперь — вот… — она подняла рыжего кота повыше. — Остался только он. Могу поделиться. Евгений молчал. Он всё ещё смотрел в глазок. Кот нервно мяукнул и дёрнулся у неё на руках. — Во-первых, — наконец произнёс он, — мне даже заплатить нечем. Ни денег, ни соли, ни тем более сигарет. Всё, что было — давно ушло на еду. — А разве это важно? — с почти обидой отозвалась женщина. — Мы не в лавке. Плату могу принять продуктами. — она пожала плечами. Евгений хмыкнул, почти беззвучно. — Во-вторых, ваш кот — на вид давно не котёнок. Вы уверены, что он ещё «работает»? — Так он у меня с характером, — с гордостью произнесла женщина. — Он любого гостя за километр чует. Пусть не котёнок, зато умный. Как люди говорят: чем старше, тем хитрее. Рыжий снова мяукнул — громко, тягуче, словно пытался поддержать её слова. В его голосе была смесь скуки и раздражения, будто кот сам осознавал, в какой абсурдной миссии оказался. Евгений выдохнул. Рука всё ещё лежала на двери. Открыть или нет? Он повернул голову и бросил взгляд в сторону кухни, будто искал там ответ. И понял — если она права, то кот может стать спасением. Если нет — он просто впустит очередную сумасшедшую. А значит, следовало подумать. Очень осторожно. На самом деле, Евгений всегда любил кошек. Не навязчиво, не с фанатичной нежностью, а тихо, по-своему, как любят что-то недоступное. В детстве он часто останавливался у витрин зоомагазинов, где в клетках жались к теплу крошечные комки шерсти. Он смотрел на них долго, не мигая, будто надеялся, что один из них вдруг заметит его, поймёт — и мяукнет именно ему. Но дома всё разбивалось о стену родительских категоричностей. — Они только гадят, Женя. Волосы, вонь, аллергия. Ты ж потом и ухаживать не будешь, — твердил отец, вечно усталый, с серыми мешками под глазами и рюмкой в руке. — Это не игрушка, а животное. Ему внимание нужно, деньги. Мы не вытянем, — говорила мать, по привычке сворачивая воронки из старых газет, словно любая просьба сына была уже заранее списана на хлам. И тогда он просто перестал просить. Но любовь осталась. Теплая, безадресная. Любовь к существам, которые были независимыми, но не равнодушными. К тем, кто может уйти, но всё же возвращается. К тем, кто смотрит прямо в душу и ничего при этом не требует. А сейчас — вот он. Шанс. Нечаянный, странный, будто выпавший из другого, вымершего мира. Стоит женщина с порога, держит в руках рыжего, и тот глядит на него в глазок с такой же тихой гордостью, какую когда-то он сам испытывал, наблюдая за витриной. Евгений глубоко вздохнул. — Так, — сказал он, уже менее напряжённо. — Что из продуктов хотите? Снаружи на секунду воцарилась тишина, будто женщина не сразу поверила, что предложение принято. — Ой, да я, знаешь… — оживилась она. — Картошки бы чуть-чуть, если есть. Или крупу. Я не наглая, клянусь. Только чтоб на пару дней. А кот пусть хоть на коврике полежит, он мирный. — Ладно, — произнёс Евгений, отодвигая засов. — Только не делайте резких движений. И... если он хоть на кого-то зарычит — сразу забирайте и уходите. Договор? — Конечно, — мягко улыбнулась женщина. — Он же не зверь какой, а помощник. Дверь со скрипом приоткрылась, и кот, мгновенно приняв деловой вид, уставился на Евгения, словно считал, что пришёл не просто жить, а исполнять важную миссию. У него было всё ещё то же выражение — независимое, но понимающее. И когда он шагнул внутрь, Евгений почувствовал, будто в дом вернулась часть утерянного тепла. — О, у вас как раз глаза как у него, — заметила женщина с невинной наблюдательностью, кивая на рыжего кота. — Ну... зрачки узкие. Как будто вы одного вида. Забавно, правда? Евгений не ответил. Ни слова, ни кивка. Только прищурился еле заметно, словно сказанное задело не столько смыслом, сколько самим фактом, что его снова назвали «не таким». Даже в такой, казалось бы, безобидной форме. Глаза. Зрачки. Как у животного. Сколько раз за свою жизнь он это слышал — в полушутку, в насмешку, в страхе. От учителей, от одноклассников, от прохожих. Но он ничего не сказал. Не захотел. Только развернулся, прихрамывая, и пошёл на кухню. Шаги его отдавались в коридоре глухо и устало, как будто каждый был чуть тяжелее предыдущего. Он медленно собрал то, что просили: полупустой мешок с картошкой, банку крупы, одну из последних пачек дешёвого печенья. Подумал — и добавил немного сухарей. Всё молча, механически, будто в этих движениях он прятал раздражение, стыд, тревогу и остатки собственной усталости. Когда он вернулся, кот уже не сидел на пороге. Он хозяйски прохаживался по прихожей, осматриваясь, будто оценивая, где ему будет лучше устроиться. И, подойдя к Евгению, легко, почти игриво, тёрся о его ноги, оставляя на брюках клочки рыжей шерсти и тёплый запах уличной пыли и животного тепла. Евгений посмотрел на него сверху вниз. В этом прикосновении не было страха, не было сомнений. Будто кот не просто пришёл в дом — он выбрал, в кого верить. — Ты, кажется, уже решил, кто тут хозяин, — пробормотал Евгений тихо, почти про себя, но с лёгкой усмешкой на губах. Кот ответил коротким, хриплым «мрр», что можно было бы перевести как: «А ты разве против?» Женщина тем временем приняла сумку с продуктами, поблагодарила быстро, почти стеснительно, и добавила: — Спасибо. Надеюсь, он вам и правда поможет. Он... хороший. Особенный. Как вы, наверное. Евгений не стал ничего отвечать и просто закрыл за ней дверь. Остался стоять на месте, с сумраком за плечами, рыжим комком у ног и неясным, странным чувством в груди, которое очень напоминало тёплую ностальгию. Или, может быть... начало доверия. Кот, едва оказавшись внутри, повёл себя как будто давно здесь жил. Не суетливо, не пугливо — напротив, с ленивым достоинством существа, которое знает себе цену и не собирается оправдываться за присутствие. Он прошёлся по коридору, слегка покачивая хвостом, обнюхал угол у стены, заглянул в сторону кухни, будто запоминал маршрут. Затем, не торопясь, направился к Евгению, будто признавая в нём того, кто разрешил войти, — а значит, важного. Он потерся о его ногу — раз, второй, хвост кольцом. Потёрся головой, уткнувшись в пальто. Рыжая шерсть прилипла к тёмной ткани, оставляя мягкий след, словно печать. После этого кот сел у самых ног Евгения и начал вылизывать лапу, как будто говорить: «Всё. Я дома. Теперь твоя очередь привыкать». Евгений не шевелился. Он смотрел на животное с лёгким недоумением, даже растерянностью. Этот комок тепла и мяса вел себя чересчур свободно, чересчур... по-своему. Без страха. Без благодарности. Как будто знал: ему тут рады, даже если вслух этого не сказали. — Меня Сергей пробьёт... — пробормотал Женя себе под нос. — У него же аллергия. Он почесал затылок, вздохнул, будто уже видел, как высокий мужчина чихает так, что сносит занавески, и матерится сквозь слёзы и заложенный нос. Кот тем временем, вылизав лапу, подтянул её к уху и принялся тщательно мыть морду, издавая хлюпающие звуки. Затем вскочил — неожиданно стремительно — и, пройдясь по полу, запрыгнул на кресло, где обычно сидел Сергей. Завалился набок, вытянув лапы и вывернувшись так, что занял почти всё сиденье, будто бросая немой вызов: «Ну что, человек, дели теперь с хозяином». Евгений закатил глаза. — Вот же ты... — тихо сказал он и, не договорив, хмыкнул. Кот в ответ приоткрыл один зелёный глаз и будто ухмыльнулся. Потом зевнул. Медленно. С наслаждением. Без тени тревоги. А может, — подумал Евгений, — ему всё равно, кто здесь гость, а кто человек. Он-то, в отличие от нас, просто живёт. Утро, как и следовало ожидать, наступило громко. Даже не просто громко — оглушительно. Дом, с его деревянными перегородками, скрипучими полами и окнами, плотно затянутыми тканью от беспощадного света, вздрогнул от резкого, почти истеричного крика: — КАКОЙ УРОД КОТА В ДОМ ПУСТИЛ?! Секунда тишины — и тут же грохот. Будто что-то тяжёлое рухнуло или кто-то резко вскочил, опрокинув табурет. — А НУ ПОШЁЛ ВОН С КРЕСЛА! Из коридора в гостиную вбежал Сергей — высокий мужчина, с взъерошенными волосами и глазами, полными ужаса и гнева, будто перед ним не безобидный кот, а сам чёрт в пушистой шкуре. В одной руке он держал свою коричневую шлёпанцу, как боевое оружие, другой указывал на кресло, где, развалившись как император, лежал рыжий кот. Тот лишь приоткрыл один глаз, лениво и снисходительно, словно не понял: это с ним разговаривают? — СЛЕЗАЙ, МРАЗЬ УСАТАЯ! Я СЮДА САДИЛСЯ, КОГДА ЕЩЁ ТЕБЯ В ПЛАНАХ НЕ БЫЛО! Кот не шелохнулся. Он зевнул. Медленно, демонстративно, с подрагивающим розовым языком и щелчком сомкнувшихся челюстей. Затем — как будто в насмешку — перекатился на бок, поджав лапы под себя, выставив к свету округлый, рыжеватый живот. Мягкое мурчание пошло вибрацией по креслу, будто он говорил: «Это моя территория теперь. Смирись, двуногий». В комнату вошёл Евгений, всё ещё хромая, с бледным и одновременно сонным лицом, в одном носке и с полупустым стаканом воды в руке. Он даже не удивился. Просто тяжело выдохнул: — Утро доброе, Сергей... — Доброе?! Доброе, блядь?! — Сергей чуть не ткнул сандалией в сторону кота. — Ты хоть понимаешь, что у меня от этих мохнатых паразитов глаза опухают, нос течёт, я дышать не могу, как астматик в песчаной буре! — Он пушистый, — спокойно сказал Евгений, глядя на кота, — но не заразный. Мягкий. Умный. И не занял твою женщину, только кресло. — Да пошёл ты! — огрызнулся Сергей и схватился за переносицу. — Всё, я уже чую... начинается! Чешется. Глаза чешутся! А ты его, небось, ещё и накормил? А?! Может, он теперь и в туалет по углам будет? — Он не гадит, — тихо сказал Женя. — Он — воспитанный. — Воспитанный... — Сергей смерил кота взглядом. — А я, значит, невоспитанный, если чуть что, сразу сандалию хватаю?! Кот, казалось, в этот момент усмехнулся. По-своему. И зевнул снова, вывалив лапу с подушечками наружу, прямо на край кресла. Сергей в бешенстве сжал сандалию и замахнулся. Но тут рядом оказалась Ксюша, которая уже проснулась и встала в проёме, протирая глаза: — Только не бей котика! Он хороший! Он мурлыкал всю ночь! Сергей застыл. Он покосился на девочку, потом на кота, потом на Женю. Снова на кота. — Блядь... — сказал он устало. — Всё. Я пошёл умываться. Умру — хороните меня на кухне. Всё равно там всё случается. И, не дожидаясь ответа, вышел, шаркая шлёпанцами. Кот перевёл взгляд на дверь, затем — на Евгения. И, если бы мог говорить, наверняка бы сказал: «Смотри, какой он у тебя шумный...» Но Евгений лишь тихо сел на диван и потрепал кота за ухом: — Доброе утро, усатый. Кот быстро понял, кто в доме — его человек. Сначала это были просто осторожные трения о ноги, ещё на пороге. Но с каждой минутой, проведённой рядом с Евгением, кот, словно прозревая, словно припоминая что-то очень древнее, начинал вести себя иначе. Не просто как животное, ищущее тепло. А как существо, нашедшее родственную душу в этом бледном, тихом, сдержанном человеке, который пах одиночеством, виной и чем-то знакомым — чем-то похожим на уличную пыль после грозы. Он не делал резких движений, не шевелился лишний раз, говорил негромко. Для кота это было идеальным проявлением доверия. Он ходил за Евгением, как тень. Иногда пропадал — только для того, чтобы спустя пару минут вновь появиться и улечься где-то рядом. Он любил запрыгнуть на подоконник, откуда можно было наблюдать за коридором, но стоило Евгению хромать мимо, как он тут же спрыгивал, чтобы пройти за ним. Не требовал ничего — просто был. Иногда ложился у его ног, иногда на спинке дивана, где мог положить подбородок Жене на плечо. Иногда — даже на грудь, если тот засыпал, тяжело дыша после бессонной ночи. И когда Женя по привычке сидел в одиночестве на кухне, всё тот же слегка опущенный взгляд, локти на коленях, мысли где-то далеко — кот запрыгивал на стул рядом и ложился так, чтобы прикасаться боком. Даже его мурлыканье казалось приглушённым, как будто он понимал: шум — не для этого человека. Он не лез ему в лицо, не пытался забраться на голову, как делал бы со слишком добрыми или чересчур активными. Он просто был рядом. И этого было достаточно. Когда Евгений хмуро нёс чашку с чаем через гостиную, кот уже заранее уходил с пути — не боялся, нет, просто уважал границы. Когда Женя садился на диван, кот вскоре подходил и ложился чуть поодаль. Чтобы не мешать. Но и не оставлять. И в какой-то момент Женя это понял. Погладил его за ухом. Без слов, без улыбки, даже без вздоха. Просто движение руки — мягкое, ровное, будто извиняющееся. А кот закрыл глаза и замурлыкал чуть громче, уткнувшись лбом в его ладонь. Именно в этот момент в комнату зашла вдова. С кружкой и усталым выражением лица. — Смотрю, ты у нас кошатник, — сказала она с лёгкой усмешкой, наблюдая за этой сценой. Евгений чуть дёрнул бровью. Будто возвращаясь из другого мира. — Я... не знаю. — Он опустил взгляд на кота, который вытянулся и перевернулся на бок, обнажив мягкий живот, будто полностью доверяя ему, словно знал, что никто больше так не оценит это доверие. — Наверное, да. — Значит, есть ещё что-то, что тебе по душе. Это... радует. — мягко сказала она и поставила кружку рядом. Кот вытянул лапу и лениво положил её на колено Евгения. И даже он — человек, привыкший к холоду, к сомнениям и отстранённости, — не стал её снимать. Тамара проходила мимо с пледом в руках, и, как только кот лениво вытянулся на полу, перекрыв половину прохода, она резко остановилась. Глаза её тут же зажглись знакомой слезливостью, нос сморщился, и, сделав шаг назад, она успела только сказать: — Чёрт… Опять эта шерсть… — и тут же чихнула. Громко, резко, с отголоском раздражения. Второй раз был почти моментальным, а третий сопровождался хриплым сипом, будто кот своей пушистой сущностью намеренно перекрыл ей дыхательные пути. Хотя животное и не двинулось с места — просто лежало, блаженно вытянув лапы, будто его это вовсе не касалось. — Да-да, чихай на здоровье, — буркнул Сергей, появляясь из-за угла. — Удивительно, что мы тебе не маску на морду выдали, чтобы ты по дому ходила. — Хоть бы убрали это… пушистое наказание! — Он мой, — спокойно сказал Евгений. Он сидел на диване, положив руки на колени, и лениво поглядывал на происходящее. Кот лежал у его ног и потягивался, будто ему льстило, что он стал причиной хаоса. Сергей подступил ближе и поджал губы, глядя то на кота, то на Женьку. — Женёк, ты весь, блядь, в шерсти! На брюках, на куртке… У тебя спина как будто меховая. Мне и к тебе теперь не подходить, а? А то я с этой своей аллергией второй раз не переживу. — Постараюсь убрать это, — хрипло сказал Евгений, слегка тряхнув рукав, с которого тут же слетело несколько мягких рыжих волосков. Он не раздражался, не оправдывался — лишь констатировал факт. — Ты уж постарайся, — продолжал Сергей, наигранно фыркнув и отступая на шаг, — а то ещё сам котом станешь. Ходишь, молчишь, дышишь тихо, трёшься об стены. Осталось только на солнце не выходить и срать в лоток. Кот, будто в ответ на это, лениво повернул голову и флегматично мяукнул, посмотрев на Сергея снизу вверх, как на крайне глупое существо, нарушающее тишину его блаженства. Женя только отвёл взгляд в сторону, прикрыв глаза на мгновение. — Хотя… — Сергей почесал шею, — если он тебя делает спокойнее… То, может, и хрен с ним. — Он не делает меня спокойнее, — слабо ответил Евгений, — он просто рядом. Этого иногда достаточно. В этот момент Тамара снова чихнула где-то из кухни. С отчаянием, с вызовом, с досадой. А кот, распластавшись на полу, мирно заснул — и было в этом больше мира, чем в любой речи. Сергей стоял у порога кухни, всё ещё сжимая в руке сандалию — словно грозился вот-вот ею воспользоваться, если рыжий наглец решит снова разлечься на его пути. На лице у него — смесь раздражения и насмешки, как у человека, которого будто бы довели до предела, но при этом он сам не мог сдержать лёгкой усмешки. Кот, не обращая ни малейшего внимания на потенциальную угрозу в виде обуви, лениво потянулся, выгнув спину и выпустив когти, как будто не в доме переживших убийства, а на веранде в дачном раю. Потом так же вальяжно уселся, скрестив лапы, и стал вылизывать свою грудь с важностью древнего жреца. Сергей цокнул языком. — Как назвал его хоть? — спросил он, чуть скосив глаза на Женьку, который сидел, как обычно, молча, в своей тени, но сейчас с тем редким выражением, которое почти можно было назвать спокойствием. — Буду знать, как кликовать этого говнюка мохнатого, если он мне в тапки нагадит. Евгений отвлёкся от своего взгляда в никуда, посмотрел сначала на кота, потом — на Сергея. Его губы едва заметно шевельнулись, и голос прозвучал сдержанно, почти неуверенно, будто он сам ещё не до конца осознал, что называет этого зверя как-то вслух: — Феликс. Сергей хмыкнул, чуть приподняв брови. — Феликс? — переспросил он, будто пробовал вкус этого имени на слух, — Чё, как революционер? — Нет. Как кот. — Евгений пожал плечами, будто бы это объяснение всё завершало и больше нечего было добавлять. Феликс в это время поднял голову и, будто поняв, что о нём говорят, громко мяукнул. Затем встал, подошёл к Жене, обтёрся о его ногу и уселся прямо рядом, словно демонстрируя, кому он теперь принадлежит. Хвост аккуратно обвил лапы, глаза полуопущены, будто он присутствует на каком-то важном заседании, где решается судьба человечества — и он главный участник. — Ну охуеть теперь, — пробормотал Сергей, поднимая сандалию повыше, но уже без настоящей злобы, — Феликс. Будем звать тебя революцией в шерсти. Из гостиной донёсся голос вдовы: — Надеюсь, эта революция не начнётся в шкафу с одеялами. Там хоть что-то осталось чистое. Феликс не среагировал. Он был выше этого. В конце концов, он — кот. И его, в отличие от людей, совершенно не волновало, кого он бесит, где он спит и что вообще происходит в этом доме. Он выбрал себе одного — и этого было достаточно. Сергей снова устроился на своём привычном месте — в кресле, с одной ногой, закинутой на другую, и с лёгкой тенью недовольства на лице. Кот, будто специально, выбрал для отдыха именно тот угол комнаты, где проходила траектория Сергеевых утренних походов за водой, и теперь растянулся там, лениво подёргивая хвостом. Евгений стоял, прислонившись плечом к косяку двери, и смотрел на всю эту картину с той самой невозмутимой миной, которая у него часто бывала — ни насмешки, ни усталости, ни злости, только слегка опущенные веки и голос, в котором сквозил тонкий, почти безэмоциональный сарказм: — Не переживай. Я обязательно его подговорю, чтобы он насрал в твой тапок. Это было сказано так буднично, так спокойно, будто речь шла не о подстрекательстве к вандализму, а о планах на вечер или погоде. Даже не подняв бровей, Евгений перевёл взгляд на Феликса, который в этот момент как раз зевнул, обнажив мелкие острые зубы, а затем с важным видом улёгся набок. Сергей завис на секунду. Он смотрел на Женьку, затем на кота, затем снова на Женьку, и по его лицу явно прокатилось что-то среднее между обидой, усталостью и насмешкой. Он мотнул головой, широко выдохнул и, не удержавшись, с усмешкой пробормотал: — Ой, Женя... ой, гандон. Это не прозвучало как оскорбление — скорее как признание. Как будто он только что услышал хорошую шутку, которую не мог не оценить, даже если та была направлена в его сторону. Он даже слегка покачал головой, не то от смеха, не то от недоумения. Феликс между тем, словно почувствовав, что стал предметом обсуждения, приоткрыл один глаз. Убедившись, что никто не собирается его тревожить, он снова закрыл его и вздохнул — с тем самым важным, наполненным глубокой внутренней философией кошачьим фырканьем. — Всё, хана моим тапкам, — театрально вздохнул Сергей. — Завтра проснусь, а там этот рыжий божок уже территорию метит. Ну, спасибо, Женёк. Ты, блядь, прямо архитектор моих страданий. — Архитектор — хорошее слово, — спокойно отозвался Евгений и отвернулся, чтобы не было видно, как уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх. Сергей уже не злился — в нём кипело то странное состояние, когда раздражение переплавляется в дружескую пикировку. Он прищурился, наблюдая, как Евгений опускается на корточки рядом с Феликсом и терпеливо стряхивает с рукава клочки шерсти, словно не замечая взгляда исподлобья. Рыжий наглец, между тем, облизнулся, издал утробное «рррмяу» и шлёпнулся лбом в Женино колено. Сергей, сцепив руки на животе, театрально подался вперёд: — Вот узнаю твои слабости — клянусь, буду дразнить, как последнюю сволочь! Хитрожопый ты таракан в пальто! Фраза прозвучала с таким пафосом, будто он проклинал врага на дуэли. И в ней было столько комичности и раздражённой привязанности, что вдова, проходящая мимо с чашкой, прыснула в кулак, чтобы не засмеяться в голос. Евгений медленно повернулся к нему, не вставая с корточек, глаза полузакрыты, голос спокоен, даже ленив: — Хитрожопый таракан? Это у тебя прозвище для меня теперь? — Ага, — кивнул Сергей с важностью. — Потому что ты плоский, вонючий и неубиваемый. Ещё и шарф у тебя, как у старого советского диктора. Только вместо новостей — язвишь. — Потрясающе, — кивнул Евгений, выпрямляясь и снова смахивая шерсть. — Тогда ты — клоп с амбициями. Громкий, зудящий, а пользы ноль. Сергей прижал ладонь к сердцу и со стоном откинулся в кресле, как будто его ранили. — Ах ты, сука ледяная. Я это запомню. Поставлю тебе ловушку, вот увидишь. Жене́чья смерть будет от духа лавандового освежителя воздуха. — Надеюсь, не от кошачьего наполнителя, — буркнул Евгений и кивнул в сторону Феликса, который уже улёгся рядом с ним, мурлыча, как старый генератор. — Наполнитель тебе в тапок, вот что, — прошипел Сергей, но с такой плохо скрываемой улыбкой, что и сам не выдержал — рассмеялся. Настоящим, тёплым, даже немного детским смехом. А потом добавил, потягиваясь: — И всё равно ты таракан. Таракан с глазами ящерицы. — Главное, чтобы не с глазами Сергея, — отозвался Евгений, кивая на раздражённо покрасневшие от аллергии веки друга. — А то и таракан сдохнет. — Боже мой, как дети, — выдохнула Татьяна, едва слышно, будто самой себе, покачав головой. Голос её был уставший, но не злой — в нём звучала смесь лёгкого раздражения, нежности и покровительственной усталости женщины, которая за последние недели слишком многое увидела и всё ещё не могла поверить, что именно это — её новое "нормально". Но Сергей лишь повернулся к ней через плечо, всё ещё лежа в кресле в позе полуспящего медведя: — Ну а что ты хотела, Таня? Мы вообще-то тонем в аду, где солнце жарит мозги, гости лезут в окна, коты срут в тапки, а единственное развлечение — это изощрённо обзывать друг друга. — Так ещё и с фантазией, — добавил Евгений, не оборачиваясь, задумчиво поглаживая Феликса, который лениво перекатывался на спину, подставляя белый живот. — Вот, к примеру, «таракан с глазами ящерицы» — это уже поэзия. Звучит, как название альбома инди-группы. Сергей фыркнул, приподнялся и ткнул пальцем в сторону друга: — А «клоп с амбициями» тебе зря сошло с рук! Потому что я теперь официально пишу мемуары, и вот эта строчка пойдёт на обложку. Как эпиграф. — Не забудь указать, что автор иллюстраций — твой котоаллергик. Он как раз сейчас вон твой свитер «иллюстрирует», — лениво отозвался Евгений, не поднимая глаз. — Ах ты ж, сраный энтомолог! — вскинулся Сергей, изображая возмущение. — Ты думаешь, тараканы не подают в суд за клевету? — Только если у них есть адвокат в лице крысы, — ответил Женя, устало зевая. — Но, боюсь, ты единственный грызун с юридическим образованием в этом доме. — А вы закончите когда-нибудь? — тихо поинтересовалась Татьяна, но в её голосе уже не было строгости. Брови у неё едва заметно дрогнули — что-то вроде еле сдерживаемой улыбки подалась к уголкам губ. — Нет, — сказали оба хором. И только Феликс, величественно развалившись у ног Евгения, потянулся, зевнул и издал длинное, недовольное «рррраааау», будто бы выразил общее мнение: пускай дерутся, пока я тут король. — Ну ладно, таракан с глазами ящерицы, — снова протянул Сергей, потянувшись, — но клоп с амбициями — это перебор. Это как сказать, что ты не просто задрот, а задрот с харизмой. Нарушает баланс природы. — Баланс нарушает твой храп, — спокойно заметил Евгений, лениво откидываясь на спинку дивана. — Ах ты гад, Женёк! — Сергей моментально поднялся, как будто из кресла его катапультировало. — Я сплю тише любой принцессы! — Да ты даже молча храпишь. Тебе стоит научиться спать с выключенным ртом, как старые телевизоры, — Евгений покосился на него с ленивым прищуром. — Только вместо помех — рев в три октавы. Сергей драматично схватился за грудь: — Оскорбил! Ударил ниже пояса! У меня там тонкая душевная организация, а ты по ней тапком! — Так и тапок у тебя дырявый, — бросил Евгений и тут же добавил, — как и аргументы. — Я те ща тапком, Женёк… — начал было Сергей, поднимая свою неизменную шлёпанцу, но в этот момент снова вмешалась Татьяна: — Господи, ну что вам, по пятнадцать лет обоим? — Шестнадцать, — парировал Сергей. — Уже могу ругаться матом, пить пиво и открывать банки зубами. Ну, если бы у меня остались зубы. — Ну, зубы-то у тебя есть, — заметил Евгений. — Только мозг, похоже, от них отвалился. — Слышь ты, я между прочим по интеллектуальности на втором месте в доме! — А на первом кот, — добавила Татьяна, потягивая чай. Феликс, будто бы услышав своё имя, грациозно прошёл мимо Сергея, лениво щёлкнув хвостом по его ноге и плюхнувшись на колени к Евгению. Тот автоматически начал его гладить, в то время как Сергей с видом вселенской трагедии воздел руки к потолку. — Всё, теперь даже кот меня не уважает. Осталось только, чтобы хлеб с плесенью начал на меня шипеть. — Не шипит, но я видел, как он на тебя смотрел, — спокойно сказал Евгений. — У него было выражение, знаешь… такое, как у профессора, который только что увидел студента, забывшего шнурки завязать и при этом рассуждающего о квантовой механике. Сергей закатил глаза, будто прикидывая, не налить ли себе чего покрепче из несуществующих запасов. — Вот ведь паскуда. И ведь не скажешь, что не люблю его. Но гад, конечно, знатный. — Точно взаимно, — пробормотал Евгений, не прекращая гладить Феликса. — И ты тоже гад. Но в какой-то момент я просто сдался. Сергей подошёл ближе, взъерошил Жене волосы и театрально объявил: — Женёк, ты мне как младший брат. Мерзкий, ехидный, вечно умничающий… но свой. — Ну хоть не как сын, уже спасибо, — пробурчал Евгений, поправляя волосы, а Татьяна тихо засмеялась, прикрывая рот ладонью. В комнате вновь установилась та хрупкая, но дорогая сердцу тишина — та, что появляется только между теми, кто делит боль, страх и редкие проблески радости слишком долго, чтобы всё это не стало чем-то большим, чем просто выживание. — Вот что за клоунада это была? — с едва заметным раздражением буркнула Татьяна, обмахивая себя куском картона, словно прогоняя не жару, а абсурд происходящего. — Хотя… чёрт с ним. Надо бы уже привыкнуть. Она сидела, устало наблюдая за тем, как кот лениво распластался на подоконнике, а два взрослых мужика устраивали перепалку в стиле провинциальной комедии. Её лицо было спокойным, почти бесстрастным, но во взгляде — ирония с привкусом усталости. Та самая, что появляется у человека, слишком долго живущего среди чужих причуд, ставших почти родными. Девочка — Ксюша — всё ещё сидела рядом с Евгением, аккуратно поправляя бантик, который сама же и завязала на его волосах. Она смотрела на мужчину в кресле, на мужчину с дивана, на их пикировку, наполненную странной теплотой, и на мгновение прикусила губу, будто что-то обдумывала. Потом с невинной серьёзностью спросила: — А зачем они ругались? Вопрос прозвучал так искренне, что Татьяна на секунду отвлеклась от своего внутреннего бурчания. Она обернулась к девочке и слабо улыбнулась. — Это у нас шуточки такие, — пояснила она, вздохнув. — Мужские. Странные. Глупые. Но вроде как от сердца. — А они друзья? Татьяна бросила взгляд на Евгения, который всё ещё сидел с каким-то обречённо-смиренным видом, позволяя Ксюше возиться со своими волосами. Сергей тем временем ходил по комнате, тихо матерясь себе под нос — больше для ритуала, чем по делу. — Да, — сказала Татьяна наконец, почти шепотом. — Хотя вряд ли кто-то из них в этом признается. Особенно вслух. Ксюша кивнула, словно поняла больше, чем взрослые рассчитывали. Потом снова повернулась к Жене и, подперев голову рукой, с заговорщическим выражением прошептала: — А ты всё равно с бантиком красивый. Евгений тяжело вздохнул, не открывая глаз, и буркнул: — Теперь я точно клоун. — Нет, ты не клоун, — возразила девочка с детской уверенностью. — Ты мой Женя. И в этой детской фразе было больше тепла, чем во всём утреннем солнце за пыльным стеклом. Ксюша осторожно тянулась к коту, который устроился клубком на старом пледе у окна. В руках у неё была розовая ленточка, немного потрёпанная, но с чистым сердечком на конце. Девочка уже подготовила всё, чтобы украсить кота — настоящая работа стилиста, как она сама это называла. Только вот сам "модель" явно не горел желанием участвовать в этом представлении. Кот фыркнул, недовольно заёрзал и ударил лапой по ленточке, с силой отбросив её в сторону. Он потом снова устроился, поджав лапы, и уставился на девочку с таким выражением, будто бы предупреждал: "Ещё раз — и пожалеешь". — Похоже, ему эта идея не по душе, — спокойно заметил Евгений, наблюдая за этим с дивана, где сидел, откинувшись на спинку и всё ещё со следами бантика на голове, словно с печатью пройденного ритуала. — Почему? — Ксюша подняла на него глаза. — Я думала, он будет красивым. — Ну… может, потому что он мальчик? — предположил Женя, пожав плечами. Голос у него был вкрадчивый, почти извиняющийся, как будто он сам не до конца верил в своё объяснение. — А как ты понял, что он мальчик? — не отставала Ксюша. Она снова повернулась к коту, будто ища на нём какие-то внешние признаки. Евгений замер. Он приоткрыл рот, но не знал, что именно сказать. Что-то туманное промелькнуло в голове: "интуиция", "повадки", "имя", — но все ответы казались либо недостаточно уверенными, либо слишком притянутыми. — Ну… — он почесал затылок, — интуиция просто… да. И тут, словно гром среди ясного неба, в разговор влез Сергей. Он стоял у двери, жуя кусок сухаря, и с совершенно невозмутимым лицом, будто делился метеосводкой, произнёс: — Яйца у него висят. Тишина. В комнате воцарилась гробовая пауза. Женя застыл. Похоже, он просто отключился на секунду, как от короткого замыкания. Он уставился на Сергея, потом перевёл взгляд на Ксюшу, и снова на Сергея. — Сергей… — осторожно начал он. — Ты… эм… уверен, что так стоит это объяснять? — А что? — Сергей хмыкнул, продолжая жевать. — Никаких пошлостей. Биология, мать её. Всё честно. Ты ж сам понять не мог, вот и объяснил. Евгений провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя реальность. — Это же ребёнок, — пробурчал он. — Хоть фильтр какой-то имей. — Ага, а ты попробуй объяснить ей, как ты понял. Только не говори "интуиция", я сейчас блевану. Ксюша тем временем, будто не придавая значения их словесной перепалке, лишь пожала плечами. — Ну, тогда ясно, — сказала она с той детской непосредственностью, что делает любые слова невинными. — Значит, мальчик. Всё равно бантик был бы ему к лицу. Кот снова фыркнул и укусил ленточку. Ксюша хихикнула, а Евгений просто откинулся на спинку дивана и тихо выдохнул. Кажется, всё было в порядке. Даже с яйцами. Сергей сидел с тем самым видом, который означал только одно: сейчас будет вброшено нечто настолько глупое, что противостоять этому можно было разве что молча — или смахнув рукой, как от назойливой мухи. Он смотрел, как Ксюша с полнейшей серьёзностью и детской сосредоточенностью изучает кота, словно пыталась защитить диплом по биологии, и вдруг произнёс с тем самым тоном усталого философа: — Вот смотри, Ксюш, у всех мужиков есть яйца. Так природа решила. Биологическая, понимаешь? Он даже слегка картинно поднял палец вверх, будто собирался сейчас читать лекцию. — Даже у котов, как ты видишь. У псов, у быков… У людей тоже, между прочим, в норме должны быть. Это основа. Так сказать, заводская комплектация. Сделал паузу. — Хотя… — протянул он с ехидным прищуром, — насчёт Женька я не уверен. Ксюша захлопала глазами, непонимающе посмотрела сначала на Сергея, потом на Евгения. Евгений в этот момент медленно повернул голову в его сторону. Не сказать, чтобы он удивился — скорее, он просто знал, что в какой-то момент это произойдёт. Он даже не стал говорить ничего сразу. Сидел на том же месте, на диване, прижавшись к подлокотнику, с безучастным, почти пустым выражением лица, которое, казалось, говорило: "Опять началось". — Серьёзно?.. — выдохнул он наконец, не поднимая бровей. — Вот прям… обязательно? — Ну а чё? — Сергей пожал плечами, криво усмехаясь. — Мы тут в экстремальной ситуации, как-никак. Нужно знать, на кого можно положиться, а на кого… максимум, кота на ручках подержать. — Если ещё хоть раз что-то скажешь про яйца — я заставлю этого кота спать у тебя на голове, — мрачно отозвался Евгений, потирая висок. Кот, как по команде, вальяжно переполз ближе к Жене, ткнулся ему в бок и принялся мурчать, будто поддерживая хозяина в тяжёлую минуту. — О, вот и подтверждение! — Сергей вскинул брови. — Всё, официально: Женька признали своим только коты. Остальным придётся подождать решения комиссии. Ксюша захихикала. — Вы странные, — заметила она, улыбаясь. — Но весёлые. — Вот, видишь? — сказал Женя, устало. — Мы хотя бы не пугаем. — Пугаете. Но не сильно, — добавила девочка и накрыла кота своим крошечным пледом. — Всё равно я вас люблю. — Даже Сергея? — с прищуром спросил Женя. — Даже Сергея, — кивнула она. Сергей довольно хмыкнул, как будто получил высшую государственную награду. — Вот, Женёк. Видал? Ты — кошатник, я — душа компании. Ничего, нормальная у нас команда. Только яйца держи при себе, а то вдруг правда нет. Евгений склонил голову, прищурился с той самой усталой недоверчивостью, с какой смотрят на собеседника, когда не знают — смеяться ли, или просто принять неизбежное. Сергей, восседая на подлокотнике кресла, расплылся в самодовольной ухмылке, как человек, выдавший блестящую реплику и наслаждающийся произведённым эффектом. — Спасибо хоть не потребовал показать в качестве доказательства, — сухо бросил Евгений, скрестив руки на груди. Голос у него был спокойный, почти ленивый, но в нём сквозило ясное: «ещё одно слово, и я превращаюсь в холодную ярость». Сергей усмехнулся, не сводя с него взгляда. — Я не ебанько, — ответил он с небрежным спокойствием, вытянув ноги вперёд и потянувшись, как кот, только что проснувшийся. — По крайней мере, не настолько. — Это утешает, — пробормотал Евгений, откидываясь спиной на спинку дивана. — Хотя, честно говоря, порой я сомневаюсь. — Сомневайся сколько хочешь, — лениво протянул Сергей. — Я, может, и дурак, но не псих. К тому же, я тебе доверяю, Женёк. Ну, в разумных пределах. Я же не просил тебя в луну выть, чтобы доказать, что ты не оборотень. — Великодушно, — сухо отозвался Евгений. — Стараюсь, как могу, — кивнул Сергей и, махнув рукой, добавил: — Всё, давай, заканчивай тут брюзжать. Пошли, лучше чаю выпьем. Или, чёрт с ним, пива. — У тебя аллергия, напомню, — тихо вставил Евгений, бросив взгляд на кота, развалившегося у него на коленях. — Вот, сука… — пробормотал Сергей. — Всё испортили, и кот, и ты. Но ничего. Живём же. Евгений только слегка усмехнулся, и, впервые за утро, его лицо стало чуточку мягче. Когда солнце стояло в зените, словно раскалённая медная плита, придавившая к земле и без того изнывающее под её весом небо, во дворе всё застыло в испепеляющем молчании. Даже птицы, если ещё и остались живые, давно притихли, попрятались в щелях, в подстрехах, под ржавыми листами металла, спасаясь от всепоглощающего жара. Воздух дрожал, будто дышал сам по себе, и если выглянуть наружу — можно было поверить, что сам ад решил на время арендовать землю. Но в прохладной тени подвала, под спасительным укрытием земли и бетона, царил иной мир — глухой, пыльный, влажный, пропахший землёй, плесенью и старыми снастями. Влажность липла к коже, но по-своему спасала: здесь не было той жары, от которой плавились стёкла и язык прилипал к нёбу. И пусть света почти не было — лампочка над входом тускло мерцала — это место стало их тихой надеждой. Сергей первым спустился вниз, небрежно махнув рукой, мол, «аккуратнее тут, башка себе разбить — два счёта». За ним, прихрамывая, ступал Евгений — теперь каждое его движение было немного осторожнее, чуть более выверенным. Последним — Владимир, как всегда с ружьём за плечом, будто даже в подвале был шанс встретить очередную угрозу. А может, просто привычка. Или паранойя. Сейчас это было одно и то же. — Ну, вот оно, наше поле чудес, — хмыкнул Сергей, уставившись на аккуратно уложенные ряды земли в мешках, деревянные ящики и одинокую лампу, натянутую на проводах, как тусклое солнце под землёй. — Пахать бы не пришлось, а то глядишь — и картошку свою родимую растить начнём, — заметил Владимир, опускаясь на корточки и осторожно трогая землю пальцами. Евгений присел рядом, изучающе глядя на то, что они с таким рвением устроили днём ранее. Никаких чудес, никаких ростков, как и ожидалось. Земля была влажной, тёплой на ощупь — достаточно, чтобы удерживать тепло, но не перегревать. — Пахнет... нормально, — пробормотал он, поднеся ладонь ко рту, понюхал — сухой, без гнили. — Перегниёт — сразу запахнет. — Ну хоть не тухнет, и на том спасибо, — буркнул Сергей и подошёл к окну вентиляции, заглянул наружу, будто там могло быть хоть что-то, кроме слепящей белизны солнца. — Представляешь, если вырастет? Помидор, скажем. Такой, знаешь, настоящий, как в детстве. И чтоб пахнет, а не как та хрень из магазинов. — А ты, оказывается, романтик, — усмехнулся Евгений, откинувшись спиной на бетонную стену. Кот, которого он принёс накануне, не спускался с ним — остался наверху. Умный. Наверняка знал, что от сырости лапы мерзнут. — Романтик, блядь... — усмехнулся Сергей. — Я просто есть хочу нормальную еду. Настоящую. А не тушёнку, от которой уже желудок в комок сворачивается. — Всё будет. Если не сожрут нас, если солнце не спалит, если крыша не рухнет — будет. Урожай, и котлеты, и даже, может, водка нормальная, — подал голос Владимир, поднимаясь. Он отряхнул руки и взглянул на лампу. — Свет не мигает. Уже плюс. Значит, проводка держится. — Надолго ли, — пробормотал Евгений, но не с отчаянием, скорее — с привычной иронией. Всё их существование теперь держалось на скотче, гвоздях и везении. — Мы всё сделаем. Чёрт с ними, с этими гостями. Вырастим, блядь, свой огород. Свою жизнь, — выдал Сергей, вдруг став серьёзным. — Хоть тут, хоть в подвале, но без них. Без этого бреда. — Тогда пойдём наверх, фермеры, — сказал Владимир. — Посмотрим, жив ли наш мир. И они поднялись, шагая в тишине, будто покидая святыню. Их сад ещё не пророс, но надежда уже пустила корни. — Вот помню, когда в армии служил… — начал Сергей, на ходу поправляя ремень, хотя тот и без того держался крепко. В его голосе звучала особая нотка — не просто воспоминание, а гордость, пусть и нарочито небрежная. — Варганил себе как-то овощное рагу… Господи, пальчики оближешь! Любая бабка или мамаша позавидует. Он остановился у стены подвала, вытер руки о штаны, словно невольно снова оказался на той железной кухне в казарме — с алюминиевыми кастрюлями, сквозняками и запахом дешёвой тушёнки. Взгляд его стал чуть рассеянным, словно в полутемноте вновь всплыли призраки той кухни, поблескивающие ножи, крики прапорщика из-за угла. — Ты у нас, оказывается, ещё и повар, — с ухмылкой заметил Владимир, скрестив руки на груди. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к холодной бетонной колонне, и смотрел на него, как на циркача, вдруг выдавшего очередной трюк. — Ну а хули ты хотел? — Сергей бросил на него взгляд исподлобья, дернув плечом. — Я, между прочим, мастер на все руки нахуй. Пожарить — пожарю, забить гвоздь — забью, дверь вышибить — вообще песня. Резал, варил, солил — всё мог. Мне только плиту дай, нож поточенный и перец... ну и, желательно, чтоб из нормальных продуктов. А не из того, что у нас осталось. — Подавай ему ещё перец, — хмыкнул Евгений, стоя рядом. Он слегка опирался на стену, одна нога была вытянута вперёд. — И соль, и специи. Может, сразу в ресторан тебя? — Слышь, не ерничай. Если бы ты попробовал ту мою кашу с кабачком — ты бы мне роту свою отдал в заложники, лишь бы ещё тарелку дали, — усмехнулся Сергей. — А рагу... ммм. Там же всё своё было. Картошка, морковка, кабачок, чуть-чуть тушёнки, и секрет — хлеб чёрствый в самом конце. Набухает и соус впитывает. Жрёшь — и чувствуешь: не жизнь, а праздник. — Праздник под выстрелы, — буркнул Владимир. — Но звучит неплохо. — Да не, серьёзно. Надо будет как-нибудь тут замутить, если с этими гостями не сдохнем. А потом… может, научу. Сделаю из вас человеков, — добавил Сергей с кривой ухмылкой. Они стояли там, в сыром подвале, как будто время на миг остановилось. Разговор о простой еде — о рагу, картошке, черством хлебе — вдруг стал теплее, чем всё электрическое тепло в этом подвале. Будто в этих словах была не только пища для тела, но и что-то ещё. Память. Дом. Жизнь, какой она должна быть. Поднявшись наверх и по привычке направились на кухню — туда, где стены впитали в себя голос каждого, кто жил здесь, где даже затхлый воздух казался уже своим. Кухня встретила их спокойствием. За мутным окном — яркое, мучительное солнце продолжало плавить остатки мира, но здесь, в этой комнате, было почти уютно. Кот свернулся клубком на подоконнике, и лишь его кончик хвоста изредка дёргался во сне. Сергей первым бросил своё грузное тело на табурет, который едва не заскрипел под ним в последний раз. Владимир сел напротив, вытирая пот со лба, Евгений чуть в стороне, у края стола, осторожно придерживая больную ногу. — Прям удачно я людей собрал, — сказал Владимир, вздохнув с трудом, словно эти слова весили с десяток килограммов. Он бросил взгляд сначала на одного, потом на другого. — Женя технику чинит. Сергей — готовит… Скоро можно будет коммуну организовывать. Свой дом, свой огород, свой повар и инженер. — Ну-ну, — фыркнул Сергей, почесав подбородок. — Ещё чуть-чуть и начнёшь нас как рабсилу распределять. Я повар, Женёк техник, вдова — у нас воспитательница, девочка Ксюша — талисман, чтоб не сглазить. Гена повелитель в картах, А ты, Владимир, что? Главный надзиратель? — Хозяин дома, — с ухмылкой ответил тот, потянувшись. — Это звание я уже заслужил. — Вот и живём, — протянул Евгений, скрестив руки на груди. В голосе звучала усталость, но не отвращение. — Как в каком-то лагере. Только вместо медпункта — хирург со странным глазом, вместо охраны — я с полароидом. — И кошак, — вставил Сергей. — Который, кстати, на меня до сих пор зыркает, как будто я его враг. Я, блядь, к нему с душой, а он… фыр-фыр, и под диван. Владимир рассмеялся. Смех был коротким, но тёплым, как будто пробежался сквозь стены и вернулся эхом. — А ведь правда, — сказал он. — Какая-то странная, кривая, но команда. Смотришь на вас — и веришь, что, может, и выберемся. Молчание повисло над столом, как пар над горячей кастрюлей. Не давило, не гнало прочь — просто осело между ними, будто каждый задумался. О доме. О том, как случайные люди вдруг становятся необходимыми. О том, как они уже не просто выживают, а держатся друг за друга, потому что иначе — никак. Сергей откинулся назад, подперев голову рукой, и лениво уставился в потолок. Табурет тихо скрипнул под его весом. — Знаешь, Володь, — протянул он, не отрывая взгляда от трещины в побелке. — Иногда мне кажется, что если бы не вся эта херня с Солнцем, с гостями, с этой долбаной паранойей... мы бы всё равно вот так сидели. Только не с кровью на полу и не с ружьём под рукой, а с чашками кофе. И я бы спорил с Женей, какого кота лучше завести — рыжего или серого. — Рыжего, — негромко сказал Евгений, почти машинально. Губы дрогнули, будто он сам не ожидал, что сказал это вслух. — Вот, блядь, ты посмотри на него! — оживился Сергей, хлопнул ладонью по столу. — Даже не дал мне выбора. Решил за всех. Всё, теперь официально: рыжий кот — наш талисман, наш сторож, наш этот... как его... — Тотем, — подсказал Владимир, усмехаясь. — Во, точно! Тотем! Значит, если выживем, надо будет его на наш флаг нарисовать. Рыжий кот с полароидом в лапах. И подпись: «Не проходи мимо — станешь месивом». Евгений покачал головой, но не возразил. Он смотрел на Сергея с той самой усталой, но тёплой полуулыбкой, которая появлялась у него крайне редко. Он, сам не замечая, чуть наклонился к столу — ближе к ним. Как будто тело пыталось сказать за него: я с вами. — Только вот, — сказал Владимир, уже тише, — если серьёзно… Я ведь правда не ожидал. Что вы, двое, станете для меня теми, кому я, чёрт возьми, доверять начну. — А что, мы такие уж странные? — приподнял бровь Сергей. — Не в этом дело. Просто… — он вздохнул. — Когда всё это началось, я думал, что останусь один. Или сдохну, или выживу, но в одиночку. А теперь смотрю — и боюсь больше не за себя, а за вас. За всех. Даже за Геннадия, твою мать. — У него, кстати, проблемы, — хмыкнул Сергей. — Сегодня утром пытался «говорить с Солнцем» через кастрюлю. Сидел, как шаман, а потом сказал, что Солнце ему подмигнуло. — А вдруг подмигнуло? — сказал Евгений без иронии. — Кто знает, может, у него и правда связь с чем-то. Просто… не такая, как у остальных. Сергей замолчал. Не потому что ему нечего было сказать — скорее потому, что почувствовал: сейчас не время перебивать. Евгений не часто говорил подобные вещи. И если говорил, значит, это было важно. — Вот ведь странно, — продолжил Женя, тихо. — Я всегда считал себя лишним. Где бы ни был, с кем бы ни общался — лишним. А сейчас... иногда думаю, что если меня вдруг не станет, кому-то из вас станет хуже. И это странно. Жутко. Но и... тепло. Понимаешь? Владимир отодвинул пустую чашку и медленно кивнул. В глазах его была усталость, но не та, что от бессонницы, а та, что приходит после слишком долгого одиночества. Когда вдруг находишь людей, ради которых снова хочется подниматься по утрам. Сергей, вместо ответа, достал из кармана банку из-под энергетика и постучал по ней пальцем. — Тогда давайте пообещаем. Если выберемся — не разбежимся, как тараканы. Будем… ну, держаться. По-своему. — Договорились, — сказал Владимир. Евгений кивнул. Медленно, почти незаметно. Но кивнул. И в эту минуту, среди шорохов старого дома, приглушённого мурлыканья кота и запаха пыли и земли, их общее молчание стало клятвой. Тамара стояла в проёме, не решаясь войти. Её фигура, как тень, очерчивалась на фоне приглушённого света коридора. Руки неловко скрещены, плечи чуть вздёрнуты, как у человека, которого застали не в том месте и не в то время. Виноватая улыбка будто прилипла к лицу, но глаза — глаза выдали всё: она слышала. Слышала каждое слово. — Эм… — неловко пробормотала она, взгляд дёрнулся от Евгения к Сергею, затем к Владимиру. — Я не… не специально. Просто… ну, проходила мимо… и... Сергей приподнял бровь, криво усмехнулся: — Ну да, мимо. Сначала ползла, потом решила у стены отдохнуть и ушами зацепилась. Бывает. Тамара сразу же вспыхнула, будто вспыхнула вся кожа на щеках. Она по-детски быстро замотала головой: — Нет, правда! Я… ну, услышала, что вы смеётесь, говорите… Я просто… мне это… стало тепло. Знаете… от того, что вы не ругаетесь, не кричите. А сидите… как настоящие люди. Она замолчала. Голос её дрожал, но не от страха — скорее от той странной, неуместной растроганности, которую редко можно позволить себе в мире, где каждый день может стать последним. — Прости, — мягко сказал Владимир, — мы не хотели, чтобы ты чувствовала себя лишней. — Я и не чувствую. Точнее… чувствовала раньше. Но… — она потупила взгляд, неловко поправила ворот рубашки. — Сейчас уже не так. Иногда я думаю, что, может, даже и мне… найдётся место. Наступила тишина. Не гнетущая, а тёплая, наполненная тихим, невысказанным согласием. Сергей шумно откинулся на спинку табурета и кивнул в сторону свободного стула: — Садись уже, раз уж подслушала. Хоть на полусогнутых, но к своим ползёшь. У нас тут клуб живых, как видишь. Тамара хмыкнула, но села. Осторожно, будто боялась спугнуть это хрупкое ощущение принадлежности, которое только-только начало рождаться. Она положила руки на стол, как будто таким образом хотела почувствовать себя частью этой компании, этого дома, этого странного маленького мира, где и в аду можно найти уголок для человеческого. — Спасибо, — тихо сказала она. А за окном всё так же гудела жара, не утихала смерть, и солнце било по земле без пощады. Но здесь, на кухне, среди простых слов, слабых улыбок и взгляда, полного принятия — была жизнь. Тамара ещё немного неловко поёрзала на месте, не зная, куда девать руки. Она то переплетала пальцы, то гладила подол юбки, то машинально тёрла мизинец о большой палец. Чувствовалось, что она всё ещё стоит где-то на грани — между человеком, привыкшим прятаться в уголках дома, и тем, кто впервые решился переступить невидимую черту и сесть за общий стол. — А ты готовить умеешь? — вдруг спросил Сергей, кивая на неё с полуулыбкой. Тамара приподняла брови, будто вопрос застал её врасплох, но затем на её лице появилось нечто, похожее на гордость. Та самая гордость, с какой хозяйки делятся рецептами пирогов на лавке у подъезда. — Конечно, умею. Я же в магазине долго работала. Сами понимаете — если вовремя себе не сваришь, то никто и не подаст. А у нас в подсобке плита старая стояла. Я там такие шедевры выдавала... — Пример приведи, — хмыкнул Сергей. — А то я вот тоже могу сказать, что был скрипачом, пока пальцы не откусили. — Да пожалуйста, — фыркнула она. — Жаркое из консервированной фасоли, тушёной капусты и чипсов. На вкус странно, но сытно. Один охранник, помню, три дня потом просил рецепт. А ещё — пшёнка на молоке с ванилином. И без сахара. Просто ванилин, и всё. — Гурман, — с притворной серьёзностью сказал Владимир, разливая остатки воды по стаканам. — Нам точно нужен кто-то с таким талантом, когда еда на вес золота. — У нас теперь целый кулинарный клуб получается, — добавил Евгений, слегка улыбаясь, хотя в его голосе всё ещё ощущалась привычная хрипотца усталости. — А ты, Женёк, чего бы приготовил? — подцепил Сергей. — Только не говори, что на кухне максимум чайник включал. — Я? — Евгений пожал плечами, отводя взгляд. — Сложно сказать. Раньше… просто ел, что дадут. Сам разве что пельмени варил. Ну или яичницу. Один раз сгорела. Сковородка, не я. Сергей прыснул со смеху: — Ну всё, пацаны, у нас тут шеф-повар горелых завтраков. Осторожнее, а то ещё и чай в кастрюле сварит. — Будешь шутить — я тебе сковородкой чай и сделаю, — хмыкнул Евгений. Тамара усмехнулась, тише всех, но искренне. Смех её был сиплым, немного нервным, но в нём была жизнь. И принятие. На секунду все умолкли, и в этой тишине за окном будто стихло даже Солнце — не то чтобы отступило, но позволило забыть о себе. О его иссушающем свете, об опасности, об угрозе. Здесь, в кухне, пахнущей пылью, старым деревом и чем-то неуловимо домашним, они сидели как соседи. Как семья, которую собрал не выбор, а беда. — Вы... — сказала вдруг Тамара, неуверенно — …вы ведь меня теперь тоже за "нашу" считаете, да? Ответ был простым. Сергей хмыкнул и хлопнул ладонью по столу: — Ну ты ж за стол села. Значит, всё — не отвертишься. Ты теперь тоже в клубе “тех, кто выживает и шутит, чтоб не сдохнуть”. — Подпишем тебе пропуск, — добавил Владимир. — Пожизненный. Евгений только кивнул. В его взгляде не было улыбки, но было то, что значило больше: согласие, спокойное принятие. Она здесь. И она — с ними. И пусть завтра снова придётся кого-то хоронить, снова вытирать кровь с пола и снова стоять перед дверью, не зная, кого впускать, — сегодня у них был стол, смех и даже, возможно, немного надежды.