"Главное — не поздно"

Радиоприёмник хрипел, будто задыхался от собственного абсурдного содержания. Глуховатый голос, лишённый интонации, разносился по кухне, где за столом сидели Евгений, вдова и высокий мужчина, пока остальные расходились по делам. — …и, как было выяснено сотрудниками КЧС, у гостей имеется острая аллергия на кошек. Повторяем, аллергия на кошек может быть одним из признаков нечеловеческой природы. Будьте бдительны. Последовал короткий скрежет — кто-то то ли выключил микрофон, то ли отодвинулся от него, а потом радио резко щёлкнуло и замолчало, оставив после себя на кухне ощущение глупой недоговорённости. — Да они окончательно ебанулись! — первым отреагировал высокий мужчина. Он откинулся на спинку стула, хлопнул ладонью по столу так, что пустая кружка качнулась. — Ну точно, с ума сошли. Сейчас ещё скажут, что если гость чихает два раза подряд — всё, расстрел. — Действительно звучит как бред, — медленно проговорила вдова, нахмурившись. Она задумчиво покручивала в пальцах чайную ложку. — Кошки… Господи, ну почему именно кошки? Что они, блядь, им сделали? — Каким образом это вообще должно работать? — тихо спросил Евгений, не поднимая взгляда. Он сидел, как всегда, полусгорбившись, кутаясь в пальто. Голос его был ровным, но в нем читалась усталость — усталость от всё новых и новых «признаков», выдуманных будто наугад. — Я хер его знает! — вдруг громко выпалил высокий мужчина. — У меня, блядь, есть аллергия! Всё? Я гость? Где моя пуля в затылок? Он вскочил, стал жестикулировать, как бы разговаривая с невидимыми радийщиками: — Что дальше? Гость — тот, у кого мизинец кривой? Или тот, кто в детстве боялся темноты? Да все мы, сука, теперь гости! Он резко остановился, перевёл дыхание и мрачно добавил, понизив голос: — Знаете, я что-то раньше говорил про проверку подмышек. Так вот, хуйня это всё. Заберите мои слова назад. Сожгите. Я их отрекаюсь. Вдова чуть усмехнулась, прикрыв рот ладонью, но в её взгляде читалось беспокойство. Евгений же молчал. Его пальцы всё ещё сжимали кружку. Он просто слушал, как в безумном мире становится ещё на шаг темнее. Где-то за стеной кто-то кашлянул. — Знаешь, — вдруг пробормотал Евгений, едва слышно, — если я всё-таки гость... тогда они даже этого доказать не могут. Потому что у меня на кошек — нет аллергии. А пули, по-моему, уже давно всем раздают просто так. — Потому что ебнулись все! — рявкнул высокий мужчина, размахивая руками с той экспрессией, которая могла бы вызвать аплодисменты в театре абсурда. — Ну, кроме нас, разве что. И то — пока что. Ещё пара таких новостей, и я сам начну разговаривать с мебелью. Он фыркнул и, зарывшись пальцами в волосы, посмотрел на потолок, будто ожидая, что оттуда упадёт объявление о следующем «признаке». Вдова, стоявшая у плиты с чашкой, лукаво прищурилась и, глядя на него через плечо, ядовито протянула: — А знаешь, твой цвет глаз аномально голубой… — Вот только не начинайте, блядь, ваши шуточки, — буркнул он, поднимая руки в оборонительном жесте, — а то я повешусь прямо на люстре. И будете потом разгадывать — гость я был или просто задолбался. Евгений тихо сидел в углу, задумчиво крутя в пальцах фото из полароида. Его глаза — вечно уставшие, потемневшие под резким освещением кухни — скользнули по лицам собравшихся, словно пытаясь угадать, кто из них первым сорвётся. И тут из-за спины послышался знакомый, чуть сиплый голос. — Поэтому я и говорю, КЧС — это всё фуфло! — важно заявил мужчина, что поклонялся солнцу. Он уселся рядом, сложив руки на животе, и чуть приподнял подбородок, будто собирался читать проповедь. — Солнце! Вот оно знает, что делать. Оно очищает. Оно сжигает ложь. Оно... — Ну ахуеть теперь, — перебил его высокий мужчина, оборачиваясь к нему так резко, что кресло скрипнуло. — Тогда выходи. Серьёзно. Там сейчас за пятьдесят пять градусов. Настоящий день очищения. Удачи не сгореть, брат Солнца. Желаю, чтобы уши не зашипели первыми. — Оно бы меня приняло, — упрямо буркнул тот в ответ, но в окно не посмотрел. Лоб его покрывался потом — будь то от жары или давления слов, никто не знал. Вдова фыркнула, словно пыталась сдержать смех. — Ага. А потом ты бы в виде пепла вернулся в кастрюле. Мы бы из тебя бульон варили. — Солнечный суп из прозревшего, — добавил Евгений, не отрываясь от снимка. — Вот, блядь, весело вам, да? А у меня скоро, чувствую, крыша поедет. Вот послушайте — если я начну гладить микроволновку и звать её мамой, не стреляйте сразу, а попробуйте поговорить. Комната наполнилась горьким, надрывным смехом — не тем, что от шутки, а тем, который спасает от паники. Как у людей, которые знают: следующий вечер может быть последним, и всё, что у них осталось — это пара слов, странных признаний и возможность, хоть на миг, казаться живыми. — Или хотя бы имя спросите. Я уж не знаю, — пробурчал высокий мужчина. Фраза, сказанная вроде бы в шутку, ударила в самое сердце. Евгений будто встрепенулся изнутри — чуть заметно вздрогнул, взгляд стал пустым на долю секунды, а в лице, всегда бледном и спокойном, появилось напряжение, которого не было даже тогда, когда на него кидался гость. Губы чуть дрогнули, в уголке брови — едва заметный спазм. Он смотрел в никуда. В точку на полу. Или, может, в глубину себя. Потому что ведь правда. За всё это время… Он ни разу не спросил. Как зовут вдову, что кормит их завтраками. Как зовут того хирурга. Как зовут девочку, что прячется за его спину. Как зовут мужчину, с которым он делит ночную вахту. Как зовут кассиршу, которую он спас. В конце концов как звали того, в чьеём доме находится. Он был с ними. Он ел с ними. Спал в одном доме. Рисковал ради них жизнью. И при этом не знал имени ни одного из них. Или может просто не запоминал? Ведь раньше люди надолго не задерживались в его жизни. Приходили и уходили. Как если бы всё это — временно. Как будто бы он не верил, что кто-то может остаться. Как будто не хотел запоминать, чтобы не было больно, когда их не станет. Стыд подступил холодной, вязкой волной. Той самой, которая обволакивает сердце и кажется физической. Он опустил взгляд, чувствуя, как тяжелеют плечи. Холод — не от погоды. Холод — изнутри. — Ты чё, Женёк?.. — донёсся голос. — У тебя аж брови дёрнулись, как будто судорогой свело. Евгений приподнял голову. Он хотел что-то сказать, но голос застрял. Вместо слов — неловкое покашливание. Он отвёл взгляд, натянул рукав пальто, словно это могло спрятать смущение. — Эм… Я… — начал было он, но осёкся. — Болит нога что ли? — не унимался высокий мужчина. — Говори как есть, заебал молчать. Евгений медленно кивнул. — Нога… Да… но не в этом дело. Он провёл рукой по лицу и хрипло выдохнул. — Я… Я не знаю, как вас зовут. Ни тебя, ни… — он перевёл взгляд на остальных — …никого. В комнате повисла тишина. Настолько плотная, что даже холодильник, кажется, смолк. — А-а, — протянул высокий мужчина. — Ну ты даёшь, Женёк. Он вздохнул, но без упрёка. Улыбнулся искоса. — Ну, с другой стороны… Теперь повод появился познакомиться по-человечески. А то, правда, как идиоты живём, будто в бункере без лиц. И, глядя на Евгения, добавил уже мягче: — Главное — не поздно. Повисшее молчание тянулось, как капля, застрявшая на краю крыши перед тем как упасть. Евгений сидел, опустив голову. Он не знал, что хуже — то, что он не знал их имён, или то, что они это поняли. Но вместо осуждения — только лёгкое покашливание, шум шевеления ткани, и чей-то голос. Это была кассирша: — Ну, значит, начну, что ли. Я Тамара. Просто Тома. Фамилия… неважно. Точнее, я не помню. Считайте, что я — та, кто пытается доказать, что не гость. Не знаю, что будет дальше, но… спасибо, что вообще дали говорить. После всего. Она хмыкнула, будто слегка гордилась этим уточнением. За ней сразу же раздался глухой голос: — Геннадий. — Мужчина, что чувствовал связь с солнцем, склонил голову. — Я был охранником. До всего. А теперь я… я свидетель. Солнце вело меня. И я знал, что мы встретимся. Все вместе. Здесь. Высокий мужчина хмыкнул. — Ну пиздец, аж мурашки. Ладно. Раз пошла такая пьянка… — он откинулся на спинку кресла. — Сергей. Просто. Без пафоса. Да, я тот самый — «высокий», «длиннорукий», «чуть не грохнул Женёка ночью, когда поссать вышел». Пауза. — Фамилия — Воронин. Но, если честно, мне и имя-то не сильно нужно. Всё равно никто не звал. Он перевёл взгляд на вдову. Та выпрямилась, немного прижав к себе ладони, будто стеснялась: — Татьяна. Я была… женой. — голос у неё дрогнул, но она быстро справилась. Сейчас — просто женщина, у которой нет права на слабость. Иначе всё посыпется. — Владимир. — Хозяин дома сказал это почти неразборчиво, не поднимая взгляда. Он держал ружьё, как часть тела. — Так звали отца. И деда. И меня. Пауза. — Но вы можете звать меня просто… домовладелец. Привычнее, да? Все засмеялись. Они посмотрели на хирурга. Тот только вздохнул. — Валентин. Когда-то — хирург. Сейчас… костыль от морали, как минимум. Раз за жизнь приходится резать по живому — в прямом и переносном смысле. Все молча перевели взгляд на Евгения. Девочка, что всё это время сидела рядом, взяла его за руку и тихонько сказала: — А я Ксюша. Я думала, ты знал… Евгений опустил глаза. Улыбнулся слабо. — Прости, Ксюша. Не знал. Но рад, что теперь знаю. Тишина снова легла. Но на этот раз она была другая. Теплее. Ближе. Как будто каждый из них только сейчас стал чуть менее чужим. И среди ужаса, тревог, страха и постоянной смерти… Это было похоже на первый шаг к доверию. Для Евгения это было больше, чем просто знакомство — это было признание. Признание в том, чего он долго избегал, от чего отмахивался всю жизнь, будто бы это не касалось его. Имена. Казалось бы, обычные слова, в которых прячутся биографии, запахи детства, первые страхи, нелепые мечты и обиды, что так и не удалось забыть. Для других они были привычными — кто-то называл себя легко, кто-то с усмешкой, кто-то со сжатыми губами. А для него… это стало ударом. Пока они представлялись, Евгений смотрел то на руки, то на пол, то в сторону, но не оттого, что ему было скучно. Нет. Ему было стыдно. И одновременно — тепло. Он никогда не запоминал имена. С самого детства имена были чем-то… временным. В его жизни люди появлялись — громко, резко, с криками, обидой, или наоборот — слишком ласково, чтобы оставаться надолго. А потом исчезали. Уходили, забывали, предавали или просто — не выдерживали его холода. Его странности. Его... отсутствия реакции. И теперь он знал их. Татьяну — ту, что терпела горе, не позволяя себе разламываться. Сергея — громкого, резкого, живого, который не боялся сказать вслух даже то, что обычно шепчут. Тамару — испуганную, но не сломленную. Владимира, ставшего стражем дома, не по званию — по воле. Ксюшу — девочку, прижимающуюся к его боку, будто он — её единственное укрытие. И остальных. С причудами, с паранойей, с верой в солнце и проклятие, но… живых. Таких же, как он. Он никогда не называл никого родными. Ни в мыслях, ни вслух. Родственники были чем-то призрачным, ненадёжным. А теперь… теперь он чувствовал, будто эти — его семья. Хрупкая, как трещина на стекле. Сломанная, как он сам. Но настоящая. Он сидел, не двигаясь, и только слегка поглаживал пальцами руку девочки, что прижалась к нему. Если он запомнил их имена — значит, он хочет, чтобы они остались. Жили. Это был шаг в бездну доверия, в которую он боялся даже заглядывать. И он его сделал. — Хорошо хоть твоё имя знаем. Хотя... — с ухмылкой произнёс Сергей, сидя, закинув ногу на ногу, и лениво вращая в пальцах пустую жестяную банку. — Может, ты врёшь, а? Или, того гляди, стал резко гостем? Ну-ка быстро, Фамилия. Имя. Отчество. Евгений чуть приподнял взгляд. Улыбка не тронула его губ. Лишь сдвинулись брови, и в глазах промелькнуло что-то… ускользающее. Боль, что давно засохла, но всё ещё помнила, как болеть. Он молчал несколько секунд. Комнату заполнила странная тишина — не напряжённая, но цепкая, будто воздух замер в ожидании чего-то личного, сокровенного. — Евгений… — выдохнул он негромко. Затем, медленно, будто каждый звук резал изнутри: — Глебович. Середин. Сергей приподнял брови и, кажется, даже оторопел от того, что получил прямой и полный ответ, на который рассчитывал, скорее, в шутку. — Хм. Ну ладно, звучит достаточно по-человечески, — буркнул он. — Не «Омни-Хаос Тринадцатый», уже радует. — Ты ж только спросил, а он сразу... — сказала вдова — Татьяна, с каким-то лёгким удивлением в голосе. — Обычно у нас чтобы кто фамилией делился — так это уже почти венчание. — Угу. Женёк у нас та ещё закрытая книга, — отозвался Сергей. — А тут прям открыл страницу. Подпись поставил. Признание в любви осталось. Евгений молчал. Он сидел, опустив руки на колени, и только кончиками пальцев едва ощутимо трогал ткань бинта на ноге, будто проверяя: всё ли ещё он тут. Всё ли это происходит. Всё ли это на самом деле. — Я просто... — сказал он наконец, очень тихо. — Просто не хочу, чтобы... вы были чужими. Он не посмотрел ни на кого. Но в комнате повисла новая тишина. Уже не из ожидания — а из уважения. Из понимания. Никто не стал шутить в ответ, даже Сергей. Иногда одно имя — это не просто набор звуков. Это ключ. И Евгений только что отдал его в чужие руки. — Ну хорошо, Евгений Середин Глебович, — с усмешкой произнёс Сергей, торжественно подняв пустую жестяную банку, будто тост произносил. — Не отдадим наши души, тела и прочую херню этим… гадам, — сказал он, хмыкнув, — и уёбкам из КЧС. Евгений, сидевший с прямой спиной, словно нога и не болела, отреагировал сдержанным кивком. Его лицо оставалось привычно спокойным, почти неподвижным, как вырезанное из камня, но в глазах скользнул отблеск иронии. Почти незаметный, но живой. — Теперь всегда будешь ко мне так обращаться? — спросил он, глядя прямо, чуть приподняв одну бровь. — Полностью. С отчеством. Как училка в школе, когда двойку ставит. — Как хочешь, конечно, — пожал плечами Сергей, опуская банку обратно на стол и поигрывая ею, будто рассматривал отражение в матовом металле. — Могу вообще к тебе «барин» говорить. Или «ваше холоднейшество». — Только попробуй, — буркнул Женя, но без злобы. В его голосе была та особая интонация, которую редко можно услышать от него — почти мягкая. Сдержанная насмешка, не колкая, а скорее… тёплая. Татьяна усмехнулась, закутанная в плед, глядя на них поверх кружки с ещё горячим чаем. — А вот ведь как, — произнесла вдова. — Имя, отчество, фамилия… Раньше — вроде бы ерунда, а теперь будто клятва какая. — Угу, — кивнул Сергей. — Раз назвался, теперь не соскочишь. Всё. Мы тебя, Евгений Середин Глебович, в члены братства приняли. Отныне ты официально такой же ёбнутый, как и мы. — Я и раньше подозревал, — тихо произнёс Женя, — но теперь это, видимо, диагноз. — Поздравляю. Без права на обжалование, — подытожил Сергей. Они замолчали. Но молчание это было не тяжёлым, как бывало раньше, не гнетущим. Оно было как одеяло, под которым все, пусть ненадолго, могли почувствовать себя… живыми. Связь, невидимая, но настоящая, наконец-то начала прорастать — между ними, потерянными, поломленными, но не сломленными. — Твою ж мать! — раздалось внезапно, почти как гром среди ясного неба. Голос Сергея, обычно гортанный, но уставший за последние дни, прорезал тишину с неожиданной силой. — Совсем забыли про наше дело! Евгений, сидевший, чуть привалившись к стене, поднял на него взгляд. Он едва заметно приподнял бровь, но промолчал — в ожидании, пока тот сам развернёт мысль. — Ты о чём вообще? — уточнил хозяин дома, сжимая в пальцах угол одеяла, которым укрывался ребёнок. — Мы же, мать вашу, собрались в подвале огород устраивать, ёбаный рот! — раздражённо отозвался Сергей, хлопнув себя ладонью по лбу. — Не просто там пиздец вариться на солнце, а заниматься делом. Сажать! Поливать! Жрать потом то, что выросло! Наступила пауза. Все словно вдруг вспомнили, как быстро и легко забываются важные вещи, когда рядом смерть, страх и ночные шаги за дверью. — Точно, — отозвался Евгений, чуть склонив голову. В его голосе не было удивления — скорее, тихое самобичевание. Он ведь и сам знал, что нужно было этим заняться раньше. Но вместо этого — страх, беготня, трупы… Туман в голове. — Семена есть, — подала голос Татьяна, вдова. Она стояла у стены, прислонившись плечом к косяку, с привычной для неё сдержанной грацией. — Привезли ночью, как и договаривались. Я всё осмотрела. Там и земля, и удобрения — всё в порядке. Хотите — сразу этим займётесь? — Да не то чтобы «хотим», — буркнул хозяин дома, — а как бы уже, блядь, должны. Пока есть кому этим заниматься. — Пока есть… — эхом повторил Евгений, глядя в пол, будто там были корни будущих растений. Потом медленно поднялся. Ему всё ещё было больно наступать на левую ногу, но он, привычно стиснув зубы, не показывал боли. — Начнём. Отложим ещё — потом может быть поздно. — Подвал надо сперва нормально подготовить, — напомнил хозяин. — Пыль, мусор… Я почищу проводку, если что — Женёк поможет. Электричество туда провели, но свет пока тусклый. — Да я, если что, там всё расставлю, — сказал Сергей, отрываясь от стены и хрустнув плечами. — Грядки из ящиков выстроим, землю мешками затащим. Только жаль, музыки нормальной нет. Под радио там не хочется и землю трогать. — Ну уж извините, — усмехнулся Женя. — Не всё сразу. Пока хоть не под крики. — Вот именно. — Сергей потянулся. — А потом, может, что и вырастет. Хрен с ним, хоть редька. Главное, чтобы живая. Все вдруг замолчали. В этом замирании чувствовалась решимость, почти церемониальная. Будто то, что они собирались сделать, было не просто попыткой выживания, а вызовом — той самой системе, солнцу, страху, гостям и КЧС. Они собирались сажать зелёное в мире, который сам стал пеплом. Работа началась. Они спустились в подвал — тесное, спертое помещение, пропитанное затхлым воздухом и тонким, почти сладковатым запахом сырости. Но сейчас этот подвал превращался во что-то новое: из свалки и укрытия — в колыбель надежды. Хозяин дома первым принёс мешки с землёй, сгибаясь и скрипя спиной, но не жалуясь. Следом — Сергей, таща на плече ящик, словно это был всего лишь пивной кег. Евгений, сжав челюсть, старался не хромать и аккуратно, размеренно двигался, неся по горсти, по горсти почвы, складывая её в обрезанные пластиковые ящики. Он не мог поднимать тяжести, но упрямо не уходил — ни на минуту. — Осторожнее с проводами, — напоминал он, когда хозяин ковырялся в старой распределительной коробке у стены. — Если искра пойдёт — хоть поливай, хоть нет, ничего тут не вырастет. — Да я всё понимаю, инженер ты наш, — отмахнулся тот, но к проводу подошёл осторожнее. По стенам развешали лампы — старые, накаливания, кое-где флуоресцентные, одна даже мигала, словно делая морзянку. Свет был тусклым, но в полутьме подвала казался спасительным, почти священным. Когда землю уложили, а вдова передала из кухни мешочек с семенами — началась настоящая посадка. Каждый занял своё место, каждый, кто был ещё способен двигаться. Землю сжимали пальцы — живую, жирную, холодную и в то же время дарующую тепло просто тем, что она есть. Женя провёл рукой по рыхлой поверхности, вдавливая туда семечко. Одно. Второе. Третье. Каждый жест — будто молитва, будто он сеет не редиску, а саму возможность будущего. Вдруг в углу раздался шорох. Все обернулись. Геннадий, тот самый мужчина, что поклонялся солнцу, стоял в центре подвала, разведя руки в стороны, и выгнув спину в странной, почти театральной позе. Его глаза были прикрыты, а губы шевелились в беззвучном бормотании. Он словно впитывал в себя свет лампочек, которого было с гулькин нос, а потом пытался — всем своим видом — отдать его земле. — Ты чё делаешь? — спросил Сергей, оторвавшись от дела и уставившись на него с выражением, балансирующим между смехом и опаской. — Я… хочу передать всю свою солнечную энергию и тепло этим поражённым семенам! — торжественно произнёс Геннадий, не открывая глаз. — Ты сам поражённый, — пробормотал хозяин дома, скатываясь на корточки и сдерживая хмыканье. — Хватит тут косплеить огородного Иисуса. — Пусть делает, если не мешает, — спокойно заметил Евгений. Он сидел у дальнего ящика, пальцами утрамбовывая влажную землю. — Авось сработает. А то тут на науку полагаться бесполезно. Геннадий продолжал стоять. Возможно, от долгого стояния у него затекли ноги, возможно, он действительно верил, что лампы над головой несут в себе солнечную благодать, которой можно наделить и эти семена, и всех в подвале. Никто его не трогал. Прошёл почти час. В подвале стало душно. Пот капал со лба, земля пачкала руки, но никто не жаловался. Работали молча. Словно это было не просто садоводство, а ритуал, акт сопротивления — сквозь усталость, через боль, вопреки страху. Они не знали, вырастет ли здесь хоть что-то, даст ли урожай эта хрупкая жизнь в мёртвом городе. Но они сажали. А это — уже означало, что ещё не сдались. — Ну всё, готово, — с трудом выпрямляясь, сказал Сергей и вытер лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже полоску грязи. — Осталось ждать. Молиться. Или что вы там предпочитаете… Может, в картишки? Он обернулся к остальным, тяжело опускаясь на пустой мешок из-под земли, свернув его как подушку. Его ладони были в земле, ногти чёрные от работы, но глаза — живые, почти лукавые, будто всё это было не выматывающим занятием, а подготовкой к весёлому вечеру. — Что, чтоб ты опять ныл, что проиграл? — лениво отозвался Евгений, сидевший у дальней стены, прислонившись к бетонной кладке. Его ноги были вытянуты вперёд, одна, всё ещё перевязанная бинтами, слегка дрожала от усталости. Он смотрел перед собой, казалось, без особого выражения, но уголки губ чуть дёрнулись вверх. — Пизди меньше, когда такое было? — моментально отозвался Сергей, поднимая брови. — У меня вообще покерфейс! Просто... я проверяю ваши реакции. Психологическая атака, понял? — Твоя "атака" заканчивается истерикой, когда на руках остаётся шесть треф и ты кричишь, что у тебя была "особая стратегия". — Женя не повысил голоса, не улыбнулся широко — только немного мягче стал его взгляд. Это было их обычной игрой: едва уловимый сарказм, как способ не сойти с ума. — Я тогда просто бухой был. Это всё пиво… — буркнул Сергей, отводя взгляд, будто вдруг осознав, что никто не поверил в его оправдание. Хозяин дома, стоявший у края подвала и проверявший, не коротит ли где проводка, усмехнулся, но ничего не сказал. Его лицо оставалось настороженным. Слишком мало времени прошло с последнего нападения. Он не мог позволить себе роскошь расслабиться. — Только давайте без этих криков "я тебя видел, ты мухлёвал", — наконец вмешался он. — Карты есть, но нервы у нас, ребят, не бесконечные. Сергей театрально приложил руку к груди. — Клянусь... чем там? Лампой над головой. Что не буду мухлевать. Если только чуть-чуть. Евгений потянулся, перекладывая больную ногу осторожнее. Он не знал, хочет ли сейчас играть. Но в этой подземной тишине, где пахло сыростью, землёй и напряжением, даже голос Сергея, с его вечными шуточками, звучал почти уютно. Карты — не игра. Карты — якорь. Ещё один способ сказать себе: «Мы ещё живы. Мы ещё люди». — Ну… — тихо сказал он, сдвигая взгляд на старую, помятую колоду, которую Сергей уже извлёк из кармана. — Только если без дебильных песен и ахуительных историй. — Конечно. — Придурки вы оба, — вздохнул хозяин дома, но, сев рядом, всё же кивнул. — Ладно. Только одну партию. И без драк. У нас тут и так мертвецов хватает. Четыре фигуры сгрудились вокруг старого, потрепанного деревянного ящика, выполняющего роль стола. Лампа, свисающая с потолка на скрученном проводе, мерцала, как уставший глаз, бросая на их лица тени, будто искажая черты. Воздух в подвале был густым — смесь запахов земли, сырости, старого металла и человеческой усталости. Но в этом духоте было нечто по-своему родное. Утешающее. Живое. На ящике лежала колода карт, уже изогнутая временем, с вмятинами на уголках, словно каждая партия оставляла на ней отметку отчаяния, надежды и упрямства. Геннадий, как всегда, сидел с необычайной прямотой. Его лицо — загорелое, покрытое мелкими морщинками, вечно прищуренные глаза, казавшиеся выжженными солнцем, — отражало одновременно сосредоточенность и какую-то абсурдную серьёзность. Он аккуратно рассматривал карты, будто они были письменами свыше, ожидая, что в одной из шестерок проявится послание небес. — Видишь, Женёк, — сказал он, не отрывая взгляда от руки, — это тебе не просто карты. Это как солнце. Всё зависит от света. Наклон положишь не тот — проиграешь. — Ага, — пробурчал Евгений, чуть склонив голову набок. — Убедительно. Особенно если вспомнить, как ты три раза подряд пытался положить даму на туза и говорил, что «энергия совпадает». Он сидел напротив Геннадия, прижавшись плечом к бетонной стене. Бледное лицо, как всегда лишённое чёткой мимики, сейчас казалось особенно утомлённым. Он держал карты в пальцах аккуратно, как будто боялся их помять. Иногда пальцы подрагивали, отдаваясь в бинтах на ноге — боль не отпускала, но он не жаловался. Он просто играл. Без лишних слов. Карты — как повод быть рядом. Повод отвлечься. Владимир, хозяин дома, сидел с боку, глядя на карты так, словно в каждой из них было зашифровано возможное убийство. Его ружьё стояло в углу подвала, но взгляд был по-прежнему насторожен. Он почти не говорил, только изредка хмыкал или кидал реплики: — Червей сдаёшь криво, Сергей. У тебя почерк как у преступника. Сергей сидел с другой стороны ящика и без особого достоинства ел яблоко, держа карты одной рукой, а другую время от времени вытирая о штаны. — Да брось ты. У тебя просто паранойя. Ты, наверное, даже на виноград подозрительно смотришь, если он не того цвета. — Он прав, кстати, — вставил Евгений, с лёгкой усмешкой. — Ты вчера чай перепроверял три раза. — Чтоб не отравили, — отрезал Владимир. Сергей скривился, покачал головой и фыркнул: — Ну ладно, ладно. Играй, да не ной. У меня, между прочим, флеш почти собрался. — «Почти» — ключевое слово, — заметил Евгений, выложив три карты на стол. — Бьёт твой флеш этот вот набор уныния. Геннадий поднял одну бровь: — Но уныние — это порок, брат. Солнце унылых не любит. — Да оно тебя точно уже обожгло, — пробормотал Сергей. Игра шла медленно, с перебранками, сарказмом и молчаливыми взглядами. Но в этих взглядах было тепло. Это была не та тишина, что витает в доме, когда кто-то мёртв. Не та, что сковывает ночью. Это была обычная человеческая тишина — уставшая, живая. Они смотрели друг на друга уже не как на возможных врагов, а как на единственную семью, что у них осталась. Снаружи мир плавился от жары. Люди умирали. Гости скрывались под чужими именами. КЧС уничтожало улицы, как плесень. А здесь, в подвале, среди земли и светящихся проводов, четыре человека играли в карты. Потому что если не играть, не смеяться, не подшучивать друг над другом — тогда всё остальное теряет смысл. Это была их маленькая победа. Пока что. Сергей лениво переложил карты из одной руки в другую и, не меняясь в лице, вытянул новую из колоды. Рубашка липла к его спине, воздух в подвале был густой и тёплый, словно варилось что-то невидимое, вяжущее, как напряжение перед грозой. Он зевнул, притворно, и бросил карту на стол. — Валет, — заявил он, будто объявлял государственный переворот. — Слушай, если у тебя опять пара двоек и надежда на бога, то лучше сдайся, — пробурчал Владимир, хрустя костяшками пальцев. Он уже минуту как молча следил за ходом и не раз поправлял рукава своей рубашки, хотя те давно были закатаны. — У меня всё под контролем, — отмахнулся Сергей. — Ты главное сам не нервничай. А то у тебя лицо как у мужика, что забыл, где закопал своё золото. Геннадий, сидевший с прямой спиной, как статуя, покачал головой: — Ваши пики и вальты — лишь иллюзии порядка. На самом деле выигрывает тот, у кого сердце чисто и мысли полны света. А у меня — три туза. Он с важным видом выложил карты, словно произносил молитву перед алтарём. — Ах ты ж сука… — Сергей уставился на расклад, прищурившись. — Ты с кем там на солнце переговаривался, а? Просил подкрутить игру? Евгений чуть усмехнулся. Он положил свою комбинацию: пара десяток и тройка. Неудача. Но он не огорчился — в глазах не было раздражения, только спокойное принятие. И в этом было что-то странно утешающее. Он, казалось, уже давно играл не ради победы. — Да я, выходит, последний, — сказал он тихо, с едва заметной кривой усмешкой. — Опять. — Зато ты единственный, кто не матерился на картишки, — заметил Владимир, глядя в сторону. — Это в наше время уже достижение. — Генка, давай сюда выигрыш. Где там твои «чистые мысли» тебе подсказали, что он? — Сергей ткнул пальцем в сторону жестяной банки, которая служила банком — туда складывали всё, что можно было обменять: жвачку, пару засушенных конфет, даже пуговицу. — Солнце научило меня щедрости, — Геннадий вытянул банку, отдал её Сергею. — Но ты её в глупостях не растрачивай. Это, считай, обряд. — Обряд у тебя в голове, — пробормотал Владимир и потер глаза. — Ладно. Раунд закончен. Давайте передохнём. А то я начну с этими картами галлюцинации ловить. — Уже поздно, — отозвался Евгений, глядя куда-то в пол. — Мы все в одной большой галлюцинации. Просто один хрен с козырей начать нельзя. Они откинулись на свои стулья. Карты остались на ящике, перемешанные, забытые, как временное безумие в доме, полном страха. Геннадий победил, но никто не жаловался. Смех, упрёки, фразы — всё растворилось в тепле лампы и гулкой тишине, что стояла в подвале. А где-то над ними мир всё так же трещал по швам. Но здесь, под землёй, четверо мужчин ненадолго вновь были просто людьми, не подозреваемыми, не выжившими, не пленниками. Просто людьми. Евгений сидел, поджав одну ногу под себя, на потертом диване с выцветшим узором, будто окаменев. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, в пустоту — может, в стену, а может, сквозь неё, в ту часть мира, где не было ни жары, ни выживших, ни страха. Он не шевелился, не сопротивлялся, не возражал — только изредка моргал, позволяя Ксюше аккуратно дёргать его за волосы, как за ниточки, воссоздавая на его голове маленький, детский беспорядок из фантазии и бантиков. — Подожди, сейчас будет косичка с двумя резинками! — радостно сообщила девочка, прищурив глаза. Она сидела рядом, ноги подогнула под себя, словно художник перед мольбертом. На диване между ними уже лежали разноцветные заколки, ленты и два обрывка от обёртки конфет, которые она тоже решила «вплести для красоты». Евгений не шевелился. Ему было непривычно — ощущать, как кто-то прикасается к его волосам, что-то с ними делает. Неловко. Будто вторгаются на территорию, которую он всегда старался закрыть, спрятать под капюшоном, под тенью своего взгляда. Но он не мешал. Ни единого звука. Только однажды почесал затылок, когда рука девочки щекотно коснулась уха. В дверном проёме, облокотившись на косяк, стоял Сергей, с приподнятой бровью, в зубах зажата тонкая травинка — он где-то её нашёл, не иначе, как из подвала принёс. Его плечи дрожали от еле сдерживаемого смеха. — Ну как тебе, Женёк? — спросил он, улыбаясь. — Новый стиль, так сказать. Ты теперь почти как мальчик из рекламы шампуня, только на фоне апокалипсиса. — Жестоко ты с ним, — проворчал Владимир, проходя мимо с банкой пива в руках. Он даже не обернулся, бросил фразу, будто констатировал факт. — Ему теперь всю самооценку восстанавливать месяц. — А что поделать? — пожал плечами Сергей, не убирая ухмылки. — Проиграл три раза подряд. Долг есть долг. — Я думал, он будет стирать носки, — буркнул Владимир. — Или драить пол в кладовке. — Так это слишком просто, — сказал Сергей, — а тут… девочка счастлива, Женёк смиряется с судьбой. Обоюдная польза. — Ну, мне нравится, — вдруг вставила Ксюша. Она поправила один из завязанных бантиков. — Он теперь красивее стал. Почти как принц. Только… хм… без замка. Евгений повернул к ней голову и, впервые за всё время, едва заметно улыбнулся. Почти незаметно, так, что мимика его лица сместилась лишь на миллиметр. Но этого Ксюше хватило. Она радостно закивала и снова принялась за плетение. Он не сказал ни слова. Только в его взгляде появилось странное, тихое тепло — как у человека, который совсем не привык к нежности, но, столкнувшись с ней, не смог оттолкнуть. Евгений молчал долго. Он сидел, покорно склоняя голову, пока Ксюша продолжала своё детское волшебство: аккуратно делила пряди, вплетала ленточки, и время от времени говорила что-то себе под нос — в её мире он был явно не просто человек в пальто, а герой, которому срочно требуется "праздничная причёска". А потом, словно очнувшись, он тихо выдохнул: — А знаешь… — начал он медленно, будто обдумывал каждое слово, — кажется, дядя Серёжа тоже хочет. Аж завидует мне. Сергей, до того стоявший в проходе и лениво наблюдавший за процессом, сразу напрягся. — Чё? Он даже выпрямился, приподнял бровь, как человек, которому неожиданно бросили вызов в поединке. Глаза сузились, голос стал подозрительным: — Ты это… в каком смысле? Евгений, всё тем же спокойным голосом, чуть склонил голову набок, позволяя Ксюше поправить один из бантиков, и невозмутимо добавил: — Ну раз ты смотришь с таким интересом, Серёжа… Хорошо, тогда и я им займусь! — Женёк, ёпт твою мать! — воскликнул Сергей, поперхнувшись собственным возмущением и уже делая шаг назад, как будто тот действительно собирался наброситься с резинками и детскими заколками. — Даже не думай! У меня волосы короткие! Я... Я не целевая аудитория! Ксюша засмеялась. Весело, звонко — так, как будто на секунду весь страх исчез, как будто не было ни солнца, ни гостей, ни страшной ночи. Она подскочила, вскочила на диван и протянула руки к Сергею: — Дядя Серёжа, ну пожалуйста! У вас будет стиль "ёжик с радугой"! Я его придумала! — Да ты ж меня уничтожишь, — простонал он, отступая ещё на шаг. — Женёк, ты чё творишь?! Ты же понимаешь, она же не остановится! Она как вирус! — А ты сказал, долг есть долг, — тихо отозвался Евгений, слегка склонившись вперёд и подперев подбородок рукой. Глаза у него были усталые, но в них плясала еле заметная искра — смесь насмешки и почти детского торжества. — А то проиграл, но жертву нес я. Сергей тяжело вздохнул, театрально закатив глаза, будто вселенская несправедливость опустилась на его плечи. — Ладно. Только без бантиков. Один. Один, Женёк. И чтоб без фоток. Если фотки будут — я ухожу жить в подвал. Ксюша уже хлопала в ладоши, словно на карнавале. — Мы сделаем тебе самый красивый гребешок! С птичками! Или с сердечками… Какое хочешь? — Хочу — чтоб у меня оставалась хотя бы капля достоинства, — пробурчал Сергей, но уже садился на табурет, обречённо оглядываясь. — Запомните этот день. Здесь пал один из последних бастионов мужественности. — Ага, "бастион", — хмыкнул Евгений. — У тебя, скорее, шалаша осталось. И впервые за долгое время в доме раздался смех. Живой. Настоящий. Среди страха, среди крови, среди жажды выживания — они на секунду стали просто людьми. Уставшими, растрёпанными, но живыми. Сергей сидел на табурете, вытянув ноги вперёд, и периодически вздыхал так тяжело, будто его принудили к смертной казни. Ксюша уже уселась за его спиной, ловко перебирая короткие волосы, нахмурившись, будто перед ней стояла сложнейшая головоломка. В руках она сжимала резинку с ярким цветочком и пару наклеек — судя по блеску в её глазах, у неё уже был план. Сергей, почувствовав, как его голову чуть поворачивают вбок, недоверчиво зажмурился и пробормотал: — Только не делай из меня куклу какую-то! Или чтобы я не выглядел как шлю... Он осёкся, будто сам понял, что ляпнул, и тут же закашлялся: — Кхем-кхем! Ксюша повернулась к нему, выпятив нижнюю губу и с явным неодобрением посмотрела ему прямо в глаза: — Так говорить нельзя! — «Нехорошая женщина»! — поспешно выдал он, поднимая руки в жесте капитуляции. — Вот. Имел в виду — как... как та тётка из сериала, которую на вечеринке перепутали с фокусником. Евгений не удержался и усмехнулся, отвернувшись в сторону, будто изучал пустую кружку на столе. — Ага. Значит, если будут фотки, потом скажешь, что ты просто исполнял роль, да? Сергей недовольно хмыкнул: — Если будут фотки, я этот полароид в суп кину. — Я рядом, слышу всё, — сказал Владимир, проходя мимо с чашкой кофе. — Полароид в супе — это новый способ обнаружения гостей? Записываю. Ксюша снова повернулась к своей "жертве", аккуратно пригладив ему прядь волос на лбу и защипнула её маленькой заколкой в форме клубнички. Она прикусила язык от сосредоточенности, а затем с радостным вздохом отодвинулась и с гордостью объявила: — Всё! Готово! Сергей медленно повернул голову к Евгению: — Говори честно. Я похож? — На кого? — На идиота. Евгений задумался, наклонил голову, будто серьёзно оценивает результат, затем неуверенно кивнул: — Ну... скорее, на идиота с весёлым характером. Ксюша рассмеялась и обняла Сергея сзади за шею: — Зато добрый! Ты как герой, который помогает, но носит бантики! Мне нравится! Сергей закрыл глаза, обречённо вздохнул, но не скинул ни заколки, ни ребёнка. — Вот и всё... Всё, мужики, я с вами больше в карты не играю. Вообще. Никогда. Лучше пусть солнце меня съест. Сергей сидел с поникшими плечами, бантик на его голове мягко покачивался при каждом движении, как будто издевался вместе со всеми — не злобно, нет, а по-доброму, как шутка, в которую попал, но выбраться уже поздно. Ксюша, весело хихикая, побежала обратно к Евгению, явно довольная своей работой. А сам Женя, всё ещё с лёгкими косичками в волосах, наблюдал за всей этой сценой, не скрывая тонкой, почти невидимой улыбки — той, что появлялась у него крайне редко, едва заметной линией в уголках рта. Он опёрся локтем о спинку дивана, не сводя взгляда с Сергея, и нарочито спокойно, почти лениво, но с той самой своей фирменной иронией произнёс: — Что ж… Я это запомню. Сергей поднял голову и уставился на него исподлобья. — Что именно? — насторожился он. — Бантики. Розовые. Герой с бантиками — звучит как начало легенды. Если не погибнем, заведу об этом легенду. Может, книжку напишу. Или детский мультик. Сергей фыркнул, но в голосе уже не было злости — только обречённое смирение и даже лёгкое веселье: — Вот доживём, Женёк, до времён без КЧС, гостей и всей этой солнечной ебени, и я тебя лично заставлю эту книжку написать. И чтоб обложка была. С меня. С бантиками. Чтобы ни одна скотина не забыла, как ты из меня сделал сказку. — Договорились, — просто сказал Евгений и снова посмотрел в окно. Молчание повисло ненадолго, но оно было иным, чем в первые недели — не гнетущим, не тревожным. Скорее, тёплым, почти домашним. Будто эта маленькая сцена с бантиками действительно могла втиснуться в их новую, искалеченную, но живую реальность — как свидетельство того, что даже в аду можно найти повод засмеяться. Или хотя бы — запомнить.