1

Юра зашёл на кухню, машинально отряхивая руки о штанины. Едва ступив за порог, он замер. За столом напротив его матери сидела та, кого он меньше всего хотел бы видеть. Надя. Он ощутил, как что-то сжалось внутри — не от страха, но от злости и неприязни, давно копившихся в груди. — Мам?.. — голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. Не вопрос, не обвинение — скорее удивление, в котором уже проскальзывало беспокойство. Мать тяжело вздохнула и лишь мельком посмотрела на него. В её глазах была усталость. Та самая, тихая, неизбежная, от которой не скрыться даже в собственном доме. А Надя... Надя усмехнулась, будто всё это — часть какого-то спектакля, который она сама же и поставила. Сложив руки на груди, она повернулась к Юре и с фальшивой беззаботностью произнесла: — Ну что ж, раз уж Юрочка пришёл, я могу идти? Её голос звучал легко, игриво. Будто бы всё в этом мире — прекрасно, и не сто́ит ни о чём беспокоиться. — Конечно, можешь идти, Надежда, — ровно сказала мать, опустив взгляд в пол. И в её голосе не было ни гнева, ни прощения. Только тишина. Надя, будто и не ожидала другого ответа, развернулась и быстро покинула квартиру, не удостоив никого больше ни словом, ни взглядом. Юра подбежал к матери, сел рядом, осторожно взял её за руку. Он заглянул ей в глаза, стараясь разглядеть то, что она, казалось, пыталась скрыть за маской спокойствия. — Мам... она тебе что-то наговорила? Она снова испортила тебе настроение?.. — спросил он, уже понимая, насколько вероятно худшее. Он знал Надю. Знал, как она умела жалить, улыбаясь. Мать молча посмотрела на сына. Уголки её губ дёрнулись вверх — робко, едва заметно, будто она пыталась улыбнуться, но тут же спрятала эту попытку, как что-то слишком личное, слишком ранимое. — Юрочка... ты знал, что Диме нравятся парни? Юра будто замер внутри. Слова повисли в воздухе, как ледяные капли. Дима? Какие парни? Он даже сразу не понял, о ком речь. Димка... Точно. Его лучший друг. Тот самый, с которым они не общались уже несколько недель после той глупой, ничтожной ссоры. И только теперь всё начало складываться в единую, болезненную картину. — Нет… — выдохнул он, сглатывая. — Я не знал… Почему ты так решила? — Надежда рассказала мне. Сказала, что Диме… нравишься ты, — тихо произнесла мать, и её взгляд снова встретился с сыновним. Будто ток прошёл по позвоночнику. Юра отшатнулся внутренне, сердце забилось чаще. Гул в ушах, онемевшие пальцы, дрожь в коленях. Дима? Любит? Его? — Вот почему он тогда так отреагировал… — металось в голове. — На поцелуй с Настей… Вот почему он так болезненно переживал, когда я проводил время не с ним… Это всё объясняет. Но почему я не видел? Не понимал?.. Он не знал, как реагировать. Не знал, что говорить. Всё внутри спуталось. Страх, жалость, стыд — к себе, к Диме, к этим нераспознанным чувствам. Мать тем временем пристально смотрела на него, и в её взгляде уже теплился смешок. Она словно ждала — не ответа, нет — понимания. — Что ты думаешь об этом? — спросила она. Юра впервые за долгое время увидел на её лице настоящую улыбку. Тихую, усталую, но тёплую. И от этого в нём что-то оттаяло. Он тоже едва заметно улыбнулся. — Ну... я... — замешкался он, подбирая слова. — Я, конечно, не очень понимаю всё это... и даже не скажу, что мне это близко... Но... я не хочу, чтобы из-за этого кому-то было больно. Тем более ему. Мама обняла его за плечи и мягко потрепала по голове, как в детстве. — Я рада, что ты так решил. Но думаю, что тебе стоит поговорить с ним лично. — Я бы и рад… но мы сейчас в ссоре. И она такая... глупая, что мне самому стыдно. Мать чуть наклонила голову и спокойно сказала: — Попробуй рассказать, как есть. Юра вздохнул, и, немного помолчав, начал. Он рассказывал, как всё произошло, не скрывая ни эмоций, ни досады. И по мере рассказа, будто сбрасывал с себя тяжесть. Мать слушала молча, потом улыбнулась, чуть кашлянув. — Думаю, он сказал это не потому, что хотел обидеть. Просто сорвался... А теперь, когда мы знаем, что он чувствовал, многое становится яснее. Сходи к нему. Думаю, вы ещё можете всё вернуть. Юра кивнул. В нём снова появилось то, что он почти потерял — надежда.

***

После расставания с Надей Диму накрыла тишина. Не просто тишина — глухая, вязкая, как трясина. Он сидел в своей квартире, сжав зубы, будто это хоть как-то могло заглушить боль, что сверлила череп изнутри. Каждый угол, каждая полка напоминала о ней. Особенно эта проклятая полка в ванной, заваленная её баночками, тюбиками, склянками с надписями, которые теперь резали глаза, как нож. Деньги закончились. Не то что на еду — даже на дешевый спирт, чтобы отключиться хоть на пару часов. Пустой холодильник гудел, как насмешка, но он не обращал на него внимания. Голод стал привычным, а вот одиночество — нет. Оно орал в голове, выл, скребся под рёбрами, словно зверь. И вот однажды, проснувшись ближе к вечеру, он не выдержал. Глаза его метнулись на полку в ванной — и в груди что-то оборвалось. Эти её баночки — как ржавые гвозди в сердце. Лавандовый крем для рук, пузырёк с сывороткой, проклятая щёточка для умывания... Всё это лежало и будто насмехалось. "Смотри, Дима, вот она была — а теперь нет. А ты остался. Один." Он влетел в ванную, хватая всё подряд: кремы, флаконы, какие-то склянки, даже расческу с её волосами. Его руки дрожали, лицо перекосилось от злости. С грохотом он швырнул всё в мусорное ведро. Потом выволок этот ведро посреди комнаты, вцепился в него обеими руками. и со всей силы жахнул об пол. Баночки разлетелись, треснули, разлились. Пахло розами, жасмином, её духами — и от этого хотелось выть. Он схватил разбитое ведро, почти не замечая, как осколки вонзаются в пальцы, и вышвырнул всё это дерьмо в мусоропровод. Дверь грохнула за его спиной, и в квартире стало тихо. Пусто. Ни одного напоминания. Только злость осталась — в стиснутых кулаках, в сбитом дыхании, в царапинах на руках и в пустом взгляде. Пальцы жгло. Руки тоже. Тонкие, неглубокие царапины от разбитых флаконов саднили, будто напоминая: ты ещё жив, Дима. Пока что. Он вошёл в квартиру, не разуваясь, и словно на автомате пошёл в туалет. Включил воду. Лицо — под струю, холодную, как злоба, что до сих пор клубилась внутри. Он поднял голову. В зеркале — чужое лицо. Глаза — пустые, тени под ними — фиолетовые, как синяки после драки. Он смотрел на себя пристально, в упор, не мигая… И вдруг взгляд соскользнул чуть вниз. Бритва. Металлический блеск, почти случайный. Почти. Алкоголя не было. Но была боль. В руках. В груди. В голове. И этого хватало. Он медленно потянулся, взял бритву. Дрожащими пальцами открыл корпус, вытащил лезвие. Тонкое, холодное. Почти стерильное. Он даже промыл его под холодной водой, как будто это что-то меняло. С лезвием в руке он пошёл в комнату. Тихо. Осторожно, будто нес нечто священное. Сел на край кровати. Согнулся. Взял левую руку и медленно провёл лезвием по коже — не глубоко, не сильно. Просто чтобы почувствовать. Чтобы забыть. Один раз. Потом второй. Тонкие красные линии проступили, будто кто-то рисовал по плоти. Он смотрел, как появляется боль. Не та, что внутри — другая, настоящая. Контролируемая. Осязаемая. И в этой боли — было хоть что-то похожее на тишину. Эта боль помогала. Она вытесняла всё остальное — звон в голове, пустоту в груди, крики, которые звучали внутри, хоть он молчал. С каждым новым порезом мир будто становился чуть тише, чуть дальше, чуть менее настоящим. Но в какой-то момент рука дрогнула — может, от усталости, может, от бессилия. Лезвие сорвалось и оставило более глубокий след. Кровь пошла гуще, горячая, как гнев, и такая яркая на бледной коже. Он замер, уставившись на рану. Взгляд затуманился, будто глаза не справлялись с тем, что видели. Слёзы выступили сами по себе — от жгущей боли или от того, что было невыносимо внутри, уже и не разобрать. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, сжимая запястье, и вдруг заметил. На тумбочке, рядом с разорванной упаковкой из-под лезвий, лежал Всратыш — та самая потрёпанная игрушка, которую когда-то подарил Юра. Такая глупая, нелепая… И всё же родная. С ней были связаны воспоминания. Не только тёплые, не только хорошие — но настоящие. Игрушка смотрела на него своими круглыми, чернильными глазами. Не обвиняя. Не жалея. Просто смотрела. И от этого становилось невыносимо. Будто кто-то всё понял. Увидел. И теперь знает. Диме стало стыдно. Не потому что он резал себя. А потому что он, кажется, начал узнавать себя прошлого, того кто постоянно вредил себе инными способами. Он опустил глаза. — Я смогу остановиться, — выдохнул он. Тихо. Самому себе. И будто впервые за долгое время… захотел, чтобы это было правдой. Он долго сидел, глядя в пол, не в силах пошевелиться. Боль пульсировала в запястье, кровь медленно сочилась, а Всратыш продолжал смотреть — молча, терпеливо. Как будто знал, что сказать ничего не надо. И всё же что-то в этом взгляде... будто напоминало: ты ещё здесь. Ты жив. Дима тяжело поднялся. Ноги будто налились свинцом. Он пошёл в ванную, оставляя за собой едва заметные следы на полу. В шкафчике нашёл аптечку — почти забыл, что она у него есть. Ватка, перекись, бинт. Простые вещи, но в этот момент казались чуть ли не чужими. Перекись зашипела на порезе, и он скривился — боль теперь была другой, очищающей, реальной. Он аккуратно обработал раны, кое-как забинтовал руку, будто чинил что-то сломанное. Может, не совсем правильно, но с намерением. Вернувшись в комнату, он снова сел на край кровати. Всратыш всё так же лежал там, на подушке, с чуть перекошенной мордочкой. Дима потянулся, взял его в руки, и неожиданно крепко прижал к груди. Мягкая, старая игрушка впиталась в него, как воспоминание, как якорь, как напоминание о тех днях, когда всё ещё имело смысл. Он лёг, не раздеваясь. Всратыша не отпускал. Закрыл глаза. Дыхание становилось всё ровнее. Мысли — тише. Он не плакал. Не молился. Не строил планов. Просто заснул. Уставший, разбитый — но всё ещё живой.