8

Утро. Солнечные лучи осторожно пробирались сквозь шторы, но свет не приносил облегчения. Дима проснулся от очередного кошмара. Образ во сне уже почти рассыпался, оставив после себя только липкий осадок — тревогу, напряжение в груди, пересохшее горло. Он резко сел, втянул воздух, будто выбрался из-под воды, и метнулся взглядом по комнате. Рядом шелохнулась тень. Теплая, тяжёлая ладонь легла ему на запястье, будто якорь, не дающий сорваться. — Всё хорошо?.. Ты так дёрнулся, я аж сам испугался, — тихо сказал Саша, всё ещё сонным, но с заботой, от которой в груди Димы образовался плотный ком... но впервые за долгое время — ком покоя. Дима не ответил сразу. Он просто развернулся и лег обратно, уткнувшись лицом в подушку. Сквозь ткань пробормотал: — Очередной кошмар. Ничего нового… — Надеюсь, тебе станет легче после завтрака. Совместного, — голос Саши звучал с грустной улыбкой. — Обижаешь, — выдохнул Дима. Саша встал, потянулся и, зевнув, побрёл на кухню. Дима остался лежать, глядя в потолок. Его сердце стучало тяжело и глухо. Вновь снился Юра. Опять. «Сколько можно? У меня есть Саша. Он рядом. Он заботится. Я нужен ему… Почему я всё ещё зациклен на этом чертовом Юре?!» Он потер лицо ладонями, словно мог стереть воспоминания. В этот момент с кухни донёсся голос Саши: — Ты чего не идёшь? Я жду-у-у… — голос стал нарочито капризным, а потом что-то громко грохнулось. — Ой… Дима усмехнулся и, наконец, встал. Войдя на кухню, он увидел: Саша стоял у плиты, готовя омлет. На полу — кастрюля, к счастью не разбившаяся. — Чё ты тут моей посудой громыхаешь… — лениво заметил Дима, подойдя ближе. Это было не замечание, а почти ритуал. — Я не специально! Эта проклятая кастрюля сама решила напасть на меня! Дима хмыкнул, подошёл к столу, погладил кастрюлю ладонью, словно извиняясь за судьбу. — Бедная кастрюля… — с наигранной грустью произнёс он. — А меня тебе не жалко? Я тут стараюсь, готовлю, а ты! —  будто по инерции, потянулся и погладил Сашу по спине. Тот вздрогнул от неожиданности, а потом расплылся в улыбке. Смех снова наполнил кухню. Приятный, домашний. Он выталкивал тревогу из груди Димы, как тёплый ветер выгоняет сырость из старого дома. Скоро Саша подал ему тарелку. — Ваш завтрак, господин. — Шпашибо, — пробормотал Дима, с набитым ртом, и улыбнулся. Саша налил чай и присел рядом. Тепло, простота, близость. Как будто они были не просто два человека, а что-то большее, целое. — У меня сегодня стажировка… Надеюсь, всё пройдёт хорошо, — произнёс Дима, немного тревожно ковыряя омлет. — Обязательно! Ты же у меня — золото, — ответил Саша, при этом коснулся его плеча. Этот простой жест согрел сильнее любого чая. Дима молча кивнул, глядя в чашку, где остывавший чай отражал его блеклое, уставшее лицо. Плечо всё ещё хранило тепло Сашиной руки, но внутри было всё так же пусто. Он встал, отнёс посуду в раковину и задержался там дольше, чем следовало. Просто смотрел на тарелку, как будто та могла дать ему ответ. Он вышел на балкон, будто по инерции. Лёгкий ветер трепал волосы, солнце слепило глаза, но Дима почти не моргал. Он смотрел на двор внизу — знакомый, обычный, невыносимо обыденный. Всё как всегда: шум машин, лай собак, крик какой-то бабушки из соседнего окна. Но в его голове было только одно имя. Юра. «Опять. Опять он. Да сколько можно?..» Он тяжело сел на табуретку, прикрыв лицо ладонями. «Я же живу с другим человеком. Я нужен. Почему я продолжаю возвращаться к тому, кто ушёл?.. кто…возможно забыл меня? Будто нож в сердце. Он стиснул зубы. Сердце стучало в ушах. Ему казалось, что весь его организм, вся его сущность — это не Дима, не молодой парень с шаткими амбициями и стажировкой, а сплошной, нескончаемый вопрос: почему я? «Я вроде бы стараюсь. Хожу на стажировку, строю жизнь заново, не жалуюсь… но всё внутри будто застыло. Я не живу. Я… двигаюсь просто потому, что иначе развалюсь». Он снова задумался — и понял, что сидит в коридоре уже десять минут, просто держа в руках кроссовки. Саша выглянул из кухни, мягко: — Ты как? Уже пора, а то опоздаешь. — Ага… Сейчас. — Дима натянуто улыбнулся, будто на секунду вынырнув из вязкой темноты в голове. Он наконец обулся, вышел на улицу. Солнце било по глазам, асфальт пульсировал теплом. Люди шли, разговаривали, кто-то смеялся, кто-то торопился. А Дима шёл и думал: «Я уже почти месяц думаю только об одном человеке. Не делаю ничего по-настоящему. Просто думаю. Мотаю в голове одни и те же моменты, как заевшую плёнку. Живу чужой жизнью. Его жизнью. А своей — не живу. Не хочу? Или не умею больше?..» Он замедлил шаг. Возле парка сел на скамейку, посмотрел на деревья. Ветер шевелил листву, солнце пробивалось сквозь кроны. И в этом всём была какая-то жизнь, в которую он не входил. Он был сторонним наблюдателем. Как в фильме, где зритель — не герой. — Может, я сам не даю себе идти дальше… — пробормотал он, глядя в никуда. Мимо прошла пара, смеясь. Девушка толкнула парня в плечо, а тот прижал её к себе. У Димы сжалось внутри. Он встал. Пора было идти. Ресторан ждал. Но с каждым шагом казалось, что он тащит за собой тяжелые цепи, закованные в имени "Юра". И сколько бы он ни прятал это в мыслях, в чайных кружках и Сашиных руках — оно всё равно всплывало. И сейчас — оно снова всплыло. Ресторан возвышался над улицей с какой-то холодной грацией. Блестящие окна, зеркальные двери, ровные, будто под линеечку, ступени. Даже дышать было страшно — всё здесь казалось слишком правильным, вылизанным. «Это тебе не кафе…» Внутри было просторно, но при этом душно от страха. Его встретил мужчина лет сорока — выбритый подбородок, безупречная осанка. — Дима, да? Стажировка? — Да… Это я, — почти прошептал парень. Его отправили за красную ширму, в подсобку. Там пахло чуть пылью и дезинфектором. Кирпичные стены, серый шкаф с надписью «форма», деревянные полки с мелочами: планшеты, ручки, рации, запасные галстуки. Он переоделся в форменную рубашку, брюки, жилет. Подошёл к зеркалу. Глубокий вдох. Резкий скрип двери — и внутрь влетела девушка. — Ой, не потревожила? Ты новенький, да? Дима кивнул. Девушка была эпатажная: тёмные волосы, тоннели в ушах, губы проколоты в нескольких местах. На футболке — надпись «Metallica». Казалось, она сюда попала по ошибке, но от неё исходила уверенность и доброта. — Я Ульяна. Я уже знаю, как тебя зовут, — она протянула руку. Он пожал её руку и, не зная, что сказать, просто чуть улыбнулся. Позже он вышел в зал, где его встретила Лиза — полная противоположность Ульяны. Светлые волосы, тихий голос, спокойный взгляд. С ней было легко. — Я покажу тебе, что и как, — предложила она. Они прошлись по залу, вдоль стеклянных витрин, столов, цветочных композиций. Всё казалось будто с обложки журнала. Лиза объясняла подробно, но мягко — её голос был как шёлк. В какой-то момент к ним снова присоединилась Ульяна, обняв Лизу с визгом. Они смеялись, болтали, и в этом была жизнь. Настоящая, не глянцевая. Работа шла быстро. Дима стоял у стойки, принимал заказы, даже пару раз что-то советовал гостям. В глазах — волнение, но внутри постепенно формировалась уверенность. Здесь ему не говорили, что он "не такой". Здесь он просто был. Когда он вышел с работы, небо уже начинало густеть. Солнце опускалось, окрашивая улицы в мягкие охристо-медовые тона. Воздух был тёплым, но не душным — с лёгкой вечерней прохладой, как будто город делал глубокий вдох после долгого дня. На тротуарах шуршали листья, припавшие к асфальту. Легкий ветер поднимал их в воздух, и они кружились вялым танцем, прежде чем снова опуститься. Мир казался поэтичным и чуть-чуть замедленным. Всё было красиво. Слишком красиво. А внутри — пусто. Дима шёл медленно, не потому что устал, а потому что не знал, куда идти. Точнее — зачем. Он машинально держал рюкзак за лямку, чувствуя, как ткань футболки чуть колется. Было ощущение, будто надел чужую кожу — гладкую, красивую, но совсем не свою. Он не хотел туда возвращаться. Нет, не потому что было плохо. Наоборот. Всё выглядело приличным, чистым, дорогим. Коллектив был тёплым, никто не грубил, никто не жаловался. Даже администратор оказался вежливым, несмотря на строгость. И Ульяна, и Лиза были по-своему милыми. И всё же... Каждый шаг по залу там казался ему шагом по чужой земле. Он вспомнил, как стоял у стойки и ловил взгляды гостей — дорогие духи, шелест брендовых сумок, звонкий смех женщин, которые жили в другой реальности. В их словах было много «мне нужно», «быстрее», «чем это отличается», и ни слова — о людях, которые обслуживали их. Он не вписывался. Он старался, улыбался, говорил «приятного аппетита», «я уточню», «минуточку» — всё как учили. Но чувствовал себя актёром в пьесе, где все роли уже давно разобраны. Каждое "может вам ещё что-то?" отзывалось фальшью. Не потому что он был плохим. А потому что был ненастоящим. Он свернул во двор, прошёл мимо парка, и только тогда позволил себе остановиться. Присел на лавочку, откинулся на спинку и устремил взгляд в небо. Там, между верхушек деревьев, проплывали рваные облака — мягкие, тёплые, медленные. Он выдохнул. "Это место хорошее. Но не для меня." Эта мысль прозвучала в голове спокойно, без надрыва. Как аксиома. Как то, что не нужно объяснять. Он не боялся труда, не ленился. Он просто не чувствовал себя живым там, среди стеклянной глянцевой тишины. Всё было идеально — но не для него. А он устал подгонять себя под чужую идеальность. Он закрыл глаза. "Я и так притворяюсь каждый день. Улыбаюсь, когда хочется молчать. Молчу, когда хочется кричать. А потом иду на стажировку и надеваю маску снова." Он чувствовал, как его затягивает эта мысль. Словно воронка. Он даже не помнил, когда последний раз жил по-настоящему. Не по инструкции, не «как надо», не «будь вежливым, будь удобным, будь старательным». Хотя.. это началось после появления Юры? Может он во всем и виноват? Он встал и пошёл дальше. Ветер усилился, тронул его волосы. Пробежал по коже. Освежил. Не успокоил — но дал немного воздуха. И уже подходя к знакомому подъезду, он точно знал: в этот ресторан он не вернётся. Потому что если работать — то там, где хотя бы не нужно быть кем-то другим. Шёл не спеша, тяжело, будто каждый шаг выжимал остатки сил. Его мысли были ещё в ресторане, в бархатной тишине зала, где он чувствовал себя чем-то лишним. Он уже почти достал ключи, но остановился. Буквально в трёх шагах от двери. Там стояли они. Настя и Юра. Прямо под его подъездом. Юра что-то рассказывал, жестикулируя, а Настя улыбалась, чуть склонив голову. Потом он рассмеялся — звонко, свободно, по-настоящему. И в тот момент что-то в Диме оборвалось. Словно воздух из лёгких вышибло. Ключи выскользнули из пальцев и с глухим звуком упали на землю. Он не сразу даже заметил это. Он просто смотрел на Юру. Юра услышал звук, обернулся. — Мы знакомы? — с лёгким удивлением спросил он, глядя прямо на Диму. Дима моргнул. Один раз. Второй. И быстро, почти на автомате, поднял ключи, открыл дверь и заскочил внутрь. Сердце грохотало так громко, что казалось, его услышат снаружи. Приглушенный голос Насти что-то ответил. Он поднялся на пару ступеней вверх, остановился, вцепившись в перила. Дышать было тяжело. Он не знал, что делать. Стоять? Бежать? Кричать? И тут дверь снова открылась. Вошла Настя. Он услышал её шаги, приглушённый голос Юры с улицы, и... как захлопнулась дверь. — Он… что?.. — Дима попытался было спросить Настю, но слова застряли где-то в горле, сдавленные, бесформенные. Казалось, язык стал чужим, а голос не поднимался сквозь комок, застрявший в груди. Он смотрел на неё, но почти не видел. Всё будто поплыло — как в бреду или во сне, когда ты знаешь, что что-то идёт не так, но не можешь понять, где реальность, а где провал. Он не знал, как это объяснить. Что именно надо объяснить. Что сказать. Он даже не знал, что чувствует. Боль? Обиду? Шок? Нет. Всё сразу. Перемешанное, как мутная вода, в которой не различить дна. Просто вдруг захотелось уйти. Быстро. Молча. Подальше от неё, от Юры, от этих лиц, от себя самого. Как будто если он двинется — всё исчезнет. Всё это не случилось. Он ещё успеет проснуться. Он развернулся резко, не попрощавшись. Не посмотрев. Просто вышел. Почти побежал. Словно спасался. Словно убегал от пожара, что полыхал у него внутри. Настя осталась стоять. А он шёл, сгорбившись, вжав голову в плечи, с руками в карманах, будто хотел исчезнуть в этом сером вечернем воздухе. Исчезнуть сам от себя. Он чувствовал: её взгляд всё ещё за ним. Но не оборачивался. Он выскочил из подъезда, резко вдохнул холодный воздух — и будто сразу провалился. Прямо внутрь своей груди. Туда, где что-то тянуло вниз, в самое дно, где жгло, где кололо. Сердце глухо грохотало где-то в горле, в висках, в пальцах. Он даже не мог сказать, дрожат ли у него руки — или это дрожь повсюду. В теле, в голове, в голосе, которого больше нет. Юра. Он прошёл мимо. Просто… Как прохожий. Как будто Дима — никто. Как будто их не было. Никогда. Ни разговоров по ночам, ни рук, ни дыхания рядом. Ни боли. Ни воспоминаний. Ничего. — Что за чёрт… — выдохнул он, но голос звучал чужим, как будто принадлежал кому-то другому. Что за чёрт? Как это возможно? Почему? Почему он просто смотрел сквозь него? Неужели так можно забыть человека?.. Так — насмерть. Без остатка. Словно вычеркнуть страницу. А если и правда — ничего не осталось? Ни одной мелочи? Тогда кто вообще я для него? Призрак? Ошибка? Случайный силуэт? Дима чувствовал, как внутри разливается что-то вязкое. Страх? Он боялся. Он боялся, что и сам исчезнет. Если тот, кто знал его лучше всех, теперь смотрит на него, как на чужого — значит, всё это было только с одной стороны. Или вообще не было. Секунда, и весь его мир провалился в трещину. Без предупреждения. Он тяжело выдохнул, прижавшись плечом к стене дома. Хотелось курить — нет, хотелось не чувствовать. Хотелось хоть на мгновение перестать быть собой. Но себя никуда не деть. Он стоял, пока воздух не начал щипать щеки. Пока Настя не выбежала следом. И тут — голос. — Дима! Настя. Она подошла почти бегом. В её глазах была тревога. — Куда ты? — выдохнула она. Он не ответил. Просто стоял, всё ещё держа сигарету. Губы дрожали. Руки тоже. — А что мне оставалось? — устало бросил он, прикуривая, и затянулся почти машинально. — Он прошёл мимо, Настя. Даже не посмотрел. Что это вообще было?.. Говорил он медленно, будто каждое слово шло через песок. В груди давило. Он старался звучать спокойно, но внутри было гулко и пусто — как после сильного удара по животу, когда не можешь вдохнуть. Настя что-то пыталась ответить — сбилась, скомкала слова. — Подожди… он… он просто…  Он не специально. Просто он… он не помнит тебя. Дима не сразу понял. Мозг как будто замер. А потом резко провалился куда-то — глубоко, в темноту. Он не шелохнулся. Только слегка вскинул подбородок. — Что? Настя опустила глаза. — У него амнезия, Дим. Сильная. Сотрясение. Его долго держали в больнице. Он правда не узнаёт… даже меня сначала не узнавал, а теперь... теперь только по мелочам вспоминает. Он стоял, глядя в одну точку. Сигарета обгорела неровно и погасла от ветра, но он даже не заметил. Пальцы все еще сжимали её, будто костлявую трубочку, а сам он будто окаменел. — Не помнит?..Вообще?... Меня?.. Слова Насти отдались где-то внутри черепа, глухо и звонко, будто молотком по пустому ведру. Но они не складывались в смысл. Просто звучали, и всё. Он выдохнул. — Ну иронично, чёрт возьми. Я помню каждую его рубашку, каждую фразу, как он щурился, когда был злой… А он идёт мимо, будто я — просто мусор на тротуаре. Голос сорвался. Не дрогнул — просто пропал, как звук, сожжённый ветром. Он больше не знал, что чувствует. Обиду? Зависть к пустоте в голове Юры? Или просто хочется исчезнуть? Он не знал. Просто стоял. Живой, но как будто уже не человек. Настя подошла ближе, но не тронула. И хорошо — прикосновение было бы невыносимым. А особенно от неё. — Ему сейчас тяжело. Он и сам не свой. Я не знаю, что у него внутри… но я уверена, он чувствует, что что-то не так. Просто… пока не может вспомнить, что именно. Дима бросил сигарету в лужу. Даже не глядя, куда она упала. Асфальт под ногами казался зыбким. Как будто он мог провалиться. А может, это было бы даже легче. — И что мне делать теперь? — спросил он так тихо, что сам удивился, что звук вообще вышел. — Быть рядом. Если захочешь. Потихоньку… по чуть-чуть. И, может, он вспомнит. Вдруг. Слово, от которого захотелось закричать. А если не вспомнит? Если Дима так и останется только ощущением, чужим лицом, которого никогда не было? Он сжал плечи, вдавливаясь в ворот куртки. Ветер будто пробирался под кожу, стучал в рёбра, забирался в горло. Внутри было сыро. Не холодно — именно сыро. Как в затопленном подвале, где давно всё пропиталось. И уже ничем не высушить. Он молчал. Не шевелился. Только смотрел — то на тёмную улицу, то на Настю. Смотрел так, будто хотел сказать: "Зачем ты мне это рассказала? Почему именно сейчас?" Но не сказал. Не смог. Потом просто — тихо, бесшумно — шагнул назад. Повернулся. И пошёл. Прочь. Без слов, без взгляда назад. Не сбежал — нет. Просто ушёл, как человек, у которого вырвали половину памяти, а оставшуюся прижгли раскалённым железом. А Настя осталась стоять. Одна. В сыром воздухе, полном дыма и боли. И тишина вокруг будто стала гуще. Шаги Димы затихли за углом. И ничего больше не двигалось. В прихожей было странно темно, будто кто-то выкрутил лампочки наполовину. Дима молча прислонился к стене, потом медленно осел на пол — прямо у двери, как будто ноги подломились. Спина прижалась к холодной, твёрдой поверхности. Казалось, сам дом давил на него тяжестью, приглушённой и вязкой. Плечи свело. Будто сверху медленно опускалась плита — не быстро, не резко, а неотвратимо. С каждой секундой воздуха становилось меньше. Грудь жгло, как будто внутри туго натянута тонкая струна. Чуть дёрни — она лопнет. Он не мог вдохнуть. Нормально. Глубоко. Каждая попытка набрать воздух превращалась в борьбу: будто кто-то прижал ладонь к его лицу, затыкая нос и рот. Висела тяжёлая, серая тишина, и в этой тишине звенело: в висках, под кожей, в глазах. Металлическое звяканье, как будто кто-то точил нож где-то совсем рядом, внутри. — Дим? — голос Саши ворвался в эту звуковую пустоту, как луч сквозь зашторенное окно. Дима вздрогнул, но не поднял головы. Саша присел рядом, осторожно скользнул ладонью по его спутанным и от чего-то влажным волосам. — Он не помнит меня… — прошептал Дима, хрипло, обрывисто. Словно каждое слово он вытягивал из себя, как занозу. — А я помню всё… до последнего взгляда… до интонации в голосе… Слёзы скатились по щекам, и он уткнулся в грудь Саши. Ткань рубашки была тёплой, чуть пахла стиральным порошком, какими-то сандаловыми нотками — запахами дома. Безопасности. Но это не успокаивало. Это только резало. — Почему?.. Я что, правда настолько ничтожный?.. — в его голосе не было жалобы — только сдавленное изумление. — Он просто вычеркнул меня. Как будто я был… ошибкой. — Ты не ошибка, — сказал Саша тихо. Ласково. Без пафоса. — Ты здесь. Я с тобой. Просто дыши. Но дышать было невозможно. Воздух был тяжёлым, как влажная вата, застревал в горле, рвался кашлем. Ком рос, поднимался, тянулся к глазам. Всё дрожало — губы, пальцы, тело. Дима чуть отстранился. Снял цепочку с шеи — автоматически, как будто рефлекс. Металл был тёплым от его кожи. Он вложил цепочку в ладонь Саши — не глядя, просто передал. — Держи, — выдохнул он. Саша сжал её, не спрашивая. Молча. Это молчание било по голове сильнее слов. — Я… пойду в душ, — выдохнул Дима, не узнавая собственный голос. Он звучал чужим, отдалённым, как будто сказал это не он, а кто-то за спиной. — Просто останься здесь. Не уходи. Пожалуйста. Саша молча кивнул, но взгляд у него был настороженный — он будто заранее чувствовал, что Дима вот-вот сломается окончательно. Дима попытался подняться сам, но ноги не слушались. Под коленями будто хрустнула пустота. Он дернулся, потерял равновесие, и только Саша, успевший схватить его за локти, удержал. Ладони Саши были крепкими, но осторожными, будто он держал хрупкое стекло. — Всё нормально… я держу, — сказал он шёпотом, будто боялся спугнуть его. Дима кивнул, но чувствовал себя, как пьяный. Нет, хуже. Как будто внутри что-то отключилось — и тело теперь просто тянет за собой, будто мешок с чем-то тяжёлым и ненужным. Саша помог ему подняться, аккуратно поддерживая за плечо. Они сделали пару шагов. Дима пошатывался, будто шёл по качающемуся полу. Каждое движение давалось с трудом. Колени дрожали и норовили подогнуться. Всё плыло, стены искривлялись на периферии зрения, как в дурной видеоигре. Гул в ушах усилился — противный, приторный, с высоким писком, как будто кто-то включил старый телевизор на полной громкости. Он пытался идти, но с каждым шагом казалось, что ноги проваливаются сквозь пол, а коридор до ванной вытягивается, как во сне, — длинный, без конца. Мир мерцал. То резко темнело — перед глазами вставала чёрная завеса, как будто кто-то гасил свет. То вспыхивало — больно, резко, белёсым светом. Он моргал, пытался сфокусироваться, но всё было, как под водой. — Почти дошли, — сказал Саша, мягко сжимая его плечо, не отпуская. — Осталось чуть-чуть, Дим. Ты справишься. Дима не ответил. Не мог. Рот пересох, язык прилип к нёбу. Он просто кивнул — или попытался. И снова сделал шаг. Дверь в ванную наконец оказалась рядом. Он потянулся к ручке, но пальцы соскользнули. Дрожаще, с усилием он дёрнул за неё, приоткрыл, но не мог зайти — не мог сделать этот последний шаг. Саша открыл дверь сам. Провёл его внутрь. И только там, внутри — когда стены снова сомкнулись вокруг, когда за спиной хлопнула дверь — Дима понял, как хочет исчезнуть. Он отпустил Сашину руку. И, шатаясь, прислонился к двери. Грудь сжалась. Писк в ушах вдруг стих — и наступила глухота, как будто он оказался в стеклянной капсуле. Всё замерло. А потом — обрушилось. Стены будто съехались. Давили на грудную клетку. Пространство сжалось. Воздух — парной, кислый, глухой. Он попытался запереть дверь — но пальцы не слушались. Щелчок замка был слабым, он не довёлся до конца. Он сдался. "Саша всё равно не зайдёт." Он включил воду. Резкий гул трубы расколол тишину — слишком громко, как будто мир заорал. Из крана вырвался поток — сначала тонкий, потом бешеный. Пар пошёл сразу, оседая на стенах. Он наклонился к раковине, уцепился за её края, как за спасение. Посмотрел в зеркало. Там было лицо. Но не его. Белое, будто подсвеченное больничным светом. Губы дрожат. Щёки тёмные от слёз. Глаза — будто выжженные изнутри. Ни света, ни мысли. Просто пустота. Он отвернулся. Пошатнулся. Пол под ногами был скользким, мокрым. Он опустился на колени, потом сел в ванну — прямо под струю. Вода хлестала по плечам, по груди. Обжигала. Или наоборот — замораживала. Он не чувствовал. Лезвие лежало рядом, на краю ванны. Старое, немного затупившееся. Он знал его на ощупь. Он дотронулся до него кончиками пальцев. Отдёрнулся. Но потом снова взял. Сжал. Слишком крепко, чтобы это было случайно. Он посмотрел на кожу предплечья — и уже не думал. Плёнка накрыла сознание. Всё стало медленным. Слишком мягким. Будто кто-то погрузил его под воду. Он провёл лезвием. Не глубоко. Боль пришла не как вспышка — а как волна, мягкая, обволакивающая. Секунда — и по руке побежала тёплая капля. Потом вторая. Потом больше. Он не успел испугаться. Просто смотрел, как алые дорожки исчезают под струями воды. Как будто его разбавляют. Смывают. Стирают. Шум воды стал глухим. Он больше не бил по ушам — просто плыл где-то снаружи. Он слышал собственное дыхание — прерывистое, тяжёлое. И сердце. Глухое. Замедленное. Бух… бух… С паузами. Как будто решает: стучать дальше — или нет. Глаза затянула пелена. Сначала как в тумане. Потом — почти чёрная. Он моргнул. Один раз. Второй. Но темнота не ушла. Мир сузился. До касания металла. До тепла, бегущего по коже. До шума капель и собственного одиночества, из которого уже не было выхода. Он сидел в ванне, в воде, в собственной голове. И не знал, конец это — или начало. Просто хотел тишины. И чтобы перестало жечь. Ткань одежды тяжело прилипла к телу, пропитавшись водой, — холодной, но он этого почти не чувствовал. Она доходила до груди, чуть подрагивая от мелкой дрожи, которая будто завелась у него внутри. Спина упиралась в холодную кафельную стену, голова чуть склонена вперёд. Глаза — полузакрыты. Он будто растворился. Исчезал. Постепенно, по капле. Пальцы дрожали, когда он держал в руке лезвие. Оно казалось чем-то инородным, ненастоящим, как будто из сна. Холодный металл скользил по подушечкам пальцев. Было страшно. И в то же время — пусто. Совсем. Как будто что-то в нём давно сгорело и осталось только пепелище, которое он зачем-то продолжал носить в себе. Вода слегка колыхалась. Из окна падал рассеянный свет, отражаясь на поверхности — и казалось, будто это не ванна, а глухой колодец, в который он проваливался всё глубже. Писк в ушах сливался с пульсом. В глазах темнело, едва он отводил взгляд. Мир становился узким, как дверной проём, за которым — только тишина. Только одиночество. Он обхватил руками плечи. Мокрая ткань куртки липла к коже. Слишком тяжело. Слишком поздно. Слишком тихо. Он не собирался резать сильно. Хотел… просто. Чтобы стало легче. Чтобы боль сместилась наружу, в кожу, в плоть, туда, где её можно почувствовать руками, где она понятна. Но даже на это не хватило сил. Он смотрел, как вода темнеет, как кровь тянется тонкими жилами, растворяется в воде. Как всё это начинает кружиться. Как будто кто-то медленно мешает ложкой его сознание. Он выронил лезвие. Оно со звоном ударилось о дно ванны — этот звук был неожиданно громким, чужим. Резанул по ушам. Он дёрнулся, но не смог подняться. Темнота снова накатила. Как будто что-то схлопнулось в груди. В груди стало тесно, словно стены сдвинулись. Дышать стало трудно. Он уронил голову на край ванны и закрыл глаза. Слёзы, смешанные с водой, стекали по щекам. Тело мелко трясло, зубы стучали, но в голове было уже почти тихо. "Саша не зайдёт. Саша не должен. Пусть не видит." Он хотел встать. Вылезти. Закрыть дверь. Но ноги не слушались. В них будто не осталось ничего — ни силы, ни желания, ни смысла. Он захлебнулся едва слышным вдохом, не в силах больше сидеть прямо, и медленно, будто под действием силы, которой он не сопротивлялся, опустился в воду. И вдруг, когда сознание почти ушло, когда всё стало мутным, он будто услышал чей-то голос. Далеко. Размыто. — …Саш… — еле слышно, как выдох. Губы почти не шевелились. Звук растворился в воздухе, но не совсем. Он успел выскользнуть наружу — и этого оказалось достаточно. Тихий плеск. Тишина. Потом — шаги. Сперва нерешительные, потом — быстрые. Но уже было всё равно. Просто — темно. И — пусто. Никакой боли. Только звон и вода.          *** Саша почувствовал, что-то не так. Не тревога — паника. Он толкнул дверь. Она упёрлась. — Блядь… — прошипел он, и навалился всем весом. Дверь поддалась. И в этот момент всё сжалось внутри. Дима лежал в ванне, почти полностью погрузившись в воду. Только щёка — над поверхностью. Веки закрыты, губы бледные. Он был неподвижен. Руки бессильно сползли вниз, на правом запястье — глубокий, неровный порез, из которого продолжала сочиться кровь, на левом — два таких же, чуть менее страшных, но не менее серьёзных.. — Господи… — Саша бросился к нему, схватил под плечи, вытащил, как мог, через край ванны, вминаясь коленями в плитку. Его ладони дрожали, вода хлюпала, лезвие со звоном отлетело в сторону. Он положил Диму на пол, наклонился к лицу — дыхание есть. Слабое, как тонкая нить. — Держись… слышишь? — Саша уже хватался за телефон, вызывая скорую. — Держись, пожалуйста… ты не имеешь права вот так взять и… Голос сорвался. Он уже знал, что не забудет этого — ни воды в ванной, ни бледного лица, ни тёплого, почти безвольного тела у себя на руках. И слабого, как отголосок сна, шёпота: «Саш…» Телефон. Нужно позвонить. Сейчас. Немедленно. Он набрал номер 103, даже не думая. — Алло! Алло! Срочно! У меня друг… он порезал себе вены, много крови, глубокие… — голос срывался. — Адрес. Говорите адрес. — голос диспетчера был чёткий. Саша выдал всё, дрожа. — Он в сознании? — нет… — Прижмите полотенце к ранам, сильно. Особенно к самой глубокой. Постарайтесь остановить кровь. Приподнимите руки выше уровня сердца. Есть плед, что-то тёплое? — Да! — Укутайте его. Вы с ним рядом? — Да. Я с ним. Я… с ним. — он уже почти плакал, но не смел отпустить. Он прижал полотенце к самой глубокой ране, так что кровь выступила на ткань сразу. Обмотал запястья вторым полотенцем, крепко. Слишком крепко, возможно. Но ему было всё равно — лишь бы не дальше, лишь бы не терять. Укутал его пледом, который схватил из комнаты. Приподнял руки Димы, опираясь на колени, держал их, как прижимал в детстве разбитые коленки брату. — Слышишь, Дим… потерпи. Ты дышишь. Всё будет хорошо. Скоро приедут… — бормотал Саша, прижимаясь лбом к его лбу. Но Дима был где-то далеко. Он дышал, но поверхностно. Иногда глаза чуть дрожали, открывались, а потом снова закрывались. Тело холодело. — Ну не смей… — Саша выдохнул. — Не смей исчезать, слышишь… В голове стоял вой. Писк. Руки гудели от напряжения. Он не помнил, сколько прошло времени — две минуты, пять, вечность. Когда в дверь ударили — он вскочил, как от удара током. — Здесь! Он тут! В ванной! — Саша крикнул, бросившись открывать. Фельдшеры вошли быстро. Увидели картину — мокрый пол, парень на кафеле, пятна крови, бледность, затуманенный взгляд. — Глубокие, одна особенно. Кровь остановлена частично. — один из медиков подбежал, второй раскладывал оборудование. Сашу отодвинули, но он не отошёл далеко. Стоял в дверях, в мокрой одежде, сам побледневший и сжав руки в кулаки. — Транспортируем. Срочно. Под зашивку. Потеря крови — средняя, но с учётом общего состояния, шок и переохлаждение, — быстро сказал один, закрепляя датчики. — Можно я с ним?.. — тихо спросил Саша, почти по-детски. — Да. Собирайтесь быстро. Саша молча кивнул, вытер руки об футболку и пошёл переобуваться. В глазах всё плыло, но он шёл. Потому что не мог отпустить. Санитар подхватил Диму под плечи, помогая переложить его на носилки. Тело обмякло — в нём почти не было веса, только влажная тяжесть и мёртвая тишина под кожей. Саша стоял рядом, не отрывая взгляда. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Казалось, любой шаг в сторону — и он исчезнет. Исчезнет, если не держать в поле зрения, не дышать рядом, не прикасаться хотя бы краешком мысли. — Он… он жив? — Саша всё же спросил, когда двери кареты закрылись. — Да. Давление слабое, но стабильное. Ты вовремя успел, — ответила фельдшерка, аккуратно проверяя пульс и вводя катетер в вену на предплечье. — Сейчас главное — быстро довезти и ввести всё нужное. Зашивать будем на месте. Саша сел рядом на откидное сиденье. Пластиковое, неудобное, холодное — всё как в кошмаре. Дима лежал в полумраке салона, под пледом, с кислородной маской на лице. Свет лампы над его головой бил по глазам, превращая кожу в бледную плёнку. — Слышишь меня? — Саша наклонился ближе. — Ты… ты не должен был… чёрт, Дим… Он сжал кулаки. Руки дрожали. Хотелось плакать, кричать, трясти его за плечи, но нельзя. Сейчас — просто быть. Просто смотреть, чтобы убедиться: он здесь, он дышит. Сирена выла. Машина сотрясалась на каждой кочке. Казалось, что мир снаружи отодвигается, остаётся где-то за стеклом — весь шум, все проблемы, вся логика. Внутри было только двое: полуживой парень на каталке и второй, который отказался отпустить его руку. — Какой кошмар… — выдохнул Саша, скорее в никуда. Никто не ответил. Через десять минут — приёмный покой. Двери распахнулись, и их встретил яркий свет, запах хлорки и напряжённые лица. — Самоубийственная попытка. Три глубоких пореза. Потеря крови умеренная. Сознание нестабильно, — отрапортовала фельдшер. Каталку увезли вглубь коридора, Саша метнулся было за ними, но его остановили: — Подождите здесь. — Я… я не могу просто так… — он сделал шаг, но его мягко, но жёстко придержала медсестра. — Мы понимаем. Сейчас мы им займёмся. Подождите немного. Как только можно будет — вас пустят. Обещаю. Саша остался один в пустом коридоре. Свет больничных ламп давил на виски. Белые стены. Сквозняк. Где-то далеко скрипнуло что-то металлическое. Пахло лекарствами и чужим страхом. Он сел на лавку. Уперся локтями в колени. Закрыл лицо руками. Он думал, что сможет удержать его. Что просто быть рядом — достаточно. Что присутствие — якорь. А оказалось — нет. Человеку можно сидеть рядом каждый день, говорить «я здесь» — и всё равно он выберет тишину, лезвие и воду. Потому что боль глухая. Потому что одиночество внутри. Потому что любовь — не лекарство, не спасение. И иногда она приходит слишком поздно. — Только выживи, — шептал Саша, сам не замечая. — Пожалуйста, выживи… Минуты тянулись бесконечно. Люди проходили мимо, двери хлопали, где-то завывала тележка. Саша больше ничего не слышал. Мир казался приглушённым — будто находился за стеклом, толстым, мутным, через которое не пробивался ни один звук по-настоящему. Всё слышалось как-то издалека: шаги, скрипы, голоса в соседних кабинетах. К нему подошла женщина в белом халате — медсестра, лет тридцати, с усталым, но доброжелательным лицом. — Вы с ним были, да? Вы тот, кто вызвал скорую? Саша кивнул. Горло было пересохшим, говорить не получалось. — Нам нужно, чтобы вы заполнили анкету. Пациент без сознания. ФИО, дата рождения, адрес, наличие хронических заболеваний, номер экстренного контакта. Всё, что знаете, хорошо? Она протянула ему планшет с формой, прикреплённой к пластиковой доске, и ручку. Он взял их, будто во сне. Руки дрожали, когда он вписывал имя: «Дмитрий Комаров…» — и на секунду замер, вспоминая, как Дима однажды рассмеялся, сказав, что отчество его звучит так, будто он бухгалтер. Это всплыло, как больная заноза — не к месту, не вовремя. Дата рождения — он знал. Адрес — написал свой, потому что сейчас жили вместе. Где работает — просто поставил прочерк. Бумага чуть дрожала — то ли от слабости, то ли от того, что пальцы всё ещё не слушались. Он уставился в строку «Имеются ли у пациента хронические заболевания?» и замер. — У меня всегда руки мёрзнут, даже летом, — как-то сказал Дима, сжимая в ладонях кружку с чаем. — Кровообращение плохое? — Да не, просто… ну, бывает, наверное. Тогда он лишь пожал плечами. А сейчас… сейчас это звучало иначе. Как что-то, что стоило бы заметить. Саша перескочил на следующий пункт. «Психиатрические диагнозы, приём препаратов…» — Я иногда просыпаюсь ночью и не могу дышать, — будто в шутку, с кривой улыбкой, — просто лежу и думаю, сколько ещё так можно. Он тогда отмахнулся. Подумал — говорит ерунду. Перегорит. Теперь это билось в голове, как сигнал: «Я тогда уже тонул, ты просто не посмотрел вниз». Он вёл ручкой по бумаге, как автомат. Где-то ставил «не знаю», где-то прочерк. Каждая строчка была как удар: а ты ведь и правда не знал… Не спрашивал. Не вглядывался. Не видел. «Экстренный контакт» — последняя строка. Он машинально вписал свой номер, хотя в голове звенела пустота. — Если я когда-нибудь исчезну, — сказал Дима как-то вечером, лёжа на полу и глядя в потолок, — ты будешь меня искать? — Не драматизируй. — А если не шучу? Он тогда засмеялся. А Дима не улыбался. Саша сжал ручку крепче, пока не заболели пальцы. Он едва не выронил планшет, когда медсестра подошла забрать анкету. Улыбнулась. Поблагодарила. Ушла. А он остался. С болью, которую сам себе позволил не замечать. И с тупым ужасом — от осознания, как мало он знал. И как много теперь уже, возможно, поздно. Коридор пах антисептиком, влажной тканью и чужой болью. Всё казалось одинаковым — линолеум, лампы, лица. Он давно уже перестал проверять время — цифры не меняли сути. Когда подошла медсестра, он сначала не понял, что обращаются к нему.   — Вы с пациентом Дмитрием Комаровым?.. — осторожно спросила она, глядя поверх очков. Саша резко поднялся. Сердце бухнуло в грудной клетке. В горле пересохло. — Да… да, с ним… Он в порядке? — голос прозвучал грубее, чем хотелось. И тише. Медсестра кивнула, но лицо у неё было деловое, отрешённое. Профессиональное. — Состояние стабильное. Шок, обезвоживание, потеря крови. Он в сознании не приходил, но показатели ровные. Жить будет. Саша выдохнул, будто всё это время не дышал. — Можно его увидеть? — На пару минут. Только не трогайте, пожалуйста. Он под медикаментами, всё ещё ослаблен. Если станет хуже — мы вас сразу позовём. Он кивнул. Пальцы всё ещё дрожали. — Спасибо, — выдохнул, не глядя ей в глаза. Она кивнула и указала в сторону палаты. Саша пошёл. И только шагнув за порог, заметил, как колени предательски подгибаются. Он увидел Диму. Слишком бледного. Слишком тихого. И даже через бинты, капельницы и постель — слишком настоящего. И только тогда понял, как по-настоящему боится. Дверь за ним закрылась почти неслышно, но в тишине палаты даже это прозвучало слишком резко. Воздух внутри был тёплым, неподвижным, будто застывшим. Саша почувствовал, как ступни прилипают к полу — не от грязи, а от страха. Этот страх был вязким, как сироп, и разливался по телу медленно, тянуще. Он сделал шаг. Второй. Дима лежал, повернув лицо к окну, но глаза были закрыты. Белая простыня аккуратно натянута до груди. Бинты на предплечьях выглядели чистыми, но зловеще белыми — так, будто сами скрывали крик. Капельница медленно капала, отсчитывая время. Бесчеловечно равнодушно. Саша опустился на край стула рядом, боясь дышать. Внутри что-то кричало, рвалось наружу — ужас, вина, боль — но он держал всё внутри, сжав губы в тонкую, побелевшую линию. Он смотрел на Диму долго. Просто смотрел. На его растрёпанные волосы. На впалые щёки. На темные тени под глазами. На него. Живого. — Прости, — выдохнул Саша, не зная, за что именно. Он не касался его руки. Не смел. Ему сказали не трогать — и, может, в этом было что-то правильное. Потому что всё, что он мог сейчас — просто быть рядом. Просто сидеть. Просто ждать. Он не знал, услышит ли Дима. Поймёт ли. Но, чёрт возьми, он будет здесь. Пока Дима не проснётся. Пока не выгонят. Пока не разорвет на части. Он останется. Тихо. Смиренно. С болью, что раскалённым комком сидела в груди и жгла изнутри. Потому что не уйти — было единственным, что он мог сейчас сделать правильно. Дверь открылась мягко, но уверенно. Саша не заметил сразу — он сидел, уставившись в одну точку на стене, всё так же сгорбившись, с переплетёнными на коленях пальцами. — Простите… — раздался негромкий женский голос. — Молодой человек? Он обернулся резко, будто очнувшись. На пороге стояла медсестра — среднего роста, с усталым, но добрым лицом. В руках — планшет с бумагами и папкой, как щит между нею и этим чужим горем. — Уже поздно, — мягко сказала она. — Пациент под наблюдением, состояние стабильно. Сейчас ему нужен отдых. И вам тоже. Вы, наверное, с вечера ничего не ели. Она подошла ближе, чуть пригнулась, говорила тише: — Поверьте, если что-то случится — вам сразу позвонят. Вы же оставили номер. Саша кивнул. Едва. Будто каждая мышца с трудом слушалась. Он медленно встал, чувствуя, как затекло всё тело. Колени подогнулись, и он едва удержался за спинку стула. Голова гудела от усталости, мысли спутались. Но он не сказал ни слова. Только глянул на Диму в последний раз, как будто боялся, что этот взгляд — последний. Потом вышел. Коридор был пуст. Свет в нём казался слишком ярким, больничным, чужим. Шаги Саши отдавались глухо, словно он шёл по огромному стеклянному аквариуму, где всё было беззвучно, давяще. Он не чувствовал холода, пока не вышел на улицу. Он шагал молча, руки в карманах, глаза опущены. В груди было пусто. Как будто сердце, всё, что жило внутри — кто-то вынул. Аккуратно. Без крови. Но навсегда. Он свернул в круглосуточный супермаркет, почти на автомате. Взял какой-то сэндвич, бутылку воды. Не глядя на цену. Не чувствуя вкуса. Даже кассирша, спросившая у него, нужна ли сдача, осталась без ответа — он просто прошёл мимо. Дома было тихо. Слишком. Он не стал включать свет. Разделся в коридоре — скинул куртку, ботинки, не развязывая. Как будто каждая мелочь — пытка. На кухне он сидел за столом, ел медленно, как во сне. Сэндвич крошился в руках, вода казалась слишком холодной. В какой-то момент он замер, уставившись в пустую чашку, и понял: он боится возвращаться туда. В эту ванную, где на полу ещё не стерты капли крови. Где ванна до сих пор мокрая. Где всё пропитано криком, который он сдерживал. Он допил воду и вытер рот ладонью. В комнате было темно. Он лёг, не включая света, не переодеваясь. Просто лёг, как был, сжавшись на одном краю кровати. Глаза жгло от усталости. Но спать он не мог. Тело словно трясло изнутри — не от холода, нет — от пустоты. Словно он — только оболочка, а внутри ничего не осталось. Он думал о Диме. О том, как тот выглядел, когда его вели к машине скорой. О том, как он шепнул его имя в последний момент. Этот голос не уходил из головы. И вдруг он понял: он не просто волновался. Это было что-то другое. Боль, смешанная с нежностью. Страх — и желание быть рядом. Не уходить. Быть нужен. Не как сосед. Не как просто друг. Саша выдохнул в тишину. Тихо. Почти жалобно. Но ничего не сказал. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как мир становится слишком большим. Слишком холодным. И как в этом мире не хватает одного — человека, чьё имя всё ещё звенело у него в ушах. Дима. …. Ночь накрыла комнату глухой тишиной. Улица затихла, и только ветер изредка стучал по окну, словно напоминал — ты не один, ты просто не нужен. Саша спал неглубоко, как спят те, у кого внутри слишком много, чтобы провалиться в забытьё по-настоящему. Он переворачивался, шевелился, сжимал край одеяла, как будто в попытке уцепиться за что-то, чего нет. Часы на столе показывали почти четыре. Он проснулся от лёгкой тяжести внизу живота и сухости во рту. Поднялся, даже не думая. Обычное дело — сонный мозг не включался сразу, а тело шло привычным маршрутом. Полусогнувшись, зевая, он босыми ногами вышел в коридор. На автомате миновал кухню и свернул в сторону ванной. Там было темно. Он не включал свет — ночника в коридоре хватало. Прикрыл дверь. Сел. Молчаливо, как всегда. Как будто ничего не случилось. И только когда поднял глаза, потянувшись к бумаге, взгляд зацепился за что-то на полу. Он замер. Треснула реальность. Застывшие капли. Коричнево-красные. Следы, отпечатки, почти засохшие брызги, тянущиеся к самой ванне. Он моргнул. Пару раз. Как будто зрение врёт. Как будто всё ещё спит. Но кровь была настоящей. И она вонзалась в глаза сильнее, чем любые крики. Саша с трудом поднялся. Туалет не смывал — просто застыл, потом, словно на ватных ногах, подошёл ближе. Включил свет. Лампа мигнула и зажглась. На полу было пятнисто. Грязно. Плотные капли на плитке казались почти чёрными. Они высохли — потемнели, как ожог. Их было много. Слишком много. Ванна закрыта. Завеса душа едва шевелится от сквозняка. Он не решился заглянуть туда. Только смотрел на следы. Как будто видел в них что-то живое. Затем машинально потянулся за салфетками. За тряпкой. За всем, что было рядом. Сжал губы. И начал тереть. Вода была ледяной, пальцы стыли, но он вдавливал тряпку в швы между плитками так, будто хотел стереть саму память. Каждое движение отдавалось эхом. Скрежет. Шорох. Вздох. Плитка звенела от его усилий. Спина болела, глаза жгло. А он всё тёр. Тёр, будто пытался убедить себя, что если исчезнут следы, исчезнет и всё остальное. Страх. Крик. Бледность Димы. Его имя, прошептанное на последнем дыхании. Всё. Просто исчезнет. Но не исчезало. Кровь стиралась. Память — нет. Он выпрямился только тогда, когда сил не осталось. Тряпка уже насквозь пропиталась розовой водой. Он бросил её в унитаз и нажал кнопку смыва. Вода закрутилась. Шумно. И вдруг всё снова стало слишком тихо. Саша стоял в центре комнаты, глядя на ванну, и чувствовал, как пустота внутри снова оживает. Только не болью, не страхом. А чем-то другим. Глубже. Мягче. Тихой тоской по тому, кого сейчас нет за этой дверью. Но кто всё ещё здесь — в каждой тени, в каждом шорохе, в каждом отпечатке на плитке. Он выключил свет, медленно вышел и на ходу стянул футболку, будто с неё тоже нужно было стереть вчерашнее. На кухне он пил медленно, малыми глотками, чувствуя, как холодная жидкость будто отскакивает от горла, не проникая внутрь. Вода не помогала. Сухость не уходила. Только пустота заполнялась чем-то липким, тянущимся. Он поставил стакан на край раковины и уже хотел уйти, как взгляд зацепился за что-то сбоку. На подоконнике, рядом с забытой коробкой чая, лежала смятая пачка сигарет. Почти пустая. Димина. Саша смотрел на неё долго, будто не узнавая сразу. Как будто пачка появилась сама — призрак, остаток человека, которого вырвало из этой квартиры так резко и чуждо. Он не курил. Никогда. Но сейчас… не отводил взгляда. Пальцы потянулись почти автоматически. Он поднял её, развернул. Осталась одна сигарета. Теплая. Как будто всегда ждала именно его. Он вспомнил, как однажды спросил Диму: — А зачем ты куришь? Тот тогда не сразу ответил. Повернул голову в сторону, затянулся, выдохнул в небо и только потом сказал: — Когда что-то чувствую. — Что-то? — Ну… радость, злость, тоску. Или просто когда не понимаю, что внутри. Это помогает. Саша достал сигарету. Медленно. Будто боялся спугнуть этот момент. Дальше всё шло как во сне. Открыл окно. Поджёг. Первые вдохи были едкие. Горечь — мгновенная. Как будто язык обожгло пеплом. Глаза защипало. Он закашлялся. Но не бросил. Дым выходил медленно, вязко, как мысли, застрявшие в горле. Он сел на табурет у стола и курил, как будто делал что-то запретное. Не своё. Но такое… нужное. И странное чувство — неуместное, но реальное — начинало разливаться по груди. Покой. Тупой, заторможенный, медитативный. Он ненавидел себя за это. За то, что сидит тут, с сигаретой, чужой и своей одновременно. Что ощущает в этом жесте что-то близкое к утешению. Что не может не думать о Диме. О его голосе. О словах. О взгляде, который теперь — возможно — не вспомнит его никогда. Сигарета дотлела почти до фильтра. Саша уронил её в чашку с остатками воды. Стук был глухим. Почти не слышным. Он остался сидеть в темноте, в обнимку с тишиной. А потом медленно встал. Пошёл в спальню. И долго ещё не мог уснуть — с привкусом дыма во рту и чужим теплом на пальцах, которого уже не должно было быть.