9

Настя не сразу пошла за Димой. Он ушёл резко, будто обжёгся, не оглянувшись. Её будто что-то остановило — может, тишина во дворе, слишком резкая и глухая, может, его глаза перед уходом, будто смотрели сквозь неё. Но всё равно — они жили в одном подъезде. Ей нужно было домой. Поднявшись по ступеням, Настя машинально посмотрела по сторонам. Когда проходила этаж Димы, боковым зрением заметила, как он открывает дверь в одну из квартир. Металл скрипнул, за ним — пустота. Дверь захлопнулась. Запомнила номер. Запомнила звук. Запомнила тишину после. У себя дома было темно и пусто. Отец ещё не вернулся с ночной смены. Она бросила сумку в прихожей, включила свет в ванной и залезла под горячую воду. Вода шумела, обволакивала, но не согревала. Мысли текли как по кругу: Юра… Дима… его голос… «Он прошёл мимо, Настя». Она зажмурилась. После душа стало легче. Чуть. Она переоделась, приготовила себе чай, но почти не пила. Разложила плед на кровати, посмотрела в телефон. Пусто. Всё было до странного пустым. Ещё раз проверила, заперта ли дверь. У легла, свернувшись, выключила свет. Настя уже почти легла спать. Волосы ещё были влажными после душа, лицо стягивало от парного воздуха, а в ушах всё ещё звучали обрывки вечернего разговора. Она долго не могла от них отделаться. Лежала, уставившись в потолок, пока под веками не начал пульсировать тяжёлый тусклый свет от уличного фонаря. Сон не шёл. И вдруг что-то изменилось. Сначала — странный отблеск на потолке. Он дрожал, бегал, мигал, как будто кто-то внизу включил праздничную иллюминацию. Потом — звук. Сирена. Глухая и жгучая, как укол в ухо. Всё ближе. Всё громче. Настя подскочила с кровати и метнулась к окну. Дёрнула штору. Во дворе остановилась скорая. Синие вспышки прыгали по асфальту, по капотам машин, по стеклу её окон. Фары выхватывали из темноты куски луж, чью-то куртку на лавке, тень от дерева. Двери машины были распахнуты, из подъезда выскочили двое — фельдшеры. Один держал сумку, другой — раскладывал носилки на ходу. Их движения были точные, отработанные, без суеты, но быстрые. Кого-то выносили. Настя напряглась, прижалась ближе к стеклу. Но разглядеть было трудно. Всё происходило быстро, под странным углом, а лестничные пролёты были скрыты от её взгляда. Она увидела только ногу. Бледную, босую, и немного в крови. Всё остальное — закрыто одеялом. За ними кто-то вышел. Парень, в чёрной толстовке, с опущенной головой. Не узнала. Наверное, сосед. Он шёл сбоку, ничего не говорил. Выглядел… потерянным. Мигалки вспыхнули ярче. Двери захлопнулись. Машина тронулась и уехала — быстро, будто забрала с собой воздух. Настя осталась у окна, чувствуя, как по спине стекает капля — то ли воды с волос, то ли что-то холодное, липкое, тревожное. Ей не понравилось это чувство. Почему-то не отпускало. Не было понятно, с какого именно этажа вынесли человека. Неясно, кто это был. Но что-то внутри сжалось, как будто угадывало ответ раньше разума. Она опустилась обратно на кровать. И даже когда улеглась, глаза всё ещё были открыты. Смотрели в потолок, где уже не было ни отблесков, ни света. Только тишина. Густая, как масло. И странный, гулкий страх, который всё никак не проходил. Настя снова подошла к окну, когда скорая уже уехала. Во дворе всё стало тише. Только мигающий фонарь над подъездом лениво подёргивался на ветру, отбрасывая пятна света на пустые ступени. Ей не нравилось это ощущение — будто что-то важное прошло мимо, оставив после себя только озноб. На автомате она потянулась к телефону и написала отцу: «Скорая приезжала. Кажется, кого-то забрали из нашего подъезда» Ответ пришёл быстро: «Да, знаю. Уже в чате дома написали. Говорят, какие-то новые соседи» Новые? Настя нахмурилась. В памяти всплыло, как сегодня вечером Дима зашёл в этот самый подъезд. Она видела, как он повернул ключ в двери на четвёртом этаже. Она точно знала, что раньше он жил в другом районе. У него был другой дом, другая остановка, даже другой маршрут до школы или до магазина. «Что он вообще тут делает?» — пронеслось в голове. Мысль была липкой, тревожной. От неё стало как-то не по себе, как будто весь вечер был фальшивым, не таким, каким она его прожила. Если Дима переехал — почему никто не знал? Почему она не знала? Почему даже он не сказал ничего?.. И — это ведь он? Его вынесли? Его…? Сомнение разрасталось, как трещина по стеклу. Её разум пытался уцепиться за хоть какую-то зацепку, но всё скользило, как мыло в мокрой ладони. Настя лежала в кровати, но сон не приходил. Мысли метались, вертелись в голове, словно на экране в перемотке прокручивалась вся их встреча, каждый его жест, интонация, то, как он сказал, что не понимает, что происходит, как ушёл. Она смотрела в потолок. Потёртая белая штукатурка расплывалась, как будто хотела сказать что-то важное. На часах было 01:48, когда она в последний раз перевернулась с боку на бок. Думала, что не заснёт совсем. Но заснула. С ощущением, будто в доме, в котором она жила всю жизнь, появился кто-то новый — и этот кто-то был из её прошлого, только совсем другим. И теперь ей оставалось только ждать утро, чтобы наконец понять: это просто совпадение…или всё-таки нет. Утро было хмурым. Туман, как вата, висел между домами, делая воздух плотным и каким-то глухим. Настя проснулась с тяжестью в голове — ночь выдалась тревожной, и это ощущение так и не отпустило. Потянувшись, она долго лежала, глядя в потолок, словно надеялась, что сон про скорую окажется просто сном. Но нет — всё было по-настоящему. Она собралась пойти в магазин: надо было купить хлеб, молоко и что-то к чаю. Уже натягивала кроссовки у входной двери, когда услышала, как кто-то щёлкнул замком на этаже ниже. Тихо, почти неслышно. Но достаточно, чтобы насторожиться Она остановилась. На лестничной площадке появился молодой парень — высокий, в чёрной худи, с тёмными мешками под глазами. Волосы взъерошены, будто не спал всю ночь. Он вышел из квартиры Димы. Настя замерла, даже дышать перестала на секунду. Это была именно та дверь, куда вчера зашёл Дима. Та, из которой его, возможно, и вынесли. Парень мельком взглянул в её сторону, но, кажется, не придал значения. Спустился по лестнице и скрылся внизу. Настя так и стояла в тишине, чувствуя, как в груди набирается что-то тревожное. Это было… странно. Очень странно. Она решила не идти сразу в магазин. Поднявшись этажом выше, она подошла к двери соседа — дяди Вити, старика, который всегда всё знал о доме. Постучала. Он открыл почти сразу, в домашней кофте и с газетой в руке. — О, Настенька, привет! — обрадовался он. — Чего такая ранняя? — Здравствуйте… — Настя замялась. — Я хотела спросить. Вчера… скорая приезжала. Вы не знаете, кого забрали? И с какой квартиры? — А, так это с четвёртого этажа, — кивнул дядя Витя. — Только что с парнем оттуда знакомился — Саша его зовут. Он сказал, с их квартиры человека увезли. Парень вроде серьёзный, тихий. Говорит, ночью плохо стало — А вы не знаете, как зовут того, кого забрали? — спросила Настя, чувствуя, как сердце ускоряется. — Саша сказал, Дима, вроде бы. Настя вздрогнула. Сердце бухнуло в грудь так громко, что ей показалось — сосед это тоже услышал. — А они… они что, вместе живут? — Ну, как я понял, да. Комната на двоих или что-то вроде того. Он не особо рассказывал, видно, переживает. Настя медленно кивнула. Губы пересохли, и голос стал немного тише: — Мы… знакомы с Димой. Давно. Просто… неожиданно. — Ну вот, — дядя Витя кивнул с сочувствием. — Ему там, в больнице, наверное, сейчас совсем нелегко. Парень, видно, заботится. Переживает сильно. Настя всё-таки пошла в кроуглосуточный магазин, что внизу, через двор. Под ногами мягко шуршал песок на асфальте, двор ещё дышал ночной тишиной, хоть небо уже посветлело. Магазин встретил её ярким, немного резким светом ламп Это был тот самый парень, которого она видела утром. Тот, кто выходил из квартиры Димы. Он что-то тихо считывал с экрана сканера, держа в руках блок сигарет и бутылку воды. Поднял голову, заметив её. — Доброе утро… — вежливо произнёс он, слегка кивнув. Настя кивнула в ответ, подошла ближе, поставив на ленту хлеб, молоко и шоколадный батончик. Несколько секунд она колебалась, но потом всё же решилась: — Извините… Мы случайно не в одном доме живём? Четвёртый этаж? Парень чуть нахмурился, потом его лицо прояснилось. — А, вы та девушка с верхнего этажа, да? Утром на лестнице видел. — Да. — Настя кивнула. — Я просто… Видела вчера скорую. Слышала, что кого-то увезли. Не знаете, что случилось? Он посмотрел на неё внимательно, как будто пытался оценить — можно ли рассказывать. Но голос у него был усталый, почти машинальный: — Знаю. Это с нашей квартиры увезли. Я с ним живу. — С ним? — переспросила она, чуть сжав пальцы. — А… как его зовут? — Дима. — коротко ответил он. Настя чуть приподняла брови, словно ей всё ещё не верилось, но на самом деле — просто нужно было услышать это из чужих уст. — Дима? — переспросила она, почти шёпотом. — Комаров? Высокий, серые волосы? Саша кивнул. — Да. А вы… вы знакомы? — Мы знакомые, — сказала Настя мягко, но с какой-то странной отстранённостью. — Просто… неожиданно увидеть его снова. Особенно вот так. Саша чуть наклонил голову, будто хотел что-то спросить, но промолчал. Настя опустила взгляд, чувствуя, как между ними повисло странное напряжение. Неловкое. Почти тягучее. Он пробил покупку, отложил в сторону пакет. — Надеюсь, с ним всё будет в порядке, — тихо сказала Настя, когда брала сдачу. — Я тоже, — просто ответил Саша. Они оба замолчали. Она будто хотела что-то ещё сказать, но передумала. Уже взяв пакет, Настя сделала пару шагов к выходу, но замедлилась, будто что-то внутри толкнуло её обернуться. — А что с ним случилось?.. — спросила тихо, почти не поднимая глаз. Саша опустил взгляд, на секунду замешкался. Вздохнул, будто бы усталый. — Да так… — неуверенно пробормотал он. — Перенервничал. Упал. Всё вроде обошлось. Настя слегка нахмурилась. В голосе было что-то неестественное — будто он сам не до конца знал, что говорит, или не хотел говорить. Или… не мог. — А… понятно, — выдохнула она, хотя на самом деле ничего понятно не было. Он не поднял на неё глаз, просто сдвинул в сторону какую-то коробку у кассы, будто пытаясь занять руки. Настя больше ничего не сказала. Развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как в животе свернулось что-то холодное. Слова не вязались, мысли путались. Что-то было не так. Но что — она пока не могла понять. На улице её окатил прохладный утренний ветер. И всё внутри словно подсказало — Дима не просто «упал». И Саша точно знал больше, чем сказал. На улице было тихо, как бывает только ранним утром. Тротуары ещё влажные от ночной прохлады, небо серело, будто сдерживало солнце. Настя шла медленно, не чувствуя ни веса пакета, ни утреннего воздуха. Слова Саши не давали покоя. «Перенервничал. Упал.» Слишком странно. Слишком расплывчато. И почему он так отводил взгляд? Почему говорил будто из-под палки? Она свернула к своему подъезду, но не поднялась сразу, а остановилась возле клумбы. Поставила пакет на асфальт и посмотрела на окна — на те, где теперь жил Дима. «С чего вдруг он живёт здесь?..» Она снова вспомнила вчерашний свет от сирены, короткий разговор с отцом, чат соседей. Всё это вместе начинало складываться в ощущение, от которого по спине пробежал неприятный холод. «Если это Дима… Если он действительно жил в другом районе… Что могло случиться, чтобы он переехал сюда? И почему он выглядел тогда так?» Настя резко села на скамейку, машинально скрестив руки. Внутри гудело. Всё происходящее будто обволакивало её снаружи — липко, вязко, как дым, как предчувствие. Саша не сказал ничего определённого, но и не скрыл, что знает. Он точно знал больше. «Дима…» — имя проскользнуло в мыслях так остро, что захотелось закрыть глаза. Она вспомнила его лицо тогда — растерянное, испуганное, будто он был не в себе. Не узнал её. Не остановился. А потом — сирена. И теперь — уклончивые ответы. «Что-то случилось. Что-то серьёзное. Только вот... мне никто ничего не скажет.» Она встала, взяла пакет и медленно пошла к подъезду. Мысли всё ещё крутились в голове. Ей казалось, что она стоит на грани чего-то важного — как будто за тонкой плёнкой, за которой скрыто объяснение. Но пока это была лишь догадка. И пока она поднималась по ступенькам, сердце вдруг сжалось. «Если с ним и правда что-то случилось… то, может, всё гораздо хуже, чем кажется.» Поднявшись домой, Настя поставила пакет на кухонный стол и долго стояла, не двигаясь. Окно было распахнуто, утренний ветер трепал край занавески. Она смотрела в пустоту, чувствуя, как внутри всё будто застыло. «Я не могу просто сидеть. Не могу молчать.» Она вспомнила Юру. Как он стоял рядом с ней тогда, в подъезде. Как молчал, как прошёл мимо Димы, будто того никогда и не было. Она тогда подумала, что он просто не заметил. Но теперь — это всё выглядело иначе. Дима в больнице. И Юра даже не знает. Сердце билось неровно. Мысль написать Юре пугала, будто она лезла не в своё дело. Но молчать — было куда хуже. Она села на кровать, взяла телефон, открыла чат и какое-то время просто смотрела на экран. Пальцы чуть дрожали, когда она всё-таки написала: «Привет. Можем встретиться? Это важно.» Ответ пришёл не сразу, но короткий: «Привет. Что случилась? Кагда и где?» Она стиснула зубы. Прочитала сообщение несколько раз. Потом ответила: «Скоро. У нас во дворе, возле лавочки. Это правда важно, Юра.» Отправив, она положила телефон экраном вниз и села обратно, будто только что пробежала марафон. Грудь сдавило. Она не знала, как именно будет говорить. Не знала, как он отреагирует. Но знала одно — он должен знать. Он имеет право. «Как бы ни было… между ними было что-то…настоящее. А если он действительно ничего не помнит — он хотя бы должен знать.» Раздумий у Насти хватило всего на считанные минуты. Внутри всё клокотало — страх, тревога, неуверенность. Она сидела на краю кровати, всё ещё сжимая телефон в ладони, когда экран мигнул, оповещая о новом сообщении. «харашо, я падойду через минут 10» — коротко и просто. Слишком просто для того, что сейчас с ней происходило внутри. Она машинально встала, переоделась, бросила на плечи лёгкую куртку и вышла на улицу, ловя каждый вдох прохладного вечернего воздуха, будто в нём можно было спрятать беспокойство. Двор был почти пуст. Детская площадка, слегка ржавая, казалась заброшенной. Лишь редкие фонари разбрасывали тусклый свет по асфальту. Юра появился, как всегда, беззвучно. Низкий, в чёрной толстовке, с капюшоном, чуть спадающим с затылка. Настя увидела его издалека и невольно сжала ремешок сумки в пальцах. Он подошёл, коротко кивнул и, не дожидаясь приглашения, сел на скрипучую качелю рядом. Молчание между ними было почти физическим. Каждый скрип казался слишком громким. Каждый вдох — чересчур неловким. Настя пыталась найти слова. В голове было слишком много: то, как Дима проходил мимо Юры, то, как его увозили в скорой, то, как она сама стояла под душем и вдруг поняла, что всё это реально. Что боль настоящая. И что она больше не может делать вид, что ничего не произошло. Юра молчал, слегка покачиваясь вперёд-назад. Его лицо было закрытым, взгляд — в пол. Настя вдруг почувствовала, как тяжело дышать. Она глубоко вдохнула и выдохнула. А потом — всё же нарушила молчание. — Юр… тут такое дело… Голос прозвучал тише, чем она хотела. Сломался на полуслове. Но уже нельзя было остановиться. Парень тут же нахмурился и резко прервал её, подался немного вперёд, сжимая холодные цепи качели в руках. В его взгляде впервые за долгое время мелькнула тревога — живая, настоящая, почти осязаемая. Настя не могла не почувствовать, как от этого где-то внутри щёлкнуло — тепло и горько. Она очень давно не видела на Юре никаких эмоций. Она сжала пальцы в кулак, чтобы не дрожать, и продолжила: — Что случилось? — настойчиво спросил он. — У тебя что-то болит? Тебе помощь нужна? — Нет, Юр… не в этом дело, — тихо сказала она, стараясь удерживать голос ровным. — Не во мне… — Тогда в чём? Настя нервно закусила губу и опустила взгляд. Ей казалось, будто каждое слово даётся ей с бо́льшим трудом, чем предыдущее. — Ты же помнишь Диму? Ну, того парня… он на фотках с тобой. На видео, с камеры, что раньше таскал везде. Юра насупился. Лоб прорезала морщина. Он слегка сжал губы и едва заметно кивнул. — Примерно понимаю, о ком речь… А что с ним? Настя опустила голову, прикрыв лицо ладонями, будто надеясь, что мир на мгновение исчезнет. Ничего не исчезло. — Его забрали в больницу… — проговорила она глухо. — С ним что-то случилось. Я узнала от его соседа. Ну… сожителя, наверное. Они, похоже, живут вместе. Юра опустил взгляд. Казалось, он надолго погрузился в свои мысли, слишком долго, чтобы это выглядело естественно. Он просто сидел молча, глядя в землю, как будто где-то в глубине него что-то заело, застряло, мешало среагировать по-человечески. Настя уже открыла было рот, чтобы повторить — вдруг он не понял? — но в тот момент его плечи слегка дрогнули, и он глухо выдохнул: — В больнице?.. — голос прозвучал так, словно он услышал это только сейчас. Или только сейчас решил отреагировать. — Да… именно там, — осторожно подтвердила она, наблюдая за ним внимательным, полным напряжения взглядом. Юра поднял голову и устремил глаза в небо. Они были пустыми. Глаза человека, у которого, казалось, отняли даже желание чувствовать. Он выдохнул коротко: — Ясно. Настя приподняла брови, и тревога болезненно кольнула в груди. — Тебе… даже всё равно, что с ним? — тихо спросила она, не в силах больше сдерживаться. Юра повернулся к ней и пожал плечами, будто разговор касался чего-то постороннего, ненужного, и не стоящего внимания. — А зачем мне нужно это? Настя словно осеклась. Слова ударили неожиданно, будто пощёчина. На миг всё вокруг стало приглушённым: шум листвы, стрёкот сверчков, отдалённый лай собаки. Всё потеряло чёткость, кроме этих слов. "Зачем мне нужно это?" Она растерялась. Не потому, что не знала, что ответить — а потому что не ожидала услышать такое. Ей было больно — не столько за себя, сколько за Диму. Ещё час назад она надеялась, что Юра, пусть и забывший многое, всё же не мог забыть то, что когда-то связывало их. Но сейчас... всё казалось разрушенным до основания. — Расскажи лучше о себе, — вдруг сказал он. — Как у тебя дела с отцом? Он будто переключил канал. Будто бы ничего важного сейчас не произошло. Будто речь шла не о человеке, с которым они были неразлучны когда-то. Настя оторопела. Мир внутри неё, и без того шаткий, окончательно разрушился. Она хотела закричать, упрекнуть, тряхнуть его за плечи, чтобы вернуть того Юру, который был живым, чувствующим, настоящим, который переживал за Диму. Но вместо этого она лишь сглотнула, и на автомате натянула фальшивую, до боли натянутую улыбку. — Нормально... — начала она, почти шепотом. — Ничего особенного. Ужинали вместе, как обычно. Потом смотрели старое кино... Слова шли медленно, неуверенно, но Юра будто слушал. Кивал. Что-то отвечал. А внутри неё всё время звучал только один вопрос: "Что с тобой не так? Почему ты не чувствуешь ничего? Ты же его знал… Диму. Разве можно просто так забыть?" Она ощущала, как горло сдавливает что-то тёплое и вязкое. Слёзы не шли — не было на них сил. Но каждая минута этого вечера резала по сердцу. Особенно когда Юра больше ни разу не спросил, что с Димой. Не уточнил, в какой он больнице, как долго он там, и вообще — жив ли он. Настя рассказывала о своём дне, а внутри тихо тонула. Тонула в молчаливом одиночестве и жгучем ощущении, что никто не вспомнил о том, кто, возможно, прямо сейчас борется за жизнь. *** Саша вбежал в палату так стремительно, будто сердце подсказывало: медлить нельзя. В коридоре он точно слышал, как звенело что-то вроде «стабильно», но пока сам не увидит — не поверит. Или не успокоится. Хотя какое там — о каком успокоении могла идти речь? Он замер в дверях, потом шагнул вперёд — медленно, с опаской, будто боялся, что любое движение разрушит эту тишину, такую непривычную и болезненно гулкую. Подошёл ближе к койке, стараясь не смотреть на многочисленные трубки, проводки и экран кардиомонитора, где зелёный график ритмично подрагивал в такт жизни Диминой жизни. Дима лежал с закрытыми глазами, лицо было бледным, почти прозрачным, веки едва подрагивали, будто во сне. Саша невольно прикусил губу и потянулся к нему, как к чему-то далёкому, что внезапно стало слишком хрупким. Рука дрогнула, когда он сжал его ладонь. Странно — тёплая. Всё ещё тёплая. — Неужели это всё… — прошептал он, сам не понимая, обращается ли к Диме, к себе или к пустой палате. В глазах сразу же защипало. Слёзы будто ждали этого сигнала, чтобы вырваться наружу. Он опустил взгляд и уткнулся лбом в руку друга, сдерживая дрожь. Не сейчас. Он не имеет права развалиться рядом с ним. На мониторе вспыхнуло короткое пиканье, немного не в такт. Саша тут же вскочил, испугавшись, что с Димой что-то происходит. Но цифры быстро выровнялись. «Ложная тревога», — подумал он, выдохнув, и снова сел рядом. Он сидел долго. Смотрел на Диму, будто пытался запомнить каждую деталь: тень под глазами, лёгкий изгиб губ, родинку у виска. Всё то, что когда-то казалось обыденным, теперь казалось бесценным. А потом он посмотрел в окно. Он встал, но не сразу. Словно ноги не слушались. Словно сердце прирастало к этой койке, к этому человеку, ко всему, что он не успел сказать. Уже на пороге он остановился. Обернулся. Дима лежал всё так же — спокойно, упрямо живой. Линия его лица казалась почти детской в этой неподвижности. Саша медленно вернулся к кровати, нагнулся и, дрогнув, едва ощутимо коснулся губами его лба. Теплого, человеческого, настоящего. В этом прикосновении было всё: страх, нежность, просьба остаться и молчаливая благодарность за всё, что было. Он задержался на секунду дольше, чем следовало, а потом выпрямился, выдохнул, будто сбрасывая с себя этот миг, и, не оглядываясь, направился к двери. Коридор показался слишком светлым и слишком холодным. Он молча прошёл до выхода, не поздоровавшись с медсестрой, проигнорировав чей-то телефонный звонок и автомат с кофе. Его ноги будто не чувствовали пола — всё плыло, всё казалось ненастоящим. На улице пахло пылью и нагретым асфальтом. Солнце уже почти село. Воздух был душным, липким, и от этого хотелось только одного — исчезнуть. Он медленно брёл домой, уткнувшись взглядом в мостовую. Прохожие его не замечали, да он и сам чувствовал себя чужим — не в городе, а в собственном теле. Где-то внутри грудной клетки медленно, но настойчиво жгло. Странная боль — не резкая, а постоянная, будто заноза, которую не вынуть. Он дошёл до подъезда, не вспоминая, как свернул на нужную улицу. Поднялся к себе, отпер дверь. В квартире было тихо, пыльно, пахло пустотой. Он прошёл в комнату, сел на кровать, упёрся локтями в колени и уткнулся лицом в ладони. Несколько секунд — и наконец позволил себе заплакать. Не громко, не навзрыд, а почти беззвучно. Просто так, как плачут взрослые люди, когда никого рядом нет. — Вернись, Дим, — выдохнул он в темноту. — Пожалуйста, просто вернись… *** Юра осторожно зашёл в квартиру, прикрывая за собой дверь так, чтобы не раздалось даже малейшего скрипа. Полумрак прихожей обволакивал прохладой, пахло старой мебелью, пылью и чем-то лекарственным, тяжёлым. Он медленно наклонился и, стянув кроссовки, невольно задержал взгляд на полу — там, где осыпалась штукатурка, где валялась пустая упаковка от анальгина. Пыль прилипла к носкам. Прошёл вглубь квартиры. Мама лежала на диване, накрывшись вязаным пледом, повернувшись лицом к стене. Её дыхание было неровным, кашель периодически встряхивал хрупкое тело. — Опять один, — прошептал Юра. — Опять он в пивнушке… со своими… Он не договорил. Просто прошёл мимо, едва взглянув на затылок матери. В груди неприятно кольнуло, но даже эта боль стала какой-то привычной — как шум холодильника, к которому перестаёшь прислушиваться. Он закрыл за собой дверь в комнату и сел на край кровати, медленно потерев лицо ладонями. В комнате было душно, пахло влажной одеждой и металлом — от объектива камеры, которая лежала на подоконнике. Юра взглянул на неё — на чёрный корпус, на трещину в углу. Подумал, что, наверное, хватит, если выставить её на авито. Хотя бы на пару упаковок чего-нибудь для мамы. Хотя бы нечто базовое. Он потянулся к камере и взял её в руки. На ощупь — тёплая, привычная. Он нажал на кнопку включения, и на дисплее медленно загорелась заставка. Через секунду всплыло старое фото — они с друзьями на крыше. Лето, глупые улыбки, открытые рты, солнце, пепси, дурацкие позы. И Дима — с растрёпанными волосами, в черной футболке, с прищуром, будто он говорит что-то смешное. Юра застыл. Он не помнил, что именно происходило тогда. Не помнил, как снимал, что чувствовал, о чём смеялись. Но внутри будто дрогнуло что-то — слабый, болезненный отголосок. Как будто ты видишь знакомый сон, но уже не можешь понять, о чём он был. Только — что это было важно. Юра положил камеру обратно на подоконник. Откинулся на спину. Закрыл глаза. Из соседней комнаты послышался кашель, громче, надрывнее, чем раньше. Он вскочил, пошёл на кухню, нашёл бутылку воды, налил в стакан. Принёс матери, поставил рядом. Она не проснулась. Просто что-то пробормотала и отвернулась. Он снова сел у себя. Закинул ноги на кровать, сжал волосы у макушки, как делает это в состоянии, близком к панике. «Что мне делать? Где взять деньги? Как я могу помочь ей?» На своей боли он давно поставил крест. От головных болей он пил что попало, чаще вообще не пил ничего. Думал: само пройдёт. Не проходило. Только становилось хуже. В глазах темнело, иногда сводило пальцы, особенно ночью. Иногда он просто лежал с закрытыми глазами и представлял, что исчезает. И всё же он держался. Из последних сил. Он снова посмотрел в сторону камеры. Эти фото… будто из другой жизни. Из жизни, где он ещё мог смеяться, глупо говорить, не чувствовать вины за каждую копейку, за каждую ложку супа, за каждый вдох матери, выкашлянный кровью. Он сжался под одеялом, прижав его к груди, как будто оно могло хоть немного защитить. Долго смотрел в потолок, пока не задремал, устав от мыслей. А перед тем, как провалиться в сон, его голова снова заполнилась именем, которое он старался оттолкнуть: Дима. Он ведь теперь — пациент лечебницы. И, возможно, он умирает. Но что странно — Юре всё равно было не всё равно. Он просто не знал, как это выразить.