Глава 1

      Тьма в вентиляционной шахте была не просто отсутствием света — она обладала плотью, весом, дыханием. Она сжималась вокруг Даниэль, как удав, медленно, методично, стремясь выдавить из неё последний вздох. Но девушка даже не моргнула. Она привыкла к тесноте. Привыкла к тому, что один неверный звук — единственный скрип металла, случайный вздох, шорох ткани о трубу — и всё кончено.       Металл под коленями был ледяным, пронизывающим джинсы насквозь, словно касаясь кожи голыми ладонями. Пыль, толщиной в перст, въелась в мелкие порезы на её ладонях — память о прошлой лазейке, о ржавом крае, о поспешности. Боль лишь заостряла сознание, делала его острым, как лезвие.        Девушка замерла на повороте, прижавшись всем телом к холодной стенке шахты. Металл гудел от работы вентиляторов где-то в глубине, отдавая вибрацией в грудную клетку. Через решётку внизу открывался вид на бесконечный белый коридор — клиническая, безжалостная яркость люминесцентных ламп, от которых глаза невольно слезились. Воздух пах хлоркой и медикаментами, слишком чистый, слишком стерильный, словно здесь не просто убирали, а пытались вычистить саму суть человечности.       — Не задерживайтесь! — раздался снизу резкий шёпот, и Даниэль замирала окончательно, превращаясь в статую из льда и напряжения.       Женщина в белом халате, с тёмными волосами, собранными в тугой низкий пучок, озиралась по сторонам с нервной точностью загнанного зверя. Её пальцы дрожали, когда она прикладывала карту к сенсору. Зелёная лампочка — короткий, успокаивающий всплеск цвета в этом мире белого и серого. Щелчок. Дверь открылась, поглощая её фигуру.       — Интересно... — губы Даниэль искривились в беззвучной усмешке, но в глазах не было ни капли юмора.       Женщина махнула рукой, и из-за угла вышли двое в биозащитных костюмах — громоздкие, безликие, похожие на пришельцев из старых фильмов ужасов. Они несли носилки, на которых лежало человеческое тело, а сверху было накрыто простыней. Даниэль невольно задержала дыхание, и в груди что-то сжалось — не от страха, от от чего-то более глубокого, более тёмного. Из-под ткани свисала мужская рука. Бледная, почти прозрачная, с венами, выступающими тёмными жилами. На запястье — синий браслет с цифрами: 043-B.       — Что за чёрт... — её собственные ногти впились в ладони так, что выступила кровь, тёплая и липкая.       Дверь захлопнулась с глухим, похожим на вздох звуком. Коридор опустел, но на полу остались тёмные капли. И это была не просто кровь. Она знала этот оттенок. Фиолетово-чёрный, как чернила, как отблеск заката на грязном стекле. Как в лаборатории на третьем этаже, где она видела... слишком многое.       Даниэль резко развернулась, и в этот момент металлическая молния на её куртке зацепилась за торчащий болт. Металлический лязг прокатился по шахте, оглушительный, как выстрел в ночи. Внизу замерли. Время, казалось, остановилось.       — Кто там?! — голос был резким, военным, обжигающим кожу.       Она затаила дыхание, сердце колотилось в висках так, что, казалось, его слышат и внизу. Постаралась как можно тише вернуться обратно, двигаясь крадучись, как тень. Но впереди, из глубины шахты, раздались странные звуки — шорох, приглушённый голос, скрип.       — Да чтоб вас, — тихо выругалась девушка, и в горле встал комок ледяного страха. Она попыталась найти лазейку, боковой ход, нишу, чтобы спрятаться, но стены были гладкими, невмоготу.       Как только собралась перелезть через перила в соседнюю секцию, её тихо окликнули.       — Даниэль! — раздался сбоку знакомый мужской голос, низкий, с лёгкой хрипотцой.       Девушка обернулась так резко, что чуть не потеряла равновесие. В полумраке узнала Ариса — его растрёпанные волосы, острые скулы, глаза, в которых всегда теплилась какая-то неуёмная энергия. Облегчённо выдохнула, и в груди что-то разжалось, но лишь на секунду. Из-за его спины, из тени, образовалась ещё одна фигура — незнакомец, широкоплечий, с напуганными, но решительными глазами.       — Кто это с тобой, Арис? — спросила Даниэль, и её голос стал твёрдым, защитным.       — Это Томас, они с ребятами недавно сбежали из лабиринта, — ответил он, подползая ближе к девушке, его движения были плавными, привычными к этим трубам. — Ты снова следила за ними?       — Да, подумала вдруг кто-то из новичков, — пробормотала девушка, изучая Томаса взглядом — оценивающим, холодным, но в глубине которого теплилось что-то похожее на сочувствие. — Наслышана о тебе, любимчик «Порока», — усмехнулась она, но усмешка не достигла глаз. — Боюсь, тебе здесь не место.       — Что? Почему? — удивился Томас, и в его голосе прозвучало оскорблённое недоумение.       — Давайте выберемся отсюда и я тебе расскажу, — ответила Даниэль, и в её тоне не осталось места для споров. Она указала пальцем вниз, намекая на лишний шум, который они могут создать, на опасность, которая дышит им в затылок.

***

      Пыль закружилась в воздухе, золотые частицы танцевали в луче слабого света, пробивающегося из щели, когда решётка вентиляции с глухим лязгом отлетела в сторону. Первой из темного провала выскользнула Даниэль — ловко, как кошка, приземлившись на согнутые колени, мгновенно приняв боевую стойку. Её карие глаза, большие и слишком живые для этого мёртвого места, мгновенно просканировали комнату, застывшую в немом шоке.       — Ого, сколько вас тут, — присвистнула она, медленно выпрямляясь и смахивая пыль с потёртых джинсов, её движения были нарочито ленивыми, но каждый мускул был готов к прыжку.       Комната напоминала временный лагерь беженцев — сдвинутые вплотную кровати с потрепанными матрасами, разбросанные вещи, натянутые между стойками верёвки с сохнущей одеждой, от которой пахло потом и страхом. И пять пар глаз, уставившихся на неё с смесью недоверия, любопытства и настороженности.       Из вентиляции, кряхтя и шаркая локтями о края, вывалился Томас. Он потер ушибленное плечо, съёжился от боли.       — Это мои друзья. Мы вместе были в Лабиринте, — произнёс он, и в его голосе звучала гордость, братство, пережитое адом.       Даниэль склонила голову набок, изучая их, как хищник изучает добычу, но не с враждебностью — с какой-то странной, почти научной заинтересованностью. Её губы растянулись в хищной ухмылке, обнажая слегка заострённые клыки.       — Что ж, парни, боюсь, вам не понравится это место, — протянула девушка, нарочито медленно обводя взглядом потрескавшиеся стены, покрытые пятнами сырости и плесени, тусклые лампы на потолке, мерцающие, словно в последний раз, и воздух, густой от запаха пота и старой пыли.       Парень с азиатской внешностью, сидевший на ближайшей кровати, нахмурился — его брови сомкнулись над пронзительными тёмными глазами.       — Это ещё почему? — его голос был ровным, но в нём читалась усталость, та, что приходит после долгих месяцев бдения.       Даниэль не ответила сразу. Она лениво прошлась по комнате, её ботинки скрипели по неровному полу, пальцы скользнули по грубо сколоченному столу, подняв слой пыли, толщиной в палец. Затем резко развернулась к ним, скрестив руки на груди, и её поза стала вызывающей, вызывающей, бросающей вызов.       — Так, может, сначала представитесь? А то не очень вежливо называть вас «парень первый», «парень второй», — её взгляд уперся в светловолосого парня, сидевшего чуть поодаль, у стены.        Тот невольно выпрямился под этим испытующим взглядом, словно перед ним не девушка, а учитель, способный вычислать ложь по микродвижениям.       В комнате повисла пауза, густая и неловкая, нарушаемая лишь жужжанием перегоревшей лампы.       — Кхм... точно, — первым сдался азиат, и в его голосе послышалась лёгкая ирония. — Меня зовут Минхо.       — Я Ньют, — тихо сказал парень со светло-русыми волосами, кивнув, его голос был мягким, почти колыбельным, но в глазах — тень чего-то потерянного.       — Фрайпан, — буркнул темнокожий парень, потерянно бегая глазами, его руки нервно сжимали край кровати.       — Уинстон, — добавил коренастый парень у дальней стены, нервно сжимая рукав кофты, его взгляд метался от Даниэль к двери, словно он ждал, что вот-вот ворвутся охранники.       Даниэль ухмыльнулась, и на мгновение её лицо омолодилось, стало почти дружелюбным, но это было лишь на мгновение.       — Ну вот, совсем другое дело. Я — Даниэль. Приятно познакомиться, — с этими словами она плюхнулась на ближайшую свободную кровать, подняв облако пыли, и кровать скрипнула под её весом, жалобно, по-старчески. — Теперь, когда мы все такие вежливые, — она наклонилась вперёд, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк, тот, что заставлял вспомнить о диких кошках, о зимних ночах, о вещах, скрывающихся в темноте, — я готова ответить на все ваши вопросы.       — Начни лучше сначала, — голос Ариса прозвучал резко, как удар хлыста, разрезав неловкую атмосферу. Он стоял, скрестив руки, его тень отбрасывала длинные острые очертания на стену, делая его похожим на птицу хищную, на грифа. — Думаю, им стоит знать, что их ждёт, если не вывести их отсюда.       В комнате повисло напряжённое молчание. Казалось, даже воздух застыл, тяжёлый и спертый, словно перед грозой, перед катастрофой.       Даниэль медленно провела языком по губам, словно пробуя вкус предстоящих слов, вкус правды, которую предстояло выплюнуть. Затем её лицо озарилось той самой беззаботной ухмылкой, которая так контрастировала с мрачной обстановкой, ухмылкой актёра, который знает, что пьеса ужасна, но он обязан её сыграть.       — Многие думают, что Арис находится здесь дольше всех — целую неделю, — она наклонилась вперёд, и свет лампы выхватил из полумрака её лицо — острые скулы, шрам над бровью, слегка неровный, слишком живые глаза, в которых плескалась безумная, неудержимая жизнь. — Но я вас удивлю. — Она замерла, выдерживая паузу, заставляя их повиснуть на её губах. — Моё пребывание в этом чудесном месте составляет ровно год и один месяц.       Томас резко вдохнул, и этот звук был громким в тишине, как всхлип. Его пальцы непроизвольно сжали край матраса, оставляя вмятины в потрепанной ткани, словно он цеплялся за реальность, которая начала расплываться.       — Что? Но... почему? И кто ты? — его голос дрогнул, выдавая смесь недоверия и внезапного страха, того, что приходит, когда понимаешь, что мир устроен совсем не так, как ты думал.       Даниэль откинулась назад, развалившись на кровати с театральной небрежностью, закинув ногу на ногу. Она казалась расслабленной, но каждый мускул её был наэлектризован, готовым к действию.       — Скажем так, Дженсон — не тот, за кого себя выдаёт, — её голос стал низким, почти интимным, словно она делилась страшной тайной в постели любовника, но в этом интиме была ядовитая нотка. — Этот сумасшедший старикашка — заместитель директора «Порока». Подчинённый самой Авы Пейдж, — она выдержала паузу, наблюдая, как её слова бьют, как молот, как камни, брошенные в тихую воду. — Боюсь, вас не привели в безопасное место. Вас загнали прямо в логово «Порока».       Ньют резко вскочил на ноги, его обычно спокойные голубые глаза горели — в них вспыхнул гнев, страх, отрицание.       — Подожди, хочешь сказать, мы всё ещё в «Пороке»? — его голос сорвался на крик, и это был крик потерянной надежды, крик человека, который думал, что выбрался из ада, а оказался лишь в другом его круге. – Но мы видели, как Ава Пейдж убила себя, как такое возможно?        Даниэль медленно подняла на него взгляд. Её глаза — холодные, оценивающие, с расширенными зрачками в полумраке — будто бросали вызов, но в них читалась и усталость, и та боль, которую нельзя было скрыть. Тень от мерцающей лампы падала на её лицо косой полосой, разрезая его пополам — свет и тьма, маска и истина. Она не спешила отвечать. Сделала глубокий вдох, и в груди что-то поднялось, тяжёлое, застарелое, словно ком грязи с дна затопленного колодца.       — Она имитировала свою смерть, — наконец произнесла девушка, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте звучал металл — твёрдый, холодный, не оставляющий иллюзий. — Думаю, это очевидный фактор: вас забирают солдаты, будто бы спасая от испытаний в лабиринте. Затем вас приводят в «безопасное» место и представляются защитниками, предоставляют кровати, еду, тёплую воду. — Даниэль замерла, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на отвращение, на ярость, слишком долго глушимую. — Но это всё миф, — она выдохнула это слово, как проклятие, как яд, — чтобы продолжить свои испытания.       Все внимательно слушали, не перебивая. Даже дыхание стало тише, словно воздух сам впитал тяжесть её слов. Томас сидел, скрючившись, его пальцы впились в край кровати, оставляя бледные следы на потёртой ткани. Ньют не сводил с неё глаз, и в его взгляде читалось нечто, похожее на страх — не перед ней, а перед правдой, которую она несла. Минхо сжал челюсти так, что скулы выступили острыми гранями, а Фрайпан нервно постукивал пальцами по колену, ритмично, безостановочно, словно пытаясь заглушить собственное сердцебиение. Уинстон сидел тише воды и ниже травы, не зная что и сказать.        — Им нужна вакцина, — продолжила Даниэль, и её голос стал ниже, интимнее, словно она делилась тайной, которую нельзя произносить вслух. — А вы — иммунные. Те, чья кровь, чьи клетки, чьи мутации могут помочь в разработке той самой чудодейственной сыворотки. Спасение человечества, — она хмыкнула, и этот звук был горьким, едким, полным яда скепсиса. — Какая красивая сказка, не правда ли? Спасти мир. Стать героями. А на деле — стать пробирками, образцами, компонентами в чужом рецепте.       Девушка замерла, и в комнате повисла тишина — не пустая, а наполненная, густая, как дым после взрыва. В ней чувствовалось дыхание каждого, тиканье невидимых часов, шорох невысказанных мыслей.       — Что? — Томас вскочил на ноги так резко, что кровать заскрипела, качнувшись. Его лицо побелело, а глаза расширились — не от страха, от отрицания, от того ужасного момента, когда пазл складывается в картину, которую ты отчаянно не хочешь видеть. — Какой сыворотке? — его голос сорвался, стал высоким, почти детским, и в нём звучала потеря — потеря надежды, потеря иллюзий, потеря того последнего тёплого убежища, в котором он пытался укрыться. — Ты хочешь сказать... мы не спасены? Мы снова... подопытные?       Он сделал шаг к ней, и его тень упала на Даниэль, поглощая её половину лица. Она не отступила. Не опустила глаз. Встретила его взглядом — твёрдым, безжалостным, но в глубине которого плескалось сочувствие — горькое, знакомое, родное.       — Я хочу сказать, — произнесла Даниэль медленно, выбирая каждое слово, словно оно весило тонны, — что вы никогда не были свободны. Что лабиринт был лишь первым актом. Что эта комната, эти кровати, эта тёплая вода — всё это клетка с позолоченными прутьями. И Дженсон... — она замерла, и в её голосе проступила ненависть, чёрная и вязкая. — Дженсон просто наглый лжец.        Томас застыл. Его руки опустились вдоль тела, беспомощные, пустые. Губы дрожали, пытаясь сформировать слова, но из горла вырвался лишь хриплый звук — не слово, не крик, лишь обломок надежды, разбивающийся о камень правды.       — Я знаю о том, что творится во внешнем мире, куда больше, чем вы, — она выпрямилась, и вдруг в её позе не осталось и следа от прежней расслабленности. Она стала твёрдой, как сталь, как камень. — И сразу отвечу на вопрос, почему я до сих пор здесь, а не сбежала, — губы её дрогнули в усмешке, но в ней не было ни капли веселья, лишь горечь, лишь боль, застывшая в мускулах лица. — Всё просто. Я согласилась быть подопытным кроликом, чтобы мой брат выжил.       Минхо, до этого молчавший, резко поднял голову. В его взгляде мелькнуло нечто, похожее на узнавание, на сочувствие тех, кто сам потерял.       — А что с твоим братом? — спросил он, и в его голосе прозвучала неожиданная мягкость, та, что бывает у людей, которые знают цену потерь.       Даниэль замерла. Казалось, она смотрит куда-то далеко, за стены этой проклятой комнаты, в прошлое, которое нельзя вернуть, в воспоминания, что нельзя стереть. Её глаза потускнели, потеряли фокус.       — Наш мир был уничтожен увеличившейся солнечной активностью, — её слова падали, как камни, тяжёлые и безвозвратные, каждое — удар по надеждам, по невежеству, по той тонкой пленке безопасности, в которой они себя обернули. — За этим последовала эпидемия. «Вспышка» — вирус, который убивает мозг. Людей больше нет. Только пустые оболочки, одержимые агрессией, — она сжала кулаки так, что костяшки побелели, а вены на запястьях выступили жгутами. — Города превратились в руины. Ветер гоняет по улицам песок и обрывки газет с заголовками, которые уже не имеют значения. А вместо людей... теперь там заражённые. И если один из них ранит тебя — ты обречён. Ты станешь одним из них. Медленно. Безвозвратно.       В комнате было так тихо, что слышалось жужжание перегоревшей лампы, собственное сердцебиение, тяжёлое дыхание каждого. Воздух стал невыносимо густым, словно кто-то накрыл их мокрым одеялом.       Даниэль опустила голову, и её волосы, тёмные, непослушные, упали на лицо, скрывая выражение. Но по дрожащим плечам, по тому, как она сжала губы, было видно — она боролась с собой, с воспоминаниями, с тем чёрным провалом внутри.       — Я заключила сделку с «Пороком». Они должны были вылечить моего брата. Но... даже не знаю, где он. Мне не дают видеться с ним. Может, он мёртв. Может, они давно прекратили лечение. Может, он... — она не договорила, и её голос сломался, лишь на мгновение, лишь на один короткий вздох, но этого было достаточно, чтобы все поняли — какая цена скрывается за её дерзкой ухмылкой.       Тот весёлый блеск в её глазах, тот дерзкий огонь, что был там минуту назад, погас. Осталась только пустота — и боль, слишком острая, чтобы её скрыть, слишком старая, чтобы её притворить. Присутствующие в комнате переглянулись между собой, и в их взглядах читалось осознание, стыд за свой страх, желание помочь. Томас подсел к ней на корточки, заглядывая в её глаза, и его лицо было искренним, молодым, полным наивной решимости.       — Эй, хочешь, поможем найти брата? — предложил он, и в его голосе не было сомнения, лишь готовность, странная и трогательная для незнакомца. Девушка посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло удивление — искреннее, неподдельное, словно она забыла, что кто-то может предлагать помощь просто так, без расчёта, без требований взамен.       — Почему это должно вас волновать? Мы совсем незнакомые друг другу люди, и ты протягиваешь мне руку помощи? — искренне удивилась Даниэль, и в её голосе впервые прозвучала не защита, не ирония, а простое человеческое недоумение. — Скажи честно, ты чокнутый?       — Боюсь, что да, — ответил за него Ньют, и в его голосе послышалась лёгкая улыбка, первая за долгое время.       — Времени у нас мало, в общем, если вы останетесь здесь, то боюсь, вам снова придётся столкнуться с испытаниями, как лабиринт, — выдохнула Даниэль, собираясь с силами, возвращая маску дерзости, и встала с кровати, её движения стали резкими, деловыми. — Думаю, Арис именно это и хотел показать тебе, — добавила она, взглянув на Томаса, и в её глазах снова зажёгся тот холодный огонь расчёта. — Будут проводить опыты, вы можете быть одним из компонентов вакцины. Поскольку вы прошли лабиринт и имеете иммунитет. Вы — ценный товар. Вы — надежда, которую они хотят выдавить из вас до последней капли.       — Ты предлагаешь нам сбежать? — голос Фрайпана прозвучал резко, как щелчок взведённого курка. Его пальцы непроизвольно сжали рукоять ножа за поясом, а в глазах вспыхнул холодный вызов, готовность к действию. Даниэль не ответила сразу. Она замерла, словно статуя, лишь её глаза резко метнулись к двери. Она прислушалась — и все в комнате, затаив дыхание, тоже прислушались. И услышали. Шаги. Тихие, размеренные, тяжёлые. Приближающиеся.       — Именно, — её шёпот был едва слышен, но каждое слово било, как молот, как приговор. — Потому что уже слышу шаги Дженсона.       Ребята на мгновение застыли, и в их лицах застыл ужас, осознание того, что охота началась, что тишина была ложной, что стены этого места имеют уши и зубы.       — Бегом, пора сваливать! — её голос резко сорвался на приказной тон, и она, резко развернувшись, в два прыжка оказалась у кровати, срывая с неё простыни, ткань шуршала в её руках, как флаг капитуляции. — Помогите связать их, хоть немного задержим.       Томас застыл, его мозг отказывался верить в реальность происходящего, в эту скорость, с которой мир рушился.       — Погоди, что происходит?! — его голос был сорванным, высоким от напряжения. Даниэль даже не подняла на него взгляд. Её пальцы лихорадочно, с профессиональной быстротой завязывали узлы, а уголки губ приподнялись в лёгкую ухмылку, безумную и отчаянную.       — Ты так и не понял, малец? — её голос был ледяным, но в нём дрожала скрытая ярость, та, что накапливалась месяцами, годами одиночества и предательства. — Они уже идут за вами. 

***

      Дженсон шёл не спеша, наслаждаясь моментом, словна хищник, который знает, что добыча заперта. Его лицо, сухое, морщинистое, с глазами цвета мутного льда, было спокойным, почти благодушным. За его спиной, чётко печатая шаг, шли трое солдат в матово-чёрной экипировке. Автоматы на грубых ремнях, маски, скрывающие лица, и красные огоньки датчиков на шлемах — маленькие демонические глаза, светящиеся в полумраке коридора. Они приближались к двери, к комнате, где застыли в ужасе беглецы.       Дженсон достал карточку и приложил к сенсорному датчику. Попытался открыть дверь, но её будто заело — она не поддалась. Мужчина недовольно выдохнул, и его брови сомкнулись над крючковатым носом. Он кивнул своим солдатам, и те, понимая без слов, с разбегу налетели на дверь плечами. Глухой удар, дверь дрогнула, но устояла. Ещё удар, ещё. С третьей попытки, с хрустом замка, они пробрались внутрь.       Но в комнате уже никого не было. Лишь разбросанные вещи, раскрытая вентиляция, и верёвки из простынь, привязанные к мебели, болтающиеся, как странные плоды.       — Чёрт! — выкрикнул он, и его голос исказился от ярости, стал высоким, почти женским. — Так и знал, что пустая камера Даниэль ни к чему хорошему не приведёт, — прорычал Дженсон, и слюна брызнула из уголков рта. — Остановить их! — крикнул он своим солдатам, и те рванулись к вентиляции, к коридорам, в погоню.

***

      Мигающие лампочки в длинном коридоре бросали судорожные тени на стены, окрашивая всё вокруг в бледно-жёлтые тона, словно мир погрузился в янтарный кошмар. Где-то вдалеке завывала сирена, её звук резал барабанные перепонки, заставляя зубы скрипеть, нервы сжиматься в тугие узлы.       — Куда ты нас ведёшь? — спросил Томас, еле догоняя Даниэль, его голос был прерывистым от бега, от страха.       — Вывожу вас отсюда, — ответила она, и её голос был твёрд, как камень, но в нём читалась усталость. Она резко остановилась у поворота, прижавшись к стене, и её глаза метнулись в обе стороны коридора.       — Подожди, мы должны вытащить Терезу! — резко выкрикнул Томас, и в его голосе вспыхнуло отчаяние, та боль, что бывает, когда кто-то дорог остаётся в аду.       — Тереза? — удивилась Даниэль, и в её глазах мелькнуло воспоминание о собственных потерях. — Она была с вами?       — Единственная девушка, которая была с нами в лабиринте, — ответил Ньют, и в его голосе звучала теплота, забота, братская любовь.       — А вот раньше сказать нельзя было, — фыркнула девушка, и в её тоне была ирония, но без злобы — лишь констатация факта, очередной провал плана. Она наставила руки по бокам, принимая решение. — И где её держат, вы тоже не знаете? — спросила она, и в её взгляде читалось: «Какие же вы неподготовленные...»       Напряжённая пауза повисла в воздухе, густая, как дым. Парни переглянулись — взгляды скользнули друг по другу, ни один не спешил открыть рот, каждый надеялся, что кто-то другой знает ответ.       И тут раздались шаги. Тихие, едва уловимые, но Даниэль мгновенно напряглась — её спина стала прямой, как струна, руки опустились вдоль тела, готовые к удару. Прежде чем кто-то успел среагировать, за её спиной раздался резкий, как хлыст, голос:       — Что вы тут делаете?       Даниэль медленно обернулась, словно давая женщине время осознать свою ошибку, время понять, во что она ввязалась. Ухмылка растянулась на её лице — неприкрыто-дерзкая, почти оскал, улыбка волка, который нашёл овцу, отбившуюся от стада.       — О, а вот и ты... — её голос звучал сладко, как яд, как мёд с привкусом пепла. — Как раз та, кто мне нужна.       Она сделала шаг вперёд. Медленный. Рассчитанный. Женщина в белом халате инстинктивно отступила назад, её глаза расширились от страха, но путь ей уже перекрыли парни — неосознанно, но точно сыграв на руку Даниэль, образовав полукруг.       — Веди нас к Терезе. — Даниэль наклонилась чуть ближе, её глаза сверлили женщину, не оставляя шанса на отговорки, на ложь. — Думаю, ты прекрасно знаешь, где она лежит. И не вздумай врать — я чувствую ложь.       Женщина сглотнула, и в горле у неё что-то хрустнуло от сухости. Её взгляд метнулся от Даниэль к ребятам за её спиной — искала слабое звено, выход, спасение. Но его не было. Только стены, только тени, только глаза, полные решимости. Тишина. Только тяжёлое дыхание и стук сердца где-то в висках, как отбойный молоток.       — Вы... даже не представляете, во что ввязываетесь, — прошептала женщина, и в её голосе дрожала не только угроза, но и искренний ужас — ужас перед тем, что может случиться, если эти дети ворвутся туда, куда их ведут.       Даниэль рассмеялась — коротко, без тени веселья, смех был похож на звон разбитого стекла.       — О, милая, это ты не представляешь, кто я на самом деле, — прошептала девушка, и в её глазах на мгновение промелькнула чёрнота, бездонная, поглощающая. — Бегом. Женщина в белом халате замерла на мгновение, её пальцы сжались в кулаки, но выбора не было. Она кивнула — коротко, почти незаметно, признавая поражение.       Томас мгновенно схватил её под локоть, его пальцы впились в ткань халата с неожиданной для него самого жёсткостью, с отчаянием человека, который не может потерять ещё кого-то.       — Двигайся, — прошипел он, подталкивая её вперёд, и его голос был низким, грозным, совсем не похожим на него.       Остальные ринулись следом, как стая теней, как призраки в собственном доме.       — А она ничего, — скалится Минхо, его взгляд скользит по фигуре Даниэль с нахальной оценкой, но в глазах — не похоть, а признание силы, уважение к равному.       Ньют резко оборачивается, его обычно спокойные глаза вспыхивают от негодования, от ревности, от чего-то, что он сам ещё не осмелился назвать.       — Смотри не влюбись, Минхо, — бросает он сквозь зубы, и его шаг ускорился, обгоняя товарища, словно он боялся, что если замрёт, то потеряет что-то важное.       Минхо замирает на секунду, удивлённо глядя ему в спину, и в его взгляде мелькнуло недоумение, а затем — улыбка, понимающая и лукавая.       — Не обращай внимания, — усмехается Уинстон, ударяя его по плечу. — Похоже, наш дружок глаз положил на девчонку.       — Похоже на то, — растягивает Минхо, его взгляд скользит к Даниэль, которая идёт впереди, её спина прямая, движения чёткие, как у хищницы, у пантеры на охоте. — Но эта девчонка — крута, — добавил он, и в его голосе не было сожаления, лишь признание.       Они добрались до нужного им кабинета. Женщина дрожащей рукой достаёт карту, прикладывает к датчику. Зелёный свет — краткая вспышка надежды. Щелчок. Дверь открывается — и они врываются внутрь, как волна, как буря. Томас мечется между кроватей, выискивая девушку, его глаза безумны, его движения — отчаянны.       — Тереза? Где ты? — его голос срывается, больше на себя, чем на остальных, обвинение, адресованное самому себе за то, что он не защитил её раньше.       Даниэль отодвигает шторку резким движением, ткань шуршит, как крыло ночной птицы. Она подняла глаза на Томаса.       — Это не она?       На кровати — хрупкая, бледная девушка, словно вырезанная из воска. К её рукам подсоединены провода, мерцающие зловещим синим светом, пульсирующие, словно питаются её жизнью. Томас бросается к ней, его пальцы сжимают её плечи аккуратно, но отчаянно, словно он боится, что она рассыплется под его прикосновением.       — Тереза! Слышишь меня? Очнись! — его голос дрожит, ломается, и в нём — вся боль мира, вся любовь, все потери.       Её веки дрогнули, словно бабочки, пытающиеся взлететь. Она медленно открыла глаза, пытаясь сфокусироваться на обстановке в кабинете, на лице Томаса, на свете, который был слишком ярким, слишком жестоким.       — Давайте шустрее, — голос Даниэль низкий, напряжённый, режущий. — За нами уже может быть хвост. И я не хочу умирать сегодня.       — Что... — голос Терезы хриплый, сломанный, голос из глубины сна, из глубины боли.       — Некогда, — перебивает Томас, хватает её за руку, тянет вверх. — Нужно уходить. Сейчас.       Ребята вышли в коридор, но Арис резко остановился и дотронулся до плеча Даниэль. Его прикосновение было тёплым, твёрдым, прощальным.       — Вы идите, я вас догоню, — бросает Арис, его глаза горят решимостью, той, что не оставляет места для спора.       — Что? Нет, ты идёшь с нами! — рычит Даниэль, её пальцы впиваются ему в плечо, цепляются, словно за последнюю ниточку безопасности. — Я не оставлю тебя.        — Мне нужно кое-что сделать. Иначе не выберемся, — он высвобождается от хватки подруги, его улыбка резкая, безрассудная, та, что она видела у него редко, и которая всегда предвещала беду. — Не переживай. Я буду осторожен.        — Я пойду вместе с ним, — добавил Уинстон, и в его голосе не было героизма, лишь простая человеческая солидарность.       Даниэль не успела ничего ответить, как они скрылись за поворотом, их шаги затихли, поглощённые коридорами. Вдруг позади них раздались шаги — быстрые, тяжёлые, военные. А затем громкий голос одного из солдат, командующий, безжалостный.       — Вот чёрт! — кричит Даниэль, и в её голосе — ярость, отчаяние, страх за тех, кто остался позади. — Бегом!       Они ринулись вперёд. Ноги ужасно болели от таких пробежек, мышцы горели, лёгкие разрывались от того, что не хватало времени на передышку, на жизнь. За спиной раздавались крики, приказы, звуки шагов, приближающихся с ужасающей скоростью. Дженсон был всё ближе и ближе, его дыхание, казалось, уже ощущалось на затылках.       Даниэль резко замерла, её тело напряглось как пружина, готовая к рывку или к смерти. Перед ними — массивная стальная дверь с сенсорным экраном, холодная, безжалостная, последний барьер.       — Вот дерьмо, — её голос прозвучал хрипло, словно сквозь стиснутые зубы, и в нём не осталось прежней иронии, лишь чистый, неразбавленный страх.       За спиной — тяжёлые шаги. Один из охранников уже настигал их, его тень растянулась по стене, сливаясь с их собственными, поглощая их, как чёрная волна.       Минхо даже не задумался. С диким рыком, с воплем, рванувшимся из самых глубин его сущности, он бросился вперёд, в прыжке врезаясь в солдата. Их тела с глухим стуком вмялись в стену, дрожа от удара. Удар кулаком в челюсть — хруст костей, вспышка боли в руке — и пистолет уже в его руке, тяжёлый, чужой, спасительный.       — Воу, неплохо, — Даниэль приподняла бровь, но в глазах читалось не удивление, а напряжение, признание. — Только проблема — у нас нет ключа. Эта дверь не откроется доброй улыбкой.       — Если нужна карта, то я стащил её у той женщины, — сказал Томас, и его голос дрожал от адреналина, от надежды. Он стал рыскать по карманам, пальцы наткнулись на пластик, холодный и гладкий. Как только нашёл, приложил его к датчику, но тот загорелся красным цветом — ярким, обжигающим, отрицающим.       — Чёрт, — выдохнул он, и в его голосе умерла надежда.       Из темноты коридора раздался скрипучий смех, похожий на скрежет ржавых ворот, на звук ломающихся костей.       — Куда же вы убегаете, мои дорогие? — Дженсон выходил из тени, его ботинки с змеиным набалдашником мерно стучала по полу, каждый удар — как отсчёт до конца. — Вы же знаете, что бегство — это лишь отсрочка. Красивая, волнующая, но отсрочка.       Даниэль сделала шаг назад, но ухмылка не сходила с её лица — она была вызовом, последним фортом, маской за которой скрывалась готовность умереть стоя.       — Может, дадите нам отпуск? Пришлём открытку с пляжа! — улыбнулась она, и в её голосе звучала безумная, обезоруживающая дерзость.       Дженсон покачал головой, его глаза сузились, стали щелями, за которыми плескалась маниакальная ярость. Его пальцы сжимали шприц с мутной жидкостью, пульсирующей внутри, словно живая.       — Без вас будет так... скучно. Особенно без тебя и Томаса.        Ньют внезапно рванул вперёд, заслонив Даниэль собой, его спина стала щитом, его глаза — горящими углями. Она вздрогнула, встретившись с его взглядом — впервые за всё время в его глазах читалось что-то кроме холодного расчёта: забота, готовность, нечто, похожее на жертвенность.       Громкий лязг. Дверь позади них внезапно распахнулась, открыв Ариса и Уинстона — взъерошенных, запыхавшихся, но живых, целых, спасительных.       — Опоздали на вечеринку? — с улыбкой сказал Арис, и в его руке — нечто похожее на взрывчатку.       — Ну вы и молодцы, — похвалила их Даниэль, и в её голосе на мгновение проступила искренняя радость, тепло, пробивающееся сквозь лёд. Она потянула Ньюта за собой, и её прикосновение было быстрым, благодарным. Остальные ребята следом побежали за ними, в прыжок, в свободу.       — Закройте ворота! — взревел Дженсон, и его голос лопнул от ярости, стал нечеловеческим.       Стальная дверь начала опускаться с жутким скрежетом, металл плакал, протестуя. Оставалось всё меньше шансов на спасение, всё меньше света, всё больше тьмы. Но в последние секунды, когда щель сужалась до размера вздоха, им удаётся выскользнуть наружу, буквально выпрыгнуть в неизвестность, и дверь с гулом соприкасается с бетонным полом, отрезая их от ада. Минхо, не задумываясь, выстрелил в сенсор — искры, дым, и дверь не открыть уже никогда, по крайней мере, не с этой стороны.       С другой стороны — ярость Дженсона, бесконечная, безумная, древняя. Он бил кулаками по бронестеклу окошка в двери, его лицо исказила гримаса бешенства, слюна текла из уголков рта, глаза выпучились, стали похожи на глаза рыбы, выброшенной на берег.       — Лови воздушный поцелуй, ублюдок, — пропела Даниэль, и в её голосе звучала победа, горькая и сладкая одновременно.       — Я найду вас! Вы так просто не сбежите! — его голос исказился в динамиках, стал электронным, демоническим, обещанием, проклятием.       Даниэль плюнула на дверь — коротко, презрительно, по-военному.       — Давай, попробуй, старый пердун! — с улыбкой выкрикнула она, и в её глазах плясали дьяволы, и в них — наконец-то — зарождалась надежда.       Они побежали вперёд — к свету в конце туннеля, к холодному ветру, к неизвестности. К свободе. Или к новому кошмару, ещё более страшному, ещё более реальному.        Последнее, что они услышали, уносимые ветром, убегающие от тьмы к неопределённому свету — дикий, нечеловеческий рев Дженсона, сливающийся с воем сирен, с гулом рушащегося мира, с эхом их собственных сердец, бьющихся в унисон.