Глава 2

      Густые, тяжёлые тучи висели над руинами города, словно гниющие плоды на мёртвом дереве цивилизации. Они были такими низкими, что казалось — вот-вот коснутся обломков небоскрёбов и раздавят их окончательно. Солнце, едва пробиваясь сквозь эти гнилостные сгустки, выглядело больным — размытым, желтоватым, как глаз старого пса, умирающего в подворотне. Его свет не грел. Он лишь высвечивал пыль, поднимающуюся с каждым шагом, превращая воздух в золотистую пелену, сквозь которую трудно было дышать.       Повсюду был песок. Мелкий, едкий, ненасытный. Он проникал в лёгкие с каждым вдохом, оседал на языке горьким привкусом смерти, забирался под веки, дразня слёзными каналами. Он засыпал развалившиеся дороги, укутывал ржавые останки машин, медленно, методично поглощал остатки мира, который когда-то был.        Здания стояли как скелеты гигантов, выброшенные на берег после битвы богов. Голые, разрушенные, с выбитыми глазницами окон. Где-то ещё держались вывески — раньше они горели неоновым светом, зазывая в рестораны, кинотеатры, магазины. Теперь буквы стёрлись, облезла краска, и они превратились в ржавые куски металлолома, шепчущие о прошлом на языке, который уже никто не понимал.       Песок хрустел под ногами, поднимаясь мутной дымкой, словно призраки пробуждались от их присутствия. Тереза остановилась. Её пальцы судорожно сжали края грязной, пропотевшей рубашки — той самой, что досталась ей в «Пороке», с логотипом, который теперь казался насмешкой.       — И это... наш мир? — её голос дрогнул, растворяясь в пустынном ветре, который тянулся сквозь разбитые витрины, издавая звук, похожий на стон.       Даниэль не ответила сразу. Она стояла, словно вырезанная из камня, и её взгляд — тёмный, бездонный — скользил по руинам небоскрёбов, похожих на сломанные зубы какого-то доисторического хищника, по ржавым скелетам машин, в которых ещё застыли останки водителей. Ветер трепал её тёмные волосы, выбиваясь из тугого хвоста. На её лице не было страха. Лишь усталость. Та, что приходит, когда ты видишь слишком много.       — Боюсь, что да, — она резко повернулась к ним, поправляя рваный рукав куртки. Её движения были резкими, военными. — Нам нужны припасы. Одежда. Вода. – Её глаза метнулись к горизонту, где уже клубилась песчаная буря — жёлто-коричневая стена, движущаяся к ним с ужасающей медлительностью хорошего палача. — И двигаться надо быстро. Песчаная буря не щадит тех, кто застрял в открытом пространстве. Она не оставляет трупов. Она оставляет лишь пустые скорлупы, наполненные песком.       Минхо переступил с ноги на ногу. Его пальцы нервно, безостановочно барабанили по рукояти ножа — старой привычке, которая успокаивала его ещё в Лабиринте. Он смотрел на Даниэль снизу вверх, и в его глазах плясали сомнение и вызов.       — Куда ты нас ведёшь? — в его голосе прозвучал вызов, но под ним скрывалась иная нота — надежда, что эта девушка знает ответ, хотя бы один.       Даниэль медленно ухмыльнулась. Улыбка её была асимметричной, с лёгким оскалом, и не достигала глаз. В них оставалась тьма.       — К Правой Руке, — она сделала паузу, наблюдая, как это имя отражается в их глазах — вспышка узнавания, смутная память о слухах, о шёпоте в коридорах «Порока». — Единственный, кто вывозит детей из этого ада. В Тихую Гавань.       Томас резко поднял голову. Его лицо, обветренное ветром и страхом, исказилось в гримасе недоверия.       — Тихая Гавань? Это миф! — его голос сорвался, стал высоким, почти детским.        — А «Порок» — нет? — её бровь поползла вверх, и в этом движении было столько сарказма, сколько не уместилось бы в целой речи. — А лабиринт — не миф? А заражённые за стенами — сказка для маленьких?       Тишина. Тяжёлая, густая, как сам песок под ногами. Никто не знал, что ответить. Потому что «Порок» тоже когда-то казался нереальным — пока не стал их плотью, кровью, ежедневным кошмаром.       Ньют внезапно шагнул вперёд. Его обычно спокойные, ясные глаза горели — не яростью, чем-то более тёмным. Состраданием? Желанием докопаться до истины?       — А твой брат? — он произнёс это тихо, но так, что Даниэль замерла. Её плечи напряглись, словно перед ударом. — Что, если он ещё у них? Что, если он жив, а ты просто... сдалась?        Губы её дрогнули — едва заметно, словно ветерок коснулся поверхности замёрзшего озера. На секунду — только на одну короткую, мимолётную секунду — в её взгляде мелькнула безнадёжность. Не слёзы, нет. Что-то хуже. Пустота. Провал. Чёрная дыра, открывшаяся в душе, поглощающая свет, надежду, саму возможность веры. Та самая бездна, в которую она смотрела каждую ночь, засыпая в лаборатории, и которая смотрела в неё в ответ.       — Я не знаю, где он, понимаешь? — вдруг вспылила девушка, и её голос сорвался, стал громче, резче, обжигающим. Она резко развернулась к Ньюту, и в её движениях не осталось той плавной хищности — лишь отчаяние, застывшее в мышцах. — Не знаю, жив ли он, мучается ли, зовёт ли меня! — она схватила его за рукав, сжимая ткань так, что костяшки побелели, и в её глазах, тех самых, что секунду назад были пусты, вспыхнул огонь — дикий, безумный, отчаянный. — Но на воле у меня хотя бы есть шанс помочь ему, чем там, среди солдат и чокнутых врачей! — её голос дрожал, ломался, поднимаясь и падая, как сломанная волна.  Грубый и резкий, он никак не сочетался с её хрупкостью — с тонкими запястьями, с шрамом над бровью, с тем, как она вцепилась в него, словно он — последняя ниточка, связывающая её с реальностью.       Она отпустила его рукав, но её пальцы остались согнутыми, застывшими в жесте хватки. Дыхание Даниэль было прерывистым, горловым, словно она бежала марафон, а не стояла на месте. В груди что-то тяжёлое поднималось и опускалось, и казалось, что вот-вот она разразится всем — криками, слезами, проклятиями, — но вместо этого она лишь сжала челюсти так, что скулы выступили острыми гранями, и проглотила всё обратно, в ту чёрную дыру внутри. Ребята замолчали. Даже ветер, казалось, прислушался, затаив дыхание. Они прекрасно понимали — каждый по-своему, каждый из своего опыта боли и потерь — что девушка и так в ловушке. Но не ловушки «Порока», не ловушки пустыни или заражённых. В ловушке собственных чувств, в той клетке, которую она построила сама из вины, надежды и невысказанных слов. Вины, которая пожирала изнутри, не оставляя ни крошки покоя, ни мгновения забвения. Вины за то, что осталась жива, когда могла погибнуть. За то, что бежала, когда могла остаться. За то, что до сих пор не знает, спасла ли она брата или предала его, заключив сделку с дьяволом в белом халате.       Томас опустил глаза к песку, и его кулаки сжались сильнее, чем нужно. Он узнал это чувство — тяжесть в груди, которая не даёт дышать полной грудью. Он носил её с тех пор, как покинул Лабиринт, с тех пор, как понял, что выжил не потому, что был сильнее, а потому, что кому-то не повезло больше. Тереза обхватила себя руками, её пальцы впились в плечи, словно она пыталась удержать себя от разлёта на части. Она видела такие глаза раньше — в зеркале, по ночам, когда никто не видел. Глаза человека, который сделал выбор и теперь вечно перебирает его варианты, ища тот, где всё обернулось бы иначе. Ньют стоял неподвижно, и на его запястье, там, где её пальцы сжимали ткань, остались белые следы — временные, но невыносимо реальные. Он хотел что-то сказать, что-то, что могло бы согреть, утешить, залечить. Но слова застряли в горле, потому что какое слово может исцелить пустоту? Какое предложение может заполнить чёрную дыру?       Уинстон, Фрайпан и Арис молча наблюдали за происходящим вокруг. Им нечего было сказать и тем более добавить. Они стояли, словно высеченные из камня, каждый погружённый в своё безмолвное эхо.       И только Минхо, обычно такой громкий, такой серьезный, прошептал в тишину — так тихо, что едва было слышно:       — Чёрт возьми... она нас спасает, а сама-то... сама-то тонет.       Даниэль услышала. Или показалось. Она не обернулась, но её плечи на мгновение дрогнули — не от ветра, от того, что кто-то увидел. Увидел не броню, не маску, не хищную ухмылку. Увидел то, что она прятала даже от себя. И это было страшнее любого шиза, страшнее любой песчаной бури.       — Двигаемся, — наконец выдохнула она, и её голос снова стал твёрдым, стальным, закрывающим все щели. — Пока солнце высоко.       Девушка сделала шаг вперёд, и песок хрустнул под её ботинком — обычный звук, но в этой тишине он прозвучал как прощание. Как признание. Как тихое, едва слышное «прости» тому мальчику, которого она не смогла спасти, и которого всё ещё пыталась найти — в каждом шаге, в каждом выстреле, в каждом спасённом чужом жизни, словно это могло бы искупить одну несохранённую.

***

      Торговый центр возвышался перед ними как мёртвый великан, убитый время и пустыней. Выбитые витрины зияли чёрными провалами, словно пустые глазницы. Разбитые манекены валялись в неестественных позах — одна без головы лежала в позе бегущей, другая, с отломанной рукой, словно молилась. Потолок местами обрушился, пропуская сквозь себя лучи умирающего солнца, рисующие золотые клинья на пыльном полу. Воздух пах плесенью, пылью и чем-то сладковато-гнилым — запахом органики, разлагающейся где-то в глубине, в темноте.       Даниэль прижала палец к губам. Её глаза сузились, превращаясь в щели, сквозь которые она высматривала опасность.       — Будьте тише, — её шёпот едва различался среди скрипа металла на ветру. — Шизы любят такие места. Тёмные. Закрытые. Здесь много уголков, чтобы затаиться.       — Шизы? — Томас нахмурился, инстинктивно сжимая кулаки. Его голос прозвучал громче, чем нужно, и звук отдалился эхом по пустым коридорам.       — Те самые, зараженные, что когда-то были людьми, — Даниэль повернулась к нему, и в её глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное. — Теперь они просто... пустые оболочки. Но с зубами. С ногтями. С жаждой. — Она сделала шаг вперёд, и её тень вытянулась по полу, как чёрный язык. — Не разделяемся. Если кто-то отстанет — мы его ждём.       Уинстон нервно поправил подол рубашки. Его лицо побелело.       — Но так быстрее, — возразил он, указывая на огромное пространство. — Мы можем разделиться, собрать больше припасов…       — Ты когда-нибудь видел, как шиза рвёт горло? — Даниэль повернулась к нему, и теперь в её глазах не было ничего человеческого — лишь холодный, расчётливый ужас. — Разделишься — умрёшь. Это не кино, где дуракам везёт. Здесь нет счастливых случайностей. Здесь есть только ты, твои ноги и то, насколько быстро ты можешь бежать, когда увидишь их.       Минхо фыркнул, прикрыв рот ладонью, пытаясь сдержать нервный смешок.       — Она — мой новый кумир, — прошептал он, но тут же получил локтем в ребра от Ньюта.       — Шагай давай, — усмехнулся Ньют, но его взгляд на секунду встретился с Даниэль. И в этом взгляде было что-то, чего не было раньше — воспоминание, словно они встретились не здесь, а в какой-то другой жизни, в каком-то другом мире.       И что-то щёлкнуло. Она будто узнала его. Не здесь и не сейчас, а где-то раньше. Гораздо раньше. Но тень воспоминания скользнула и исчезла, оставив после себя лишь странное ощущение, будто судьба сыграла с ними злую шутку, подбросив их друг к другу в самый неподходящий момент.       — Идем, — резко сказала Даниэль, разрывая момент, как рвут ниточку, связывающую две души.       Они вошли в полумрак торгового центра, где каждая тень могла оказаться врагом, а любой звук — последним в их жизни. Воздух внутри был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом гнили и старого мыла. Пыль танцевала в лучах света, падающих сквозь дыры в потолке, и казалось, что это не пыль, а пепел — пепел сгоревшего мира.       Ребята стали искать хоть какие-то припасы. Кому-то удалось найти пару бутылок с водой — мутной, с привкусом хлора, но водой. Тереза сразу нашла одежду — кучу рваных футболок и джинсов, выброшенных кем-то в спешке, — и отправилась за ширму переодеваться. Ограждение представляла собой три ржавые вешалки, скреплённые скотчем, но в этом мире это было роскошью.       Торговый центр хранил гнетущую тишину, нарушаемую лишь скрипом ржавых стоек под порывами ветра, проникающего сквозь разбитые витрины. Фрайпан торопливо набивал рюкзак припасами — банками с протухшими консервами, пачками сухпайков, покрытыми пылью, — когда краем глаза уловил движение в полумраке.       За грудами разбросанной одежды мелькнула полоска обнажённой кожи — гибкий изгиб спины, тонкая линия позвоночника, исчезающая под краем рубашки. Его пальцы замерли на упаковке сухпайка. И тут же ему прилетает подзатыльник — резкий, щёлкающий, болезненный.       — Глаза выколоть? — Даниэль встала перед ним, перекрывая обзор своим телом, словно щит. В её голосе звучала угроза, но в уголках губ пряталась усмешка — лёгкая, едва заметная, словно она одновременно злилась и смеялась над его похотливой глупостью.       Фрайпан виновато отвёл взгляд, чувствуя, как жар разливается по щекам, поднимаясь к ушам. Его сердце колотилось так, что, казалось, отдаётся в висках.       — Нечего глазеть на запретный плод, — она хмыкнула, и это было не столько осуждение, сколько усталая снисходительность человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-то. — Глазеть будешь, когда выживешь. А пока — руки заняты, глаза в пол.       Она направилась к другим, оставив его с учащённым пульсом и горящим от стыда лицом.       Томас и Минхо копошились у разбитой витрины ювелирного магазина — теперь там валялись пустые коробочки и разбитое стекло, хрустящее под ногами, как лёд.       — Оружие есть, — Даниэль скользнула между ними, её движения были плавными, почти кошачьими.        Её пальцы привычным движением приподняли край футболки. Из-за пояса джинсов, прижатого к бедрам, холодно блеснул стальной ствол — компактный, чёрный, смотрящий в мир чёрной бездонной дырой.       — Когда ты успела... — Минхо приподнял бровь, и в его голосе звучало не столько удивление, сколько уважение.       — Профессиональная деформация, — её губы растянулись в хищной ухмылке, обнажая слегка заострённые клыки. — «Порок» научил меня бежать. Я просто... усовершенствовала навыки. Они думали, что учат меня выживать для их экспериментов. А я училась выживать, чтобы сбежать от них.       — Но зачем? — Томас пристально смотрел на неё, и в его взгляде читалось желание понять, докопаться до сути. — Зачем ты помогаешь нам?        Даниэль замерла. На мгновение в её глазах промелькнуло что-то настоящее — не маска, не защита, а чистая, неразбавленная боль. Ярость. Тайна, тяжёлая, как камень на дне океана.       — Если начать эту историю, нам одного тома явно не хватит, — её голос звучал легко, игриво, но тень в глазах говорила об обратном. Говорила о ночах без сна, о криках, о шрамах, которые остались не только на теле. — Когда-нибудь я вам расскажу за чашечкой чая на берегу моря. А пока — доверься мне.       И тут её взгляд упал на Ньюта. Что-то вновь кольнуло в груди — не боль, нет. Щемящее, тёплое, почти забытое чувство.       — Такое ощущение, будто знаю его, — слова сорвались с губ прежде, чем она осознала их, вырвавшись из той части её, которая ещё не научилась лгать.       — Ньюта? — Минхо заинтересованно приподнялся, и в его глазах зажглись озорные огоньки.       — Его глаза, — Даниэль склонила голову на бок, и её волосы упали на лицо, скрывая выражение. — Такие бездонные. Искренние. Добрые. Смотря на него, в груди появляется щекочущее чувство. Словно... словно я помню что-то важное. Что-то хорошее.       — О-о, это называется любовь! — Минхо расцвёл в ухмылке, и его голос прозвучал слишком громко в тишине мёртвого торгового центра.       — Заткнись, романтик, — Даниэль швырнула в него клочок бумаги, но её взгляд снова потянулся к Ньюту, как магнит к полюсу.       И он смотрел на неё в ответ. Пристально, с любопытством, с какой-то неосознанной, ещё не названной заинтересованностью. Девушка смутилась — она, которая не смущалась перед солдатами с автоматами, перед Дженсоном с его шприцами, перед смертью. Она быстро отвела взгляд, почувствовав, как к щекам подступает жар.       — Кхм... ладно, нам пора выдвигаться, — заикнулась она, и это единственный пробел в её броне — услышали все. Она схватила пачку патронов, которые удалось найти в пыльных коробках за прилавком, и поспешила к выходу.       Фрайпан повернулся, спотыкаясь о собственные ноги, и случайно задел своим набитым рюкзаком стеклянный стеллаж. Тишину разорвал оглушительный грохот. Стеллаж рухнул, словно подкошенный, рассыпаясь тысячами осколков по кафельному полу. Звук эхом прокатился по мёртвому торговому центру, будто колокол, зовущий на пиршество тьмы, будто сигнал тревоги, который нельзя было отменить.       — Простите, — извинился он, но было уже поздно. Слишком поздно.       Даниэль резко вскинула голову. Её пальцы сжали патроны так, что костяшки побелели, а металл врезался в ладони. Глаза, расширенные от адреналина, впились в темноту за их спинами, в чёрные провалы коридоров, в дыры в потолке.       — Так, сейчас без лишних движений, без шума, — полушёпотом скомандовала она, и её голос был стальным, лишённым эмоций. — Выходим отсюда максимально тихо. Ясно? Никто не говорит. Никто не дышит громко.       — А что случилось? — спросил Уинстон, и в его голосе дрожал страх.       — Шизы здесь, — ответила она, и в её тоне не было сомнений. — Они услышали.       И как по команде, из глубины торгового центра раздался животный рев — не человеческий. Это был звук, который издаёт хищник, учуявший добычу. Низкий, хриплый, пронизывающий до костей.       Нечто нечеловеческое показалось на свет. Ребята с ужасом смотрели на это создание. Из-за разрушенного эскалатора выполз шиз — то, что когда-то было человеком. Его кожа была серой, покрытой чёрными прожилками, как трещины на высохшей земле. Глаза — мутные, без зрачков, лишь белесые шарики, вращающиеся в орбитах. Челюсть была сдвинута вбок, обнажая зубы, почерневшие от крови.       — Бегом! — крикнула Даниэль, и её голос сорвался на приказ, на боевой клич. — К выходу! Не оглядывайтесь!       Ребята мигом подорвались со своих мест, пытаясь убежать от этих заражённых. Но уже было поздно. Из-за каждого угла, из-под прилавков, из разбитых витрин — они выползали, сползали, падали вниз с верхних этажей. Десятки шизов. Их хриплые рыки сливались в один жуткий вой, наполняя воздух запахом гнили, аммиака и смерти.       — Вы бегите, я вас прикрою! — крикнула Даниэль, и её голос прозвучал так твёрдо, словно она говорила о том, что пойдёт за хлебом, а не о том, что остаётся умирать.       Она запрыгнула на застывший эскалатор, её ботинки со звоном ударились о металлические ступени. Она взобралась выше, занимая позицию, откуда был виден весь зал.       Первая цель – шиз с перекошенной челюстью, вывернутыми суставами, ползущий на четвереньках, как тварь. Даниэль вдохнула — и мир замедлился. Она видела каждую деталь: как дрожит его обнажённая кора головы, как сочится слюна из уголков рта, как напрягаются мышцы перед прыжком.       Выстрел. Грохот разорвал воздух, отдаваясь болью в ушах. Пуля вошла ровно между глаз, разбрызгав чёрную жижу по руинам витрины. Тело рухнуло, но за ним уже катились ещё пять — ползущих, бегущих, прыгающих с перил.       — Давай же, быстрее! — крикнула она через плечо, видя, как Томас тащит Терезу к выходу, как Минхо и Ньют оборачиваются, не желая оставлять её. Перезарядка. Пальцы автоматически выбросили пустую обойму, вставили новую — щелчок затвора прозвучал музыкой в её ушах, единственной музыкой, которую она знала последний год.       Вторая цель – два шиза, сплетённые в мерзком «танце» — один без глаза, с висящей на щеке слизистой массой, второй с разорванным животом, из которого торчали кишки, волочащиеся по полу, как мёртвые змеи.       Два выстрела. Первый — в колено, и монстр падает, перегораживая путь другим, создавая баррикаду из собственного тела. Второй — в висок, когда тот пополз по полу, цепляясь когтями за плитку.       Третий.       Четвёртый.       Каждый выстрел — холодный расчёт. Ни одного лишнего движения. Она чувствовала их — этих тварей, знала, как они двигаются, где свернут, где прыгнут.       Девушка чувствовала их, как хищник чувствует добычу, как магнит чувствует металл.       — ДАНИЭЛЬ! — крик Ньюта пробился сквозь грохот выстрелов, сквозь рёв тварей, сквозь панику.       Когда её глаза встретились с его глазами — глубокими, широкими, полными ужаса не за себя, а за неё — что-то внутри Даниэль дрогнуло. Всего на миг. Но этого хватило. Внезапная волна тепла прокатилась по телу, сжимая горло, заставляя сердце биться чаще, отвлекая от битвы. Она забыла, где находится. Забыла об опасности. Забыла о смерти, крадущейся сзади. И заплатила за это.       Словно из ниоткуда, костлявые пальцы впились в её плечо — ледяные, мёртвые, но невероятно сильные. Ледяной ужас пронзил тело, когда она почувствовала гнилостное дыхание на своей шее — запах разложения, запах её собственной могилы. В следующий момент мир перевернулся. Резкая боль в боке — удар о перила, удар по затылку — и она летела вниз по эскалатору, беспомощная, как тряпичная кукла, выброшенная из окна. Каждый удар о металлические ступени отзывался огненной вспышкой в сознании. Колено. Бедро. Спина. Затылок. Когда её тело наконец остановилось у нижней площадки, Даниэль лежала, глядя в потолок, не в силах пошевелиться. В ушах звенело так, будто кто-то бил в колокола прямо у её виска. Сквозь этот звон она слышала только бешеный стук собственного сердца, отмеряющий оставшиеся секунды.       Потом увидела их. Эти лица. Пустые, мёртвые глаза, устремлённые на неё снизу вверх. Они ползли к ней, раскрывая челюсти, из которых капала чёрная слюна. В горле пересохло, живот сжался в ледяной комок. Даниэль хотела кричать, так, чтобы разорвать глотку, но из пересохшего рта вырвался лишь хриплый стон — слабый, жалкий, ничтожный.       Она практически ничего не слышала, лишь увидела приближающихся шизов и как Уинстон и Фрайпан налетели на этих тварей, ударяя железными палками по их головам с такой силой, что раздавался звук, похожий на удар по арбузу. Чёрная жижёй брызнула на стены.       И вдруг — тепло. Твёрдые, надёжные руки подхватили её под спину и под колени. Это были Ньют и Арис. Лицо Ньюта было так близко, что она видела каждую ресницу, каждую мелкую морщинку у глаз, каждую каплю пота на его виске. В его взгляде читалась такая ярость — не на неё, нет, на мир, на тварей, на саму судьбу, — такая боль за неё, что Даниэль невольно сжала его руку, цепляясь за него, как тонущий цепляется за спасательный круг.       — Я тебя держу, — полушёпотом сказал он, и его голос дрожал, но не от страха — от ярости, от решимости. Он закинул её руку на своё плечо, прижимая её к себе. — Я тебя держу, слышишь? Не отпущу.       Арис подхватил её с другой стороны. Осторожно, словно она была сделана из фарфора, они понесли её к выходу, где стояли уже остальные — запыхавшиеся, перепуганные, но живые. Но внезапно раздался пронзающий крик Уинстона — не крик боли. Стон ужаса. Зов человека, который понял, что конец близок.       Сердце Даниэль упало, увидев кровь на его рубашке — тёмную, расползающуюся, живую. В глазах Томаса она прочла тот же ужас, что чувствовала сама, когда он хватался за её пистолет, готовый стрелять в последний раз.       Выстрелы. Крики. И снова — бег. Но теперь она бежала не только за своей жизнью. Теперь она бежала за ними. За всеми. Потому что впервые за долгие годы, впервые после лаборатории, после предательства, после потери брата, она чувствовала, что не одна. И это ощущение было страшнее смерти, потому что уже начала привязываться. А привязанность в этом мире — роскошь, которую не каждый может себе позволить.

***

      Тереза первой заметила полуразрушенное здание, его контуры смутно вырисовывались в сгущающихся сумерках, когда солнце окончательно утонуло за горизонтом, оставляя мир в лапах ночи.       — Там! — её голос прозвучал сдавленно, будто она боялась, что даже шёпот привлечёт тех, кто прячется в темноте, кто дышит в тени.       Арис, обычно такой зажатый, вдруг резко двинулся вперёд, его глаза сузились, анализируя каждую деталь потенциального убежища — обрушенную стену, за которой могла быть ловушка, тёмные окна, чернеющие, как пустые глазницы.       — Я проверю первым, — бросил он через плечо, его голос был низким и хриплым от напряжения последних часов, от голода, от усталости.       Его движения были чёткими, выверенными — словно солдат, зачищающий территорию. Когда он исчез в тёмном проёме, его силуэт на мгновение слился с тенями, заставив сердца остальных учащённо забиться, как барабаны перед боем.       Даниэль, всё ещё ощущая звон в ушах после падения, машинально кивнула. Её пальцы непроизвольно сжали руку Ньюта — не просто для опоры, а потому что в этом прикосновении был якорь, единственное, что удерживало её от паники, от провала в ту чёрную дыру, которая зияла внутри неё с тех пор, как она потеряла брата. Девушка чувствовала, как его ладонь ответно сжала её руку, и это простое движение заставило что-то тёплое и трепетное ёкнуть в груди — птицу, запертую в клетке, которая вдруг вспомнила, что такое небо.       Из темноты раздался свист Ариса — короткий, двухтоновый, сигнал «всё чисто». Когда они вползли внутрь заброшенной аптеки, первое, что они увидели — Арис, стоящий у дальнего угла.       — Здесь есть второй выход, — сообщил он, кивнув в сторону запасного коридора, уходящего в темноту. — И окна на уровне земли. Если что — есть куда бежать, — в его голосе звучала усталость, но не страх — только холодный расчёт выжившего. Фрайпан первым рухнул на пол, его спина судорожно вздымалась. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его грудь ходила ходуном.       — Чёрт возьми... мы живы... — он прошептал это с таким облегчением, с такой благодарностью судьбе, что у Томаса невольно дрогнули губы в подобии улыбки — первой за весь день.       Минхо, обычно такой дерзкий и насмешливый, молча привалил дверь металлическим стеллажом. Его руки дрожали — не от страха, а от адреналина, который ещё не отпускал, пульсировал в висках, заставляя зубы скрипеть. Конструкция с грохотом рухнула на место. Томас следивший за ним, обернулся и встретился взглядом с Терезой. В её глазах читалась такая благодарность, такое тепло, что у него перехватило дыхание, и он быстро отвернулся и направился в сторону Минхо.        Уинстон, бледный как мел, скривился от боли, когда опустился на пол. Фрайпан склонился над ним, и в его обычно насмешливом голосе прозвучала неподдельная тревога. Когда он стал рвать свою рубашку на бинты, его пальцы дрожали, но движения были точными, привычными — он уже делал это раньше, в Лабиринте, когда ранили ребят.       Даниэль медленно сползла по стене, её тело ныло в такт пульсу — каждый удар сердца отзывался болью в спине, в боку, в затылке. Вдруг рядом опустился Арис. Его пальцы осторожно, словно боясь причинить боль, коснулись её виска, проверяя рану. Она зажмурилась — не от боли, а потому что это прикосновение вызвало странное щемящее чувство где-то под рёбрами, тёплое, пугающее, драгоценное.       — Ты... в порядке? — его голос был таким тихим, что она едва расслышала его над шумом собственного дыхания.       Девушка открыла глаза и увидела в его взгляде что-то, от чего в груди стало тепло, несмотря на боль и страх. Увидела заботу друга, ведь за неделю его пребывания в заточении «Порока», они сблизились. И Арис был единственным, кому могла довериться. Арис накрыл её курткой, давая ей согреться.       — Считай, жива, спасибо, — её губы дрогнули в подобии улыбки, и в этот момент она поняла, что это правда — она действительно чувствовала себя живой, может, впервые за долгие годы. Не выжившей. Живой.       Арис кивнул. Затем он отодвинулся, занимая место у костра, но его беспокойный взгляд то и дело возвращался к ней.       Ньют, что сидел рядом с Минхо возле костра, перевёл взгляд в сторону Даниэль. Он увидел, как Арис заботливо накрывает свою подругу курткой. И внутри Ньюта что-то сжалось — не боль, нет, что-то иное, что он ещё не осмелился назвать. Некий дискомфорт, парень хотел оказаться вместо Ариса. Словно его собственные руки горели желанием прикоснуться к её виску, проверить рану, почувствовать тепло её кожи под своими пальцами.       Он отвёл глаза к огню, но пламя не принесло успокоения. Напротив — в каждом язычке он видел её лицо, её глаза, её хищную ухмылку, которая так контрастировала с той уязвимостью, что он увидел, когда она говорила о брате. У него появилось ощущение, что Даниэль ему была знакома: глаза — карие, слишком живые для этого мёртвого мира; мимика — та самая гримаса пренебрежения, которую он видел в зеркале, когда пытался скрыть страх; запах волос — дым, порох и что-то сладковатое, похожее на детские воспоминания. Абсолютно всё в ней кричало о том, что он её знает.        Ньют сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ему хотелось встать, подойти, сказать что-то — что угодно, лишь бы она посмотрела на него. Но он не двигался.        Снаружи завыл ветер, принося с собой ледяное дыхание ночи. Где-то вдали раздался протяжный, нечеловеческий крик, от которого по спине пробежали мурашки — шизы, зовущие друг друга, или просто ветер, играющий в развалинах. Но здесь, в этом разрушенном убежище, они сбились в тесный круг, как детёныши, ищущие тепла. Тереза прижалась к Томасу, Фрайпан обхватил плечи Уинстона, Даниэль сидела облокотившись об бетонную стену, а взгляд был устремлен куда-то вверх. Ньют сидел недалеко от Даниэль, смотрел себе под ноги, витая в своих мыслях. Арис и Минхо сидели у костра, изредка переглядываясь между собой, и в их взглядах читалось то же, что и у всех — усталость, страх, и надежда.        В этом хаосе смерти и страха, среди разбитых склянок и пыльных следов прошлой жизни, они нашли нечто хрупкое и драгоценное — момент покоя, когда можно просто дышать и знать, что ты не один. Что рядом есть те, кто удержит тебя от падения.       — Переночуем здесь, а завтра отправимся дальше, — сказала Даниэль, и её голос звучал тише, чем обычно, словно она боялась разрушить этот момент.       — Тебе уже лучше? — поинтересовался Ньют, и в его голосе сквозь скупость проступала забота.       — Да, жить буду, — кивнула девушка, и её глаза на мгновение потеплели. Затем она перевела взгляд на Терезу, и тепло мгновенно сменилось льдом. — Можно тебя на пару слов?       — Меня? — удивилась Тереза, и в её голосе дрогнуло что-то — страх, вина, предчувствие беды.       — Да, — с неким напряжением в голосе ответила Даниэль и встала со своего места, несмотря на то, что тело ныло протестом.       Она отвела Терезу в дальний угол разрушенной аптеки, где свет луны пробивался сквозь разбитое окно, рисуя на их лицах причудливые узоры из света и теней — чёрные полосы, разрезающие лица, делая их похожими на маски на древнем ритуале. Даниэль скрестила руки на груди так крепко, что её пальцы впились в собственные плечи, оставляя белые отпечатки на коже. Головная боль от удара уже не имела значения — сейчас в её груди бушевал настоящий ураган, гроза, накопившаяся годами.       — Я помню тебя, — начала Даниэль, и её голос звучал хрипло, будто сквозь стиснутые зубы, через силу. — Ты была их золотой девочкой. Единственная, кто никогда не сомневался, никогда не отворачивался, — её губы искривились в подобии улыбки, но в глазах не было ничего, кроме льда — чёрного, бездонного льда. — И именно ты... именно вводила мне эти препараты. Твои руки держали шприц, когда я кричала. Смотрели на меня, когда я мучилась от боли.        Тереза резко подняла голову. В её глазах мелькнуло — сначала недоумение, потом шок, и наконец... осознание. Внезапно она вспомнила. Не просто лицо — вспомнила крики. Те самые, от которых у неё по ночам сжималось сердце, заставляя просыпаться в холодном поту. Крики, доносившиеся из-за двери лаборатории №5, где проводились «особые процедуры». Крики, на которые она научилась не обращать внимания, потому что так её учили.       — О боже... — её губы дрогнули, а пальцы непроизвольно потянулись к горлу, словно она сама чувствовала на себе чужие руки. — Это... это была ты? Та самая девочка из пятой лаборатории?       Даниэль сделала шаг вперёд. Лунный свет упал на её лицо, высвечивая шрам над бровью — тот самый, что остался от одного из «экспериментов», когда их испытывали на сопротивляемость боли. Белая линия, пересекающая бровь, как след удара бритвой.       — Ты наконец вспомнила? — её голос был едва слышен, но каждое слово било, как нож, точно в цель, в самое уязвимое место. — Как я кричала? Как умоляла остановиться? Как обещала всё, что угодно, лишь бы прекратить это? Или ты просто... выключала эмоции, как тебя учили? Была хорошей девочкой, которая делает то, что приказано, не задавая вопросов?       Тереза отшатнулась, будто получила пощёчину. Её руки дрожали, а в груди что-то болезненно сжалось — чувство вины, настолько сильное, что она почувствовала, как кружится голова.       — Я... я не знала... — она попыталась найти слова, но они застревали в горле, превращаясь в комок, который невозможно было проглотить. — Мне говорили, что ты... что ты не чувствуешь боли.        — Не знала чего?! — Даниэль внезапно повысила голос, но тут же осеклась, бросив взгляд на сидящих у костра парней. Она не хотела, чтобы они слышали. Это было между ними двумя. Между палачом и жертвой. Когда девушка снова заговорила, её слова были отравлены горечью, пропитаны ядом лет молчания: — Что я живая? Что запомнила твоё лицо? Или что у меня хватит сил тебя ненавидеть?        Тереза закрыла лицо руками. Вдруг она почувствовала себя грязной — так грязно, будто на её кожу въелась сама суть «Порока», будто она никогда не сможет смыть с себя то, что сделала. Слёзы прожгли её глаза, но она не позволила им упасть. Не имела права.       — Мне жаль... — это было всё, что она смогла выдавить из себя, и даже это прозвучало бессильно, ничтожно.       Даниэль замерла. В её глазах бушевала буря — ярость, боль, желание ударить, задушить, забыть. И то, что могло бы стать прощением, но было ещё слишком рано.       — Жаль? — она прошептала, и в этом шёпоте было больше ярости, чем в крике. — А тебе не жаль было ребёнка, которого вы просто выбросили как мешок картошки, когда он перестал быть полезным? — её голос стал громче, несмотря на попытки сдержаться, и в нём дрожала скрытая ярость, годами накапливавшаяся в глубине. — Мы всё детство с ним провели в этой чёртовой лаборатории. И ты была там. Тебя обучали правилам порядка, назначению препаратов, и в целом посвятили тебя в ученицы. Ава Пейдж безумно обожала Томаса, но не так сильно, как умную маленькую Терезу. Ты была их гордостью. Их идеальным солдатом. А я была лишь материалом.       С каждым словом Даниэль чувствовала, как поднимается ком в горле, как сжимается горло, как глаза начинают печь. Ей было противно находиться с ней в одном помещении, дышать одним воздухом. Но и выгнать она не могла — её друзья не позволят. И, может быть, она сама не позволит себе стать такой же безжалостной, как те, кто её сломал.       Тереза виновато склонила голову, понимая, что сотворила. Понимая, что слова «мне жаль» — капля в море боли, которую она причинила. Что никакие объяснения не сотрут крики, доносившиеся из-за двери.       — Я выведу вас отсюда, — сказала Даниэль, и её голос стал твёрдым, приказным. — Но если настучишь «Пороку», если попытаешься забрать как можно больше детей обратно в ад — считай, ты труп. Потому что перегрызу тебе глотку, медленно. Мучительно, как делала это со мной.        Девушка развернулась, и её куртка взметнулась, словно крыло чёрной птицы. Она вернулась к костру, оставив Терезу стоять в лунном свете, одну, с её виной и её страхом.       Повисла тишина, тяжёлая и густая, как смола. Где-то снаружи завыл ветер, напоминая, что мир вокруг мёртв... но здесь, в этом углу разрушенной аптеки, были израненные души, которым пришлось пережить немало боли. И одна старая, страшная правда, которую Тереза не хотела бы раскрывать, но которая уже лежала между ними, как труп — пахнущая, невыносимая, несмываемая.

***

      Первые лучи солнца впились в кожу, как раскалённые иглы. Даниэль стояла на краю тени, вытянувшейся от разрушенной стены, её пальцы судорожно сжимали самодельную карту — лист ватмана, исчерченный карандашными линиями, пометками, крестиками. Бумага хрустела под давлением — так сильно дрожали её руки. Не от страха. От ярости, что до сих пор не отпускала её после ночного разговора с Терезой. От осознания, что она вынуждена тащить за собой ту, кто была частью её кошмара.       Томас первым шагнул в пустыню. Песок сразу же полез в его потрескавшиеся ботинки, обжигая голые щиколотки, просунувшиеся сквозь дырки в носках. Он стиснул зубы, но не остановился. Его взгляд то и дело возвращался к Терезе — в нём читались и тревога, и какое-то новое, незнакомое сомнение. Он видел, как она вернулась от разговора с Даниэль — бледную, дрожащую, с красными глазами. И впервые за всё время он почувствовал, что не знает её. Что она — не та Тереза, которую он любил в Лабиринте.       Минхо шёл, сгорбившись под тяжестью рюкзака, который теперь был набит припасами. Обычно такой болтливый, сейчас молчал, лишь изредка облизывал пересохшие, потрескавшиеся губы. Его глаза, обычно полные озорного огня, теперь были тусклыми и усталыми — две потухшие звезды. Когда Фрайпан неловко споткнулся о камень, Минхо машинально протянул руку, чтобы поддержать.       Фрайпан чувствовал, как пот стекает по его спине липкими ручейками, смешиваясь с пылью и превращаясь в грязь. Каждый вдох обжигал лёгкие — воздух был раскалённым, сухим, словно в него подмешали пепел. Он украдкой посматривал на Даниэль — его обычно растерянный взгляд теперь выражал что-то между восхищением и страхом. «Как она вообще ещё на ногах?» — пронеслось у него в голове, когда он увидел, как она, превозмогая боль, выравнивает плечи, подбородок, походку. Как будто вчерашнего падения с эскалатора не было. Как будто она сделана из другого материала, чем все они.       Уинстон шёл, стиснув зубы от боли в боку. Каждый шаг отзывался огненным уколом, пронзающим тело от рёбер до позвоночника, но он упрямо двигался вперёд, не желая показывать слабость.       Арис замыкал шествие. Его глаза, обычно такие непроницаемые, теперь постоянно сканировали горизонт, двигаясь змейкой. В них читалась не просто бдительность — что-то похожее на вину. Вину за то, что он вывел их из «Порока» прямо в эту пустыню. За то, что не нашёл лучшего пути.       Когда Тереза пошатнулась, её колени подогнулись от усталости, Томас сделал шаг вперёд, чтобы поддержать её, но вовремя остановился. Его рука повисла в воздухе, не решаясь коснуться. Вместо этого он лишь прошептал:       — Держись. Ещё немного. Мы почти у цели.       Ньют шёл рядом с Даниэль, его плечо почти касалось её плеча, разделяя лишь тонкий слой горячего воздуха. Время от времени он бросал на неё быстрые взгляды — в них читалось столько всего: тревога, восхищение, какая-то новая, ещё не осознанная нежность, страх за неё, желание защитить. Когда она вдруг споткнулась о выступающий из песка кусок бетона, его рука мгновенно оказалась под её локтем, удерживая от падения. Даниэль хотела отстраниться — старый рефлекс, но задержала свою руку в его на секунду дольше, чем нужно. И эта секунда показалась ей вечностью.       Тереза шла, опустив голову. Её пальцы то и дело касались шрама на запястье — следа от капельницы, от бесконечных вливаний, которые делали её «лучше». Воспоминания о лаборатории №5 преследовали её, как тени, прилипшие к подошвам. Каждый взгляд Даниэль ощущался как удар хлыстом, каждый её шёпот — как приговор, вынесенный в темноте. Но что-то внутри Терезы упрямо цеплялось за надежду. Может быть, именно поэтому, когда Даниэль вдруг остановилась, прищурившись на горизонт, Тереза первая подошла к ней — не говоря ни слова, просто протянув флягу с водой.       На мгновение в воздухе повисло напряжение — электрическое, зыбкое, как перед грозой. Затем Даниэль медленно, осторожно, словно боясь, что фляга окажется змеей, взяла её. Их глаза встретились — и в этом взгляде было что-то большее, чем ненависть. Что-то, что, возможно, однажды сможет стать началом прощения. Или, по крайней мере, перемирия.       А впереди, в мареве раскалённого воздуха, уже угадывались очертания того, что могло быть их спасением. Они забрались на песчаную горку, присаживаясь, чтобы перевести дух, и смотрели вокруг. Мир был бесконечным, жёлтым, мёртвым.       — Ничего себе, а куда нам идти? — спросил Томас, и в его голосе усталость боролась с отчаянием.       — Вон к той горе, — ответила Даниэль, указывая рукой вперёд, на тёмный выступ, торчащий из песка, как клык. — Думаю, там и прячется Правая Рука.        — Да уж, идти туда долго, — протянул Фрайпан, оценивая расстояние взглядом. — Мы умрём раньше, чем дойдём.       — Ладно, пошли, — вздохнул Минхо, и его вздох был тяжёлым, полным согласия с Фрайпаном, но и пониманием, что выбора нет.       Уинстон сделал шаг вперёд и обессилено свалился вниз, на колени, а затем на бок. Его лицо исказилось от боли, глаза закатились.       — Чёрт! — Томас рванулся первым, подхватывая друга под плечи. Минхо тут же оказался рядом, его обычно насмешливый взгляд теперь был диким от паники, от осознания, что они теряют его.       Они уложили Уинстона на растянутое между ними полотно — грязное, пропитанное потом и кровью, найденное в торговом центре. Когда потащили его по песку, он оставлял за собой неровную борозду — тёмную, влажную, стыдную.       — Ньют, — тихо окликнула Даниэль парня. Тот поднял глаза на неё, и в них она увидела усталость, отчаяние, вопрос.       — Что такое?       — Боюсь, у Уинстона осталось мало времени, — сказала она, и её голос был ровным, безжалостным, как голос врача, сообщающего диагноз. Она краем глаза глянула на ослабевшего парня — его лицо было серым, почти восковым, а губы посинели. — Он заражён.       Ньют резко вдохнул, будто получил удар в солнечное сплетение. Его взгляд метнулся к Уинстону — к его бледному лицу, к тёмным прожилкам, уже проступающим под кожей, как чёрные жгуты, ползающие по венам.       — Тот шиз... он ранил его, — будто ругая самого себя, выговорил Ньют. Его кулаки сжались. — Неужели нет лекарства? Ничего? Антибиотики? Вакцину, которую они нам кололи?       — Ньют, ты чем меня слушал? — вздохнула девушка, закатывая глаза, но в этом вздохе не было злости — лишь усталость перед неизбежным. — Лекарства не существует. Думаешь, почему мир весь в руинах? Почему люди прячутся по норам, как крысы? Людей осталось не так много. Шизы — это конечная станция. И билет в один конец.       — И что тогда нам делать? — с опаской, с отчаянием спросил Ньют. — Мы просто... оставим его?       Даниэль замерла. Её лицо было каменным, но в глазах — буря. Она медленно повернулась к нему, сократив расстояние до минимума, так, что он почувствовал её дыхание на своей щеке.       — Будешь умничать — решай сам. — Её голос был тихим, но каждое слово обжигало, как касание раскалённого металла. — Я предупредила. Мне известны симптомы. Видела это сотни раз.       Ньют сжал зубы так, что челюсть затрещала. В его глазах бушевала война — долг перед другом, дружба, ужас перед неизбежным, ненависть к собственной беспомощности.       — Я тебя понял, — кивнул он, и в его голосе не осталось прежней мягкости. — Мы идём уже долго, нужно хоть остановиться, отдохнуть.        — Да, согласна, — протянула девушка, и в её голосе сквозь сталь проблескивало что-то похожее на сочувствие. — Нужно остановиться. Развалины, в которых они остановились, напоминали скелет древнего зверя — обгоревшие балки торчали из песка, как рёбра, а обрушенные стены образовали полукруглый навес, едва защищающий от палящего солнца. Воздух дрожал от жары, делая очертания дальних дюн расплывчатыми, как в дурном сне, как миражи, заманивающие в пустыню.       Минхо скинул рюкзак на песок с глухим стуком. Его пальцы, потрескавшиеся от обезвоживания, дрожали, когда он вытащил флягу. Металл был раскалённым, почти обжигал ладони. Он сделал два жадных глотка — вода, тёплая и затхлая, показалась ему нектаром богов, жидким золотом. Передавая флягу дальше, он заметил, как его собственное отражение в потёртой поверхности исказилось, будто таяло, будто он сам был лишь миражем.       Томас отошёл к груде обломков, напоминающей пригорок. Он встал на неё, чувствуя, как хрупкий бетон крошится под ботинками, как песок просыпается сквозь трещины. Тереза подошла к нему, стараясь ступать бесшумно. Не потому что боялась разбудить кого-то — просто не хотела привлекать внимание Даниэль. Её спина всё ещё горела от того пристального взгляда, который будто прожигал её насквозь, видел её насквозь. Она встала рядом с Томасом, но не ближе чем на метр — это расстояние казалось ей безопасным, нейтральной зоной.       — Думаешь, мы сможем найти Правую Руку? — прошептала она, глядя куда-то за горизонт, где песок слился с небом. Томас не ответил. Он просто сжал её руку — на секунду, не дольше. Но в этом прикосновении было больше слов, чем он мог бы произнести. Больше обещаний, чем он мог дать. Больше боли, чем он мог показать.       Тем временем Даниэль опустилась на колени рядом с Уинстоном. Его дыхание стало хриплым, прерывистым, будто в груди у него сидела какая-то тварь и царапалась изнутри, пытаясь выбраться наружу. Она резко дёрнула его кофту вверх — и замерла.       Весь его живот был чёрным. Не от грязи, не от крови — плоть буквально темнела, как гнилое яблоко, как плесень, покрывающая хлеб. Вены под кожей пульсировали неестественным черным светом, будто под эпидермисом ползали светлячки, зажигаясь и угаясая в такт его сердцебиению. Самая страшная деталь — рана. Та самая, от когтей шиза. Она шевелилась. Края разорванной плоти медленно двигались, сжимались и разжимались, как губы, шепчущие что-то на забытом языке, как рот, пытающийся сказать последнее слово.       Даниэль почувствовала. Она знала, что это значит. Даже слишком хорошо.       — Ньют, — её голос прозвучал резко, как выстрел, разрезав тишину.       Он уже стоял за её спиной, его тень накрыла Уинстона, будто сама смерть склонилась над ним, рассматривая добычу. Но Ньют был живым, и в его глазах плясали ужас и отчаяние.       — Прошу, убейте меня... Прошу, — умолял Уинстон, поджимая губы, которые посинели и растрескались. Его голос был хриплым шёпотом, едва различимым над шумом ветра. — Я не хочу стать монстром. Я не хочу... помнить, как я убивал вас. – Каждое слово давалось ему с трудом, словно язык набухал, менялся.       — Уинстон, — прошептал Ньют, и это было всё, что он мог сказать. Имя. Последнее слово, которое останется человеческим.       Минхо стоял чуть поодаль, его кулаки были сжаты так сильно, что ногти впились в ладони, и по костяшкам стекали тонкие струйки крови. Он не плакал — его лицо было словно высечено из камня, но в глазах бушевала настоящая буря, ураган, сметающий всё на своём пути. Фрайпан отвернулся. Его плечи дёргались — он, всегда такой болтливый, сейчас не мог выдавить ни звука. Его горло работало, глотая воздух, но слова не шли. Он просто смотрел в пустыню, в бесконечный жёлтый ад, и молился — впервые за много лет — чтобы это оказалось дурным сном.       Томас склонил голову. Его пистолет уже был в руке — холодный, безжалостный, но необходимый, как воздух. Он смотрел на Уинстона, и в его взгляде не было решимости. Было лишь знание. Знание, что это конец и другого выхода нет. Ведь через минуту их станет на одного меньше. Даниэль медленно подняла глаза. В них не было слёз — только сталь, закалённая в огне сотни ночей. Только та твёрдость, которая приходит, когда ты теряешь всё, а потом теряешь ещё.       — Ньют, — её голос прозвучал тихо, но чётко, как приговор, как присуда, как последняя инстанция. — Ему нужно дать уйти до того, как он станет шизом.       Она медленно, с безупречной точностью, достала свой пистолет. Щёлчок затвора прозвучал в тишине громче, чем выстрел. Девушка присела на корточки и аккуратно вложила оружие в трясущиеся руки Уинстона.