Назначение

«Заклинание «пошёл вон» действует и без палочки»       Утро выдалось дождливое и муторное, когда и лето не лето, и жизнь не жизнь, и настроение — как промокший носок внутри сапога. Лондон подёрнулся серым паром, как чайник, забытый на огне: ни один нормальный человек не выходил бы из дома без особой надобности. Гермиона Грейнджер, по её собственному глубокому убеждению, к нормальным давно не относилась.       Она шла по мокрой мостовой, закутавшись в свой плащ с подкладкой из незаметных защитных чар, и крепко сжимала в пальцах пластиковый стаканчик с чаем. Пальцы были тёплыми, лицо — усталым. Влажные пряди волос прилипали к вискам.       Кто-то на углу врезался в неё, буркнув:       — Простите!       — Повезло, что я сегодня молчу, — пробормотала она, не оборачиваясь.       Желающих спорить с Грейнджер обычно не находилось. Те, кто видел её в деле, знали: молчание — это самая щадящая из версий.       Ей было двадцать девять, и за плечами — больше спасённых, чем она могла вспомнить, и больше убитых, чем хотела забыть. Последние четыре года она числилась в штате боевых оперативников Департамента Магического Правопорядка, где не было ни кубков за участие, ни медалей за моральную устойчивость. Только отчёты, дела, командировки, порой — кровь на мантии. Иногда чужая. Иногда — своя.       Её называли «Бешеная Фурия» — в основном за манеру работать быстро, точно и, как многие считали, безэмоционально. Хотя сама Гермиона полагала, что просто научилась не расплескивать себя на всё подряд. В конце концов, магия — это энергия, и если ты тратишь себя на чувства, остаётся меньше на щиты.       Она ни о чём не сожалела. Почти.

      Её квартира находилась в смешанной маггловско-волшебной деревушке на западе от Лондона. Там не задавали вопросов, если видели, как твоя клумба внезапно меняет цвет в зависимости от настроения, или если над парником проплывает парящий в воздухе лейбл: «Урожай без проклятий — гарантирован.»       Квартира была маленькой, но уютной: полки ломились от книг, маггловских детективов и гоблинских сборников законов вперемешку. В кухне стояли банки с травами, специями и зельями в аккуратных разноцветных склянках. Над камином висел портрет Крукшанкса.       В центре — круглая столешница, где каждый день стояли новые цветы.       Цветы Гермиона обожала. Они были честными: не кричали, не оправдывались. Просто росли, или увядали. Тут уж как повезет.       Рон и Гарри работали в соседнем отделе, занимались в основном артефактами и контрабандистами. У них было много дел: семьи, дети, бардак на столе, постоянные неотвеченные письма.       Поттеры растили двух мальчишек с чертиками в глазах и золотыми сердцами.       Рон и Лаванда — дочку Розу, упрямую, как отец, и остроумную, как мать в лучшие дни.       Гермиона была частью их жизни — почти на всех праздниках, вечеринках, крестинах и совместных фотосессиях на пикниках. Иногда Джинни вставляла её в кадр чуть не насильно, чтобы та хотя бы улыбнулась. Получалось не всегда.       Но она приходила. Она честно водила племянников по музеям, устраивала викторины, за которые можно было выиграть яркую маггловскую шоколадку и магическую закладку. Она не была одинока — просто не делилась собой.       — У меня есть Крукшанкс и оранжерея, — повторяла она, когда Лаванда начинала слишком многозначительно на неё смотреть.       — Ещё у тебя есть шикарная коллекция чашек с пассивно-агрессивными надписями, — однажды вставила Джинни.       — Это мой способ выражать чувства, не теряя боеспособности.       Вечерами Грейнджер ходила в бар слушать блюз и баюкать в ладонях бокал вишневого ликера. Опасно и слегка торжественно, именно такой она стала после всех войн, битв и потерь, выпавших на ее долю.

***

      По дороге к Отделу магического правопорядка Гермиона зашла в привычное кафе на углу. Местный бариста знал её давно и не задавал лишних вопросов. Сегодняшний выбор — чашка с надписью «Заклинание «пошёл вон» действует и без палочки». Она усмехнулась, узнав свою.       Он кивнул, как заговорщик.       — Удачного дня, мисс Грейнджер. Надеюсь, сегодня никто не получит в нос.       — Надежда — опасная штука, Томас. Особенно по утрам.       Когда она поднялась на свой этаж в Министерстве, её уже ждали. Тонкс сидела на краю стола Муди, раскачивая ногой и жуя жевательную резинку, как будто и не прошло десятка лет. Муди выглядел мрачно, но не ворчал. Это уже наводило на подозрения.       — Грейнджер. Входи. Закрой дверь.       Гермиона прищурилась.       — Меня ждет весёлое приключение?       — Тебя ждет приказ, — уточнил Муди, не поднимая глаза.       Тонкс ловко слетела с края стола и бросила Гермионе сложенный вчетверо лист.       — Ты получила нового напарника.       — Я не хочу напарников.       — Ты — хочешь, — спокойно ответила Тонкс.       — Это, по-твоему, забота или способ избавиться от меня?       — Оба варианта. Он странный, упрямый, вечно слушает маггловский блюз и любит артефакты сильнее, чем людей.       — Великолепно, — отозвалась Гермиона сухо. — Кто он?       Тонкс усмехнулась:       — Драко Малфой.       В комнате стало очень тихо. Даже жевательная резинка перестала щёлкать.       Грейнджер молча буравила взглядом своих непосредственных начальников, выжидающе, с тем особым выражением лица, которое у неё появлялось, когда кто-то пытался всучить ей бессмысленную бумажную работу, предложить натаскать кадетов, или — как сейчас — всерьёз заявлял, что «напарник тебе не повредит».       Муди хмурился, как грозовая туча над морем. Тонкс, напротив, выглядела так, словно с трудом сдерживала ухмылку. Глаза её сверкали. Её всё это развлекало. Гермиону — нет.       — Я… — начала было Грейнджер.       — И не думай, — рявкнул Муди, отбросив перо и ткнув в неё пальцем. — Даже не открывай рот, если не хочешь всю осень разбирать отчёты в архиве.       — Бумажная работа, — добавила Тонкс без капли сочувствия, — или Малфой. Вариантов больше нет.       — У вас там случайно нет третьего варианта? Например — отпуска в Исландии или потери памяти?       Никто не ответил. Гермиона выдохнула, резко развернулась на каблуках и, хлопнув дверью, выпорхнула из кабинета, как очень злая и очень колючая птица. Только дыма из ноздрей не хватало.       Она неслась по коридору с такой скоростью, что кадеты в разношенных мантиях шарахались к стенам, как кометы, пытающиеся не сгореть в атмосфере. Кто-то поскользнулся.       Кто-то тихо шепнул:       — Бешеная Фурия в ярости. Спасайся, кто может.       А она шла и шипела сквозь зубы древнегреческие ругательства, заклинания времён Тюдоров и весьма изящные оскорбления на гоблинском. При наличии широкого лингвистического багажа, процесс можно было бы считать терапией. Но пока это больше походило на грозу с признаками интеллекта.       Подумать только. Малфой.       Не то чтобы она была той Гермионой с четвёртого курса, которая считала его маленьким говнюком в дорогом плаще. Ну… почти не той. Всё-таки с возрастом приходит, если не мудрость, то хотя бы выучка.       Нет, не сам факт, что их поставили вместе, бесил её.       Бесило, что это была идея Тонкс.       Опять.       У них с Тонкс были, на первый взгляд, прекрасные отношения. Вернее, на второй взгляд. На первый — сплошная головная боль. Потому что Тонкс была как шестое чувство, вечно являющееся не вовремя, но почти всегда к месту. Иногда — чересчур.       А ещё потому, что у Тонкс была привычка устраивать чужим жизням аккуратные встряски. Не без любви, но и не без разрушений.       Она что, всерьёз решила устроить здесь, то ли психотерапию, то ли сватовство, и посмотреть, что будет?       Грейнджер влетела в свой кабинет, распахнула дверь с таким азартом, что та отлетела в стену, зазвенели стекла.       Оперлась ладонями о стол, наклонилась вперёд, задышала ровно, медленно. Вдох. Выдох. Ещё.       Она не злилась.       Она анализировала.       Злость — побочный эффект.       — Что именно тебя так выбесило, Грейнджер? — вслух сказала она сама себе. — Тот факт, что тебе назначили напарника? Нет.       Головой она понимала: работа в паре — стандартная практика. Особенно в операциях с высоким уровнем риска.       — То, что это Малфой? — Возможно. Но всё же… уже не школьники. Не враги. Не дети войны.       Она выпрямилась, глядя в окно, где дождь всё ещё полоскал стекло, будто пытался смыть всё то, что за ним.       Малфой работал с Роном и Гарри.       И не просто работал. Они, чёрт возьми, сдружились.       Сложно было в это поверить, пока однажды Лаванда не показала ей фотографию с летнего пикника, где Гарри и Драко — в одинаковых майках с изображением мотоцикла и подписью «Сначала стреляй, потом спрашивай!»       Рон держал на плечах Розу, а Драко сидел у костра, что-то рисуя прямо на салфетке, и — черт побери — улыбался. Искренне, не ядовито, не сквозь зубы.       По слухам, они сдружились на фоне мотоциклов и случайного спасения жизни: во время одной миссии Драко нарушил протокол, засунув истекающего кровью Рона в вихрь аппарации, а Гарри буквально вытащил с того света, прикрыв от взрыва.       Сказал потом:       «Ты не такой уж и кретин, Поттер. Если прищуриться и наклонить голову.»       С тех пор их троица выглядела подозрительно устойчивой.       А вот она — как всегда, особняком.       С бокалом ликёра в баре.       С ромашкой в чашке.       С вербеной у порога.       И теперь — с назначением на пару с Драко Люциусом Малфоем, который слушал блюз, собирал маггловские байки, рисовал что-то в блокнотах и… судя по всему, давно уже не был тем, кого она когда-то ненавидела.       Чёрт.       Гермиона выпрямилась, поправила мантию, подошла к своей полке, где стояли её чашки. Выбрала ту, на которой значилось: «Вискарь закончился. Придётся спасать мир на трезвую голову»       Налила себе кофе. Сделала глоток.       Улыбнулась уголком губ.       И сказала вслух:       — Ну что, Малфой. Посмотрим, кто из нас выживет в этой паре дольше.

***

      Сам же Малфой к новости о новом назначении отнёсся философски — с едва заметной усмешкой и лёгким поднятием брови, которое у него заменяло реакцию на всё. Он, в общем-то, давно уже не спорил по пустякам, не бросался резкими словами и не сомневался в указаниях вышестоящих. Не из страха, не из смирения — просто ему стало лень.       После войны, судов, оправданий и общественной бури, он искренне думал исчезнуть: купить себе ферму где-нибудь в Альпийских горах, пить крепкий самогон, выращивать травы, чинить маггловские моторы и разговаривать с местными на грубом, но добром немецком. Уже присматривал подходящую лачугу, когда жизнь, в лице Тонкс, буквально влетела в него в Лютном переулке.       Он прикрыл ей спину, когда очередной придурок с чёрного рынка артефактов метнул в неё заклятие, поймал за шиворот ускользающего контрабандиста — и вместо благодарности услышал:       — Ну, наконец-то, ты где шлялся? Родственничек, не теряйся больше. У нас тут аврорат без нормальных рук — и без нормальных мозгов.       Так, между двумя взмахами палочки и одним приказом «Стоять!», Драко Малфой вернулся в общественную жизнь.       Сначала — временный контракт. Потом — стажировка в спецотделе по нестабильным артефактам. Потом — Гарри, Рон и, что самое пугающее, спокойствие. Впервые за долгие годы он почувствовал себя не под наблюдением, а нужным.       Гарри оказался удивительно терпимым к его колкостям.       Рон — почти дружелюбным.       Они подружились как-то внезапно, по-мужски просто: один вытащил другого из-под проклятия, второй — наладил антикварный артефакт, третий — принёс пиво.       Потом случился байк.       — Это не мотоцикл, — сказал он Поттеру, глядя на старую маггловскую рухлядь. — Это шедевр, покрытый моими слезами.       Поттер фыркнул. А через неделю они уже собирали двигатель, слушали блюз и спорили о том, какие руны стоит вплетать в маггловский металл, чтобы он не плавился под импульсами заклинаний.       С тех пор у Малфоя был собственный стол в их кабинете, ключ к мотоциклетному гаражу при Отделе и постоянная, почти братская ирония со стороны Рона.       — Гляди, Гермиона, у нас тут теперь свой личный загадочный тёмный принц. С гаечным ключом.       Он не стремился к публичности.       Драко Малфой исчез из хроник, но остался в отчётах — сухой, эффективный, и до ужаса спокойный.       Он рисовал.       Он коллекционировал нестабильные артефакты.       Он обожал восстанавливать древности — маггловские, магические, гибридные.       У него был проигрыватель и стопка винила, от которого дрожали сердца.       Он не вёл личную жизнь.       И не особенно жалел об этом.       Когда Муди вызвал его к себе и озвучил имя нового напарника, Малфой не удивился. Он заметил, как Тонкс стоит в углу и улыбается.       Так улыбаются люди, которые придумали нечто граничащее с гениальностью и катастрофой.       — Грейнджер? — переспросил он, ровным тоном. — Это та, что коллекционирует чашки с проклятиями и трясется над цветами, как над вымирающим племенем?       Тонкс хмыкнула.       — Ты удивишься, сколько в ней ещё не расцвело.       — Я и не сомневался. Но ты уверена, что она не прикончит меня на первой же миссии?       — Да, — серьёзно сказала Тонкс. — На второй. Дай ей время.

***

      Малфой вышел из кабинета и на секунду замер в коридоре.       Он знал Грейнджер. Не ту, что из Хогвартса, а ту, что воевала. Что выживала. Что выучилась летать на метле, хотя ненавидела высоту. Что не прощала, но и не мстила.       Уважал ли он её? Да.       Боялся? Может, слегка. Но только потому, что в ней была сила, не нуждающаяся в признании. А это, великий Салазар, настоящая редкость.       Он усмехнулся и на ходу вытащил из внутреннего кармана блокнот. Открыл на чистой странице, нарисовал разорванные цепи и якорь.       Сверху подписал:       «Первый день»       Потом закрыл блокнот, положил его обратно и направился к выходу.       Сегодня вечером он собирался загнать байк под дождь, послушать вечером винил и подумать — как, чёрт побери, общаться с Гермионой Грейнджер и не заработать новой мигрени.       И, возможно, всё было не так уж плохо.        День пролетел без особых происшествий. Всё шло, как обычно, в магическом Лондоне, где привычные беды ходили по кругу: парочка несанкционированных применений магии, один разговорчивый тостер, который каждое утро цитировал Шекспира — «Быть или не быть» на трёх языках и с ударением на каждый второй слог, — неадекватные кадеты, перепутавшие портключ на тренировке, и один младший сотрудник, случайно наложивший заклятие замены обуви на начальника транспортного отдела — в итоге, весь день тот провёл в розовых тапочках с ушами.       Словом, обычный вторник.       Гермиона, ко всем этим событиям давно выработавшая стойкий цинизм и терпение, в конце дня поймала себя на мысли, что всё же могла бы реагировать менее ворчливо. Хотя бы для разнообразия.       Муди, Тонкс, новый напарник — с этим придётся смириться. В конце концов, Малфой не первый и не последний мужчина, с которым ей придётся делить выезды и прикрытие. Может, не так уж и плохо всё будет.       Она сама чуть не засмеялась от этой мысли.       С каких это пор ты записалась в оптимисты, Грейнджер?       Записала последнюю строку в отчёте, закрыла папку, прижала ладонью. Под пальцами — бумага. Твёрдая, реальная. Это был последний день работы в одиночку.       А вечером — выступление в баре, её любимый уголок в маггло-смешанном районе. Сегодня пел Кеб Мо. Не Джо Бонамасса, конечно. Но, всё же, лучше, чем сидеть дома, буравя взглядом мокрые окна и думая, чем именно её собирается довести до ручки Тонкс.       Она накинула плащ, поправила волосы, захлопнула дверь кабинета и направилась к лифту, где на табло мягко светилась надпись:       «Удачи, авроры. Она вам понадобится»       Ироничный лифт, как всегда, в точку.

***

      А в это же самое время, на другом конце города, Драко Малфой гнал свой байк сквозь дождь и чувствовал себя живым.       Он любил эту скорость. Не безрассудную, не оглушающую — а ту, которая очищала мысли.       Магические руны, вплетённые в корпус, усиливали сцепление с дорогой, плавно обходили фуры и сглаживали рывки. Плащ плотно прилегал, лицо скрывал зачарованный визор. Влажный воздух хлестал по перчаткам. Фонари отражались в мокром асфальте, как растянутое в длину заклинание — теплое и слегка опасное.       Кто бы мог подумать, что он, Драко Малфой, полюбит байки?       Он, воспитанный на трёхэтажных библиотеках, фамильной гордыне и запретах.       Но именно в этом рёве мотора он впервые почувствовал не страх, не вину, не долг — а удовольствие. Не жадное, а спокойное. Как будто он сам — это и есть момент между кадрами.       Движение, не нуждающееся в разрешении.       Он не был глуп. Понимал, что его образ пугает и интригует одновременно.       Но он больше не играл. Он просто жил.

***

      На обратном пути его кольнула мысль о кофе.       Горьком, без сахара.       В тишине.       В любимом баре в районе старых доков, где магглы и волшебники уживались без вопросов, обещали живую музыку. Да, не Джо Бонамасса, но Кеб Мо — неплохой выбор.       Малфой любил блюз.       И не просто так. Это был не стиль, не дань моде.       Блюз не просит жалости. Он просто рассказывает правду — с хрипотой, с надрывом, с паузами.       Каждая нота — это шрам, который поёт. Не жалуется, не кричит. Просто существует.       Маггловская музыка не боялась быть уязвимой. В отличие от магического мира, где всё казалось или светом, или тьмой, здесь был спектр. Нюансы. Пространство между выдохами.       Он нашёл в этом странное родство.

***

      Он припарковал байк за углом, активировал руны и снял шлем. Волосы растрепал ветер.       Кожаная куртка блестела в свете вывески, пальцы в перчатках всё ещё ощущали вибрацию руля.       Бар был почти пуст. У стойки — пара завсегдатаев. Музыканты настраивали аппаратуру, пробуя струны.       И тут…       Он увидел её.       Грейнджер стояла у стойки, облокотившись на локоть, в плаще, от которого капала вода. Её волосы, чуть влажные, распадались по плечам так естественно, как будто она никогда не училась укладывать их чарами, а просто вышла под дождь, потому что так интереснее.       В руках — чашка кофе, над которой поднимался пар. Она не спешила пить, будто согревалась видом и ароматом. Как будто тепло надо заслужить.       Он заметил её сразу. И, неожиданно для себя, замедлил шаг.       Сколько лет они не разговаривали по-настоящему? Пять? Больше? Виделись — да. На похоронах, свадьбах, крестинах, на совещаниях, в миссиях, где каждый был занят своим. Но это была не она, не целиком. Только очертание — как рисунок, сделанный наброском.       Она посмотрела в зеркало за барной стойкой, и их взгляды пересеклись. Тихо. Прямо. Без напряжения.       Он первым подошёл.       — Грейнджер, — сказал, ровно, почти мягко. Не как вызов, а как приветствие.       — Малфой, — отозвалась она. Голос её был хрипловат — не от простуды, а от усталости. Или от кофе. — Присоединишься? Или боишься, что испачкаешься?       — Кофе — до. Виски — после, — сказал он, устраиваясь рядом.       Её бровь едва заметно приподнялась. Он заметил.       — Значит, мы говорим на одном языке? — бросила она.       — Или хотя бы в одном ритме. В последнее время это уже достижение.       Она сделала глоток. Потом добавила, не глядя на него:       — Сегодня Кеб Мо.       — Не Бонамасса, конечно, — синхронно произнесли оба.       Они переглянулись.       На сцене, словно по команде, запел гитарный перебор. Медленный, с хрипотцой, с тем самым натяжением струн, которое делало блюз живым.       — Ты слушаешь блюз? — спросила она, чуть в сторону, почти без интереса — как разведчик.       — А ты — удивляешься?       Он бросил короткий взгляд на сцену, потом снова на неё.       — Вряд ли кто-то из нас вписывается в школьные ярлыки.       — Говори за себя, — фыркнула она. — Я по-прежнему «Бешеная Фурия».       Он усмехнулся.       — Значит, всё-таки немного гордишься.       — Не горжусь. Просто не возражаю.       Наступила тишина. Удобная. Не напряжённая, не неловкая.       Он заметил, как она чуть прикрыла глаза. От музыки. Или от того, что не надо было ничего объяснять.       — Я всегда думала, что ты будешь жить где-нибудь в замке, пить шампанское и мучить прислугу.       — А я думал, что ты будешь министром магии и закроешь мне въезд в страну.       — Почти сбылось, — заметила она. — Но я предпочла полевую практику.       Он рассмеялся — тихо, искренне.       — А ты? — спросила она вдруг. — Сколько уже в аврорате?       — Пять лет. С половиной.       Пауза.       — Не ожидала?       — Я не удивлена. Я… — она чуть нахмурилась. — Скорее, поражена, как быстро люди становятся другими. Когда их перестают за это судить.       Он кивнул. И сказал совсем негромко:       — А ещё — когда их кто-то видит по-настоящему. Хоть раз. Это меняет всё.       Они замолчали.       — Ты рисуешь? — спросила она вдруг, в лоб.       Он повернулся.       — С чего ты взяла?       — У тебя чернила на пальцах. И пятно от туши на левом кармане.       — Проницательно.       Он сделал глоток кофе.       — Рисую. Когда хочу запомнить. Или понять. Иногда — наоборот.       — А меня рисовал?       Он чуть прищурился.       — Должен был?       — Смотря что хотел понять.       Он не ответил. Она не настаивала.       На сцене сменился темп. Бар медленно наполнялся людьми, но их угол оставался тёплым и почти отдельным. Как купол. Как замедленный мир внутри обычного.       Кофе закончился.       Он жестом подозвал бармена, уже не спрашивая, просто взглянув на неё.       — Виски?       Она кивнула.       — Односолодовый. Без льда.       — Сурово, Грейнджер.       — У меня просто хороший день.       — У тебя?       Он чуть откинулся назад.       — Тогда я официально обеспокоен.       Она улыбнулась краем губ.       — Просто, знаешь…       — Что?       — Всё оказалось не так плохо.       — И ты не разбила мне голову чашкой?       — Так и вечер еще не закончился.       Они пили медленно.       На сцене Кеб Мо будто чувствовал, кто сидит в зале: его голос был усталым, но живым, как дождь за окном. Он не старался нравиться — просто делал своё. Как и они оба.       Гермиона слегка покачивала пальцем край стакана, глядя вперёд, не на него. Малфой сидел ровно, не ближе, не дальше, чем нужно. Их локти почти касались друг друга на стойке, но ни один не шевелился.       Это была не тишина. Это был ритм.       — Ты всегда уходишь до финала? — спросила она.       — Только если он слишком предсказуем.       Он сделал глоток, поставил стакан обратно.       — Но в твоей компании — возможно, сделаю исключение.       Она фыркнула.       — Не уверена, что хочу знать, что для тебя «финал».       — Тогда не спрашивай.       — Пока и не буду.       Они помолчали. Бар начал потихоньку выдыхаться — шум стал глуше, как будто заведение затаило дыхание вместе с ними.       Он достал монету, положил на стойку. Она не возразила. Просто тоже отодвинула пустой стакан.       Они вышли вместе — не рядом, не под руку, но в одном направлении.       Дождь не закончился, но уже не бил так яростно — просто шёл.       — Тебя подвезти? — спросил он, когда остановились под навесом.       — Аппарирую, — ответила она. — Но… стоит признать, вся эта атмосфера выглядит очень опасно, хотя сразу и не скажешь.       Он усмехнулся.       — Это часть стиля.       Пауза.       — Когда-то ты сказала, что шум не нужен, если есть суть.       — Я много чего говорила. Не всё вспоминай.       — Но это — я запомнил.       Она не ответила. Только посмотрела на него чуть дольше обычного. И на мгновение в её взгляде мелькнуло нечто странное: не недоверие, а будто бы любопытство.       Он кивнул, легко, почти без слов.       — Завтра в девять. Кофе со сливками, но без сахара, я прав?       — Да. И не пытайся подлизываться.       — Я слишком уставший, чтобы подлизываться. Я просто запоминаю ритуалы.       Она почти улыбнулась.       — До завтра, Малфой.       — До завтра, Грейнджер.       И они исчезли — каждый в своей вспышке, в свой вечер, под своим дождём, но впервые за долгое время — в одном ритме.