Горькое лучшее

«Некоторые заботятся вслух. А некоторые — ставят термос и уходят.» — из записей Гермионы, не предназначенных для чужих глаз

      Дождь, начавшийся ночью, медленно переполз в серое утро, наполненное сыростью и запахом мокрой хвои. Пахло прибитой пылью, пеплом и сосновой смолой — остро, как будто весь город решил закутаться в старую шерстяную шаль и сидеть, глядя в потолок.       Неподалёку от кафе росли сосны, и в обычное время их аромат успокаивал Малфоя. Сбивал нервную дрожь, очищал изнутри — как ритуал.       Но сегодня у них был первый выезд на полевую практику. С новыми кадетами. И именно такие дни он ненавидел больше всего. Кадеты — это хаос в форме. Они либо рвутся спасать всех, включая мусорных крыс, либо замирают при первом запахе крови. Иногда — и то, и другое в течение пяти минут.       Малфой считал, что с ними должны работать терпеливые, мягкие, гуманные люди. Например, Рон. Или в крайнем случае Тонкс, у которой в арсенале было хотя бы чувство юмора и обаяние. Но не он. И уж точно не Гермиона Грейнджер.       Здесь, надо признать, они совпадали до подозрительной синхронности.       Он сидел в углу полупустого кафе — там, где можно было видеть вход и окно одновременно. Столик был деревянный, чуть потертый, с маггловским сахаром в банке и печеньем с предсказаниями в вазочке.       На столе — блокнот, раскрытый на странице, где всё уже было исписано неровными, резкими линиями. Почерк его рисунков был таким же, как характер — сдержанным, структурным, но с трещинами.       На первой странице — маяк. Одинокий, с покосившейся крышей и светом, уходящим вверх в пустоту.       На второй — якорь, перебитый посередине, но перевязанный новой цепью. Подпись: "Нестабильно. Но держит."       На третьей — руна Альгиз, защита. Под ней — роза. Не хрупкая. С острыми, математически выверенными шипами.       Он не рисовал её лицо. Он вообще избегал лиц.       Но где-то между линиями проскальзывала фигура в мантии — чуть склоненная вперед, с волосами, упавшими на щёку.       Похожа. Но он бы не признался. Даже под пыткой.       Кофе он уже заказал. Две порции. Для себя: чёрный, обжигающий, горький.       Второй — с надписью "Ни пуха, ни пера".       Для неё.       Он сам выбрал эту чашку. Бариста, знакомый, на это только фыркнул:       — Та самая напарница? Которую ты не боишься, но уважаешь?       — В таком порядке, — подтвердил Малфой.       Грейнджер вошла, как всегда — резко, точно, с рывком в шаге. Плащ потемнел от дождя, волосы были чуть влажные, глаза — внимательные, как у охотника, которому мешает слишком шумная местность. Она скользнула взглядом по залу, нашла его, задержалась на полсекунды. Никакого приветствия. Но кивок был. У них уже намечался свой язык.       Он подтолкнул чашку в её сторону.       — Без сахара. Я помню.       — Удивительно, что ты вообще кого-то слушаешь, — отозвалась она, обнимая пальцами горячую керамику.       — Я избирателен.       — Всё ещё мизантроп?       — А ты всё ещё раздаёшь диагнозы вместо приветствий?       Она усмехнулась.       Села рядом. Не вплотную — два профессионала перед выездом, на нужной дистанции.       — Знаешь, — сказал он, сделав глоток. — Если я умру сегодня, хочу, чтобы ты знала: я предупреждал.       — Предупреждение засчитано. Я на всякий случай уже написала твоё имя в рапорте как “временно нестабильный”.       — Тепло пошло, — кивнул он. — Идём?

***

      Склад, куда их вызвали, стоял на восточной окраине города, в районе, где асфальт давно треснул, обнажив ржавые жилы старого дренажного заклятия, и всё вокруг будто слегка зависало — звук, свет, даже воздух. Здесь заклинания работали с задержкой, магия текла не прямо, а с рывками, как старое радио на морозе: что-то хрипит, что-то дрожит, а что-то вообще может рвануть в лицо без предупреждения.       Когда-то этот склад принадлежал сети по торговле заколдованными манекенами — следы прошлого ещё виднелись: пыльные коробки с блеклыми надписями, пара застывших в странных позах кукол с провалившимися глазами и зубастыми ртами, которые должны были смеяться.       Теперь здесь был нелегальный хаб для обмена артефактами, спрятанный между мирами, и ничего из ряда вон не случалось, пока один из предметов — древняя конструкция, судя по описанию, с инверсией проклятий — не начал испускать хаотические импульсы магии.       Несовместимые руны, нестабильное ядро, возможно — перекрёстная реакция, вроде тех, что прописаны в инструкциях с подписью "если увидишь — беги, если не убежал — уже не надо".       С ними была небольшая группа.       Двое оперативников. И двое кадетов. Эллис и Макс — по виду: лет двадцать, не больше. Эллис — короткая стрижка, серьёзный взгляд, нервное покусывание губы, как у студентов перед экзаменом. Макс — из тех, кто держится слишком бодро, словно если он будет двигаться достаточно быстро, неприятности его не догонят. Оба ещё не пережили свою первую потерю на поле. Ещё не знают, как замедляется мир, когда рядом кто-то кричит. Излишне смелые, излишне горячие.       Грейнджер сама когда-то такой была.       Когда она верила, что отважно — значит безопасно.       Что героизм — это эффектная поза, а не зубы, стиснутые от страха.       Она мельком окинула их взглядом.       Щека Макса дёрнулась, когда тот заметил тень в глубине склада. Эллис едва не уронила жезл, но быстро подхватила.       Вздох. Глубокий, тягучий.       — Я им поставлю щит, — сказала Гермиона, уже доставая палочку.       — Тебе не кажется, что это преждевременно? — отозвался Малфой, деловито проверяя настройку сигнальных чар.       — Мне кажется, что они забудут слово “экспульсо” в момент, когда оно понадобится. Я лучше подстрахую.       — Видишь, как ты меня вдохновляешь, — фыркнул он. — Я уже думаю, где размещать аптечку.       — Не недооценивай меня, Малфой. Лучше присматривай за кадетами.       — Раз уж нас записали в няньки, — усмехнулся он, — придётся соответствовать.       — Тебе всё это не нравится, — заметил он уже тише, без издёвки, накладывая последнюю сигнальную руну в точке периметра.       Она не ответила сразу. Смотрела на здание. Веки чуть дрогнули.       — Я просто предпочитаю знать, кто рядом со мной умрёт, — тихо сказала Гермиона. — А эти… они пока слишком живые.       Он кивнул. Не глядя.       — Не подведи, напарник, — сказала она.       — Я и сам на это надеюсь.       Она ринулась первой.       Проверка щитов — в прыжке.       Заклинание освещения — в движении.       Голос — чёткий, ясный:       — Эллис, Макс — за мной. Не лезем. Не играем в героев. Приказ ясен?       — Да, мэм! — хором. Слишком громко, слишком смело.       Малфой прикрывал с фланга, не отставая ни на шаг. У него была привычка читать поле не по картам, а по вибрации — он чувствовал места, где сгустки магии собираются как паутина.       В глубине склада, в круге из сломанной плитки, лежал артефакт.       Похожий на старую музыкальную шкатулку, только без крышки и с сердечником внутри — мерцающим, живым и злым.       Руны на корпусе пульсировали. Некоторые — из мёртвых языков. Некоторые — из тех, что оживают только в крови.       — Нашли, — прошипела Гермиона.       — Он живой, — отозвался Малфой. — Пульсирует. Скорее всего, питается от окружающего пространства.       — Надо изолировать.       — Сначала заморозка, потом щит, потом вытяжка.       — Точно. Макс, Эллис, назад. Смотрите, но не дышите громко.       Они почти сработали идеально.       Почти.       Макс сделал полшага вбок, и камень под ногой щёлкнул.       Сработала ловушка отражённой магии — выброс энергии ударил по потолку, и тот обрушился с правой стороны, отрезав Эллис, которая бросилась инстинктивно вперёд, не подумав, что не сможет вернуться.       — Эллис! — закричал Макс, но Гермиона уже рванулась вперёд.       Щит. Тройной. Зеркальный.       Она проскочила сквозь пыль и обломки, оттолкнула плиты, прикрыла девчонку от магического всплеска.       Щит треснул. Она усилила. Плечо заныло от удара, руны на запястье вспыхнули — сработали защитные амулеты.       — Грейнджер! — крикнул Малфой. — Назад!       — Она ранена!       — Протокол говорит…       — А я говорю, что не отпущу! Прикрой нас! Сейчас!       Он выругался — по-настоящему, впервые за долгое время.       И прикрыл.       Они вытащили Эллис.       Живая. Без сознания. Шок.       Гермиона — в крови, в грязи, с сорванным рукавом и хриплым дыханием.       Но она шла сама. И держала девчонку.       Малфой шёл рядом. Ни слова не сказал. Только убрал обломки с пути.

***

      Муди молчал.       Он сидел за своим столом, склонившись над картой с магическими метками, будто пытался взглядом прожечь координаты склада. Его магический глаз вращался медленно, непрерывно, как гироскоп — тревожно, подозрительно, без пауз.       Он молчал уже несколько минут, и это было хуже, чем крик.       Тонкс — нет.       Тонкс не молчала.       Она подняла бурю.       — Это был срыв дисциплины, это был срыв командования, ты рисковала жизнью кадета, своей и всей группы! — кричала она, с такой яростью, что в воздухе зазвенело. — Да черт возьми, Гермиона, ты рванула в центр проклятой ловушки!       Перья из сломанного пера взвились в воздух и разлетелись по кабинету. Одно — попало Муди в лоб. Он не моргнул.       — Я знала, что делаю, — холодно отрезала Гермиона. — Эллис осталась бы там. Я за неё отвечаю. Они — мои кадеты.       — Протокол…       — К черту протоколы.       Тонкс замерла. Взгляд её стал острым, как лезвие.       Муди наконец оторвался от карты.       — Я тебя точно переведу в архив, — сказал он с мрачным удовлетворением. — "За самоуверенность", "за неповиновение", "за нарушение кодекса боевой группы".       Гермиона стояла прямо, руки за спиной, пальцы сжаты, как будто в кулаке держала аргумент на десять страниц.       Она не дрожала.       Она просто смотрела на него, как на глухую стену, в которую можно биться лбом, но лучше всё же пробить.       Тонкс снова открыла рот — но Малфой выступил вперёд.       Не торопясь. Без демонстрации.       Просто сделал шаг, и она заметно отступила назад, как будто передал ей эстафету. Или поставил барьер.       Он подошёл к столу, взял папку для рапортов — деловито, не глядя на Тонкс.       Перевернул. Посмотрел. Закрыл.       — Тогда переводите.       Слова прозвучали спокойно. Почти буднично.       — Но если переводите её — боевкой можете сами руководить. Только удачи вам с этой задачей. Ей равных нет, и вы это прекрасно знаете.       Тонкс прищурилась.       Муди хмыкнул.       Малфой продолжил:       — Как там у нас вечно говорят? “В аврорате ни рук, ни мозгов не хватает?”       Он поднял глаза.       — Так не разбрасывайтесь теми, у кого есть и то, и другое. В избытке.       Повисла тишина.       Муди, нахмурившись, кивнул. Один раз, резко.       Тонкс, уже успевшая вернуть себе лицо и самообладание, скрестила руки на груди.       — Рапорт сдан. Миссия выполнена. Эллис в целости. Пока, видимо, вы оба не в архиве.       Гермиона покосилась на Малфоя. Не благодарно — оценяюще, как на незнакомый артефакт, который вдруг сработал не по инструкции.       Фыркнула.       Развернулась и вышла, не оглядываясь.       Дверь глухо хлопнула.       Тонкс снова вздохнула.       Муди продолжал молчать, глядя на стол, где остались следы пальцев Драко на тёмной обложке рапорта.       Малфой бросил на них многозначительный взгляд — не вызывающий, но и не извиняющийся. Просто констатирующий. Он тоже знал, где прав.       Кивнул.       Развернулся.       Пошёл следом.       В коридоре пахло пыльной бумагой и старым воском. Шаги Гермионы уже стихли, но он знал, куда она направилась. Оставалось понять, где её искать — насколько близко она к взрыву или к молчанию.       Он свернул к лабораторному отсеку, где держал свои материалы.       У него был один отвар.       Ничего волшебного — просто сбор лаванды, розмарина, успокаивающий корень и капля чего-то, что он никогда не называл. Сам собрал. Сам сварил.       Ей не помешает.       Даже если она скажет, что это глупо.       А он, в общем-то, и не собирался спрашивать.       Малфой вошёл без стука, как будто дверь сама решила, что у него есть на это право. Ни один из охранных щитов не сработал — видимо, она отключила их, вернувшись после выговора.       Что само по себе было тревожным признаком.       Он молча огляделся.       Коллекция растений — половина в цвету, половина в состоянии пассивной агрессии.       Розмарин яростно тянулся к свету, вербена выглядела, как будто судила всех вокруг.       Малфой слегка качнул головой, признавая: впечатляет.       На подоконнике — засушенные травы. Сортированы. Подписаны. Магически защищены от чужих рук.       Он скользнул взглядом по полкам с книгами — редкие тома, некоторые он видел только в архивах Мануфактуры Гент, другие — в запрещённом разделе библиотеки Бургундской школы. "Теория боевого зельеварения", "Магия контакта: тонкие щиты и касание в бою", "Заклинания на уровне интуиции".       Отдельная стопка — гоблинские юридические кодексы.       Папки на столе — абсолютный порядок.       Цветовые маркеры. Колонки с пометками. Ни одного сдвинутого угла.       Даже хаос у неё был организован.       Сама Гермиона сидела за столом, уронив голову на сложенные ладони, и глухо, без особого энтузиазма, ворчала проклятья.       Малфой, не говоря ни слова, подошёл и поставил перед ней термос. Металлический, тёмный, с еле заметной рунной гравировкой у основания. Тепло от него сразу расползлось по столу.       — Не виски, конечно, но тебе сегодня нельзя.       Она подняла голову. Медленно. С выражением лица, подходящим для кого-то, кто только что вспомнил, что был среди людей. Скривилась — на Малфоя, на термос, на мир. Поправила изорванный рукав мантии — так, будто делала это сто раз за день. Пальцы дрогнули, но взгляд оставался твёрдым.       — Пустяки.       Он сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу и высокомерно отозвался:       — Пустяки, Грейнджер, не дымят и не кровоточат.       — Учёное мнение?       — Личный опыт.       Она вздохнула.       Отвернула крышку, понюхала содержимое — и удивлённо приподняла бровь. Лаванда, что-то горькое — возможно, зверобой, и едва уловимая нота апельсиновой цедры. Он собрал отвар как заклинание: точно, с расчётом и без излишней мягкости. С сомнением посмотрела на него. Он лишь развёл руками.       — Не яд. Пока.       — Ты хоть кому-то объясняешь свои методы?       — Только тем, кто готов слушать. Остальных просто игнорирую.       Она сделала большой глоток — и впервые за день расслабила плечи. Позволила себе облокотиться на спинку кресла, закрыла глаза. Тепло скользнуло вниз по горлу, по груди, растекаясь по мышцам.       — Ты и отвары варишь?       Он склонил голову, будто прислушиваясь к ней. Или к тому, как в её голосе появилась благодарность, не спрятанная в сарказм.       — Стараюсь быть полезным.       — Обычно ты стараешься быть раздражающим.       — Всё зависит от дозировки.       Пауза. Тёплая, но настороженная, как кофе в чашке, которую держат двумя руками — не потому что холодно, а потому что страшно выпустить.       — Спасибо, — сказала она, не глядя.       — Удивительно. Грейнджер благодарит Малфоя. Мир не рухнул?       — Пока нет. Но будь осторожен. Я тебя ещё не простила.       — За что?       — За то, что вмешался.       — Я встал рядом. Разве не в этом суть напарничества?       Она снова посмотрела на него. Уже без колкостей.       — Знаешь… Это немного пугает.       — Что именно?       — Что ты начал звучать разумно.       — Я практикуюсь. На тебе удобно.       Она хмыкнула. Он поднялся.       — Досидишь тут или проводить до порога?       — Ты и двери открываешь?       — Иногда. Если рядом кто-то, кто достоин, чтобы пройти, не спотыкаясь.       Он вышел, и дверь за ним не хлопнула.       Она осталась открытой.       Совсем чуть-чуть.