Не-зависимость

«Может, я и хуже их по всем твоим моральным шкалам. Но я вижу гораздо больше, чем ты позволяешь.»

— напарничек, искренний и невыносимый.

      Драко Малфой раньше не замечал за собой паскудной склонности к зависимостям — любого рода. И нет, дело было вовсе не в вышколенности аристократического сынка. Просто он не любил давать себе право на слабость. Совсем.       Хотя… это вовсе не значило, что он не пробовал всё, что горит, в первые несколько лет после войны. А когда подобные методы не помогли, то не надирался до зелёных гоблинов вместе с Поттером и Уизли в «том самом гараже».       Сейчас он сидел, уставившись невидящим взглядом в окно, за которым по небу лениво плыли облака, и с тяжёлым сердцем признавал: во всём вновь виновата Грейнджер. Точнее, это его странное, ни к месту возникшее желание стоять над ней столбом и оберегать от всего, что может хотя бы поцарапать.       От этого желания было неловко. Слишком неловко. Оно щёлкало костяшками внутри, как будто Малфоя кто-то запер в слишком тесной версии самого себя. Выхода из этой ситуации пока не предлагалось. Ни на блюдечке. Ни с каёмочкой. Ни без.       Вот он и смотрел в окно, пережёвывая собственную ментальную жвачку. Упорно. Безвкусно. До онемения челюстей.       Они встретились в прошлую пятницу на Яблочной улице — настолько неожиданно, что оба не нашли ничего умнее, чем вежливо кивнуть и разойтись по противоположным углам комнаты. Два боевых аврора. Хуже подростков.       А объяснение, как всегда, было до обидного простым. На Яблочной улице каждую неделю проходили встречи групповой терапии. Лаванда Браун, их верный и безмерно настойчивый психолог, не была бы собой, если бы не выпихнула туда обоих — добровольно-принудительно.       — Помогает, знаете ли, выговориться перед кучкой незнакомцев и разойтись восвояси. Попробуйте. Не пожалеете! — именно так она и сказала, если память не подводила Малфоя. А она не подводила. Вот выдержка — не всегда.       Он затаился в углу, сжался в кресле, вцепившись в пластиковый стаканчик с кофе, как в единственный оберег. И приготовился ждать. Чего именно, он пока не решил.       Грейнджер же метала раздражённые взгляды вокруг, словно выбирала, кого первым превратить в жабу. Но тоже не ушла. И, кажется, знала — у них с Малфоем общая работа. Общий психолог. Общие тени под глазами.       Ветераны всех известных войн — маггловских и магических — словно по какому-то странному, неофициальному закону, получали в терапевты Лаванду Браун. Или её клон. Или тень, гиперактивную и слишком понимающую. По крайней мере, именно такой вывод сделали и Малфой, и Грейнджер, когда их взгляды пересеклись после одной особенно душераздирающей исповеди.       Лицемерить смысла не было. Каждый в этой комнате прошёл свой ад. Кто-то — до конца, с флагом и телом, как карта боевых действий. Кто-то застрял посередине, ногами в зыбкой памяти, глазами в чём-то далёком, и продолжал бродить по раскалённым углям — слишком обожжённый, чтобы идти вперёд, и слишком уставший, чтобы вернуться назад.       Грейнджер и Малфой не относили себя ни к одной из этих категорий. Или относили — но без желания признавать. Делиться личным не хотелось. Ни с незнакомцами, ни друг с другом.       Они выглядели до жути нелепо — как два бойца, случайно забредших на королевскую свадьбу. Заняли противоположные углы, бросали косые взгляды, слушали чужие драмы и пили чужой кофе.       Было банально. До фраз из дешёвых романов. Но это вовсе не значило, что боль становилась легче. Одиночество. Ощущение, что твое место в этом мире — где-то, но не здесь. Темнота. Желание напиться, чтобы не думать. Стыд наутро. Случайные связи. Лица, которые не хочется помнить. Ненависть к себе. Отказ от принятия. От мира. От себя в этом мире.       Малфой не просто слушал. Он впивался в каждое слово, не моргая. Смотрел на Грейнджер в упор, уже не скрываясь. Она знала. Чувствовала. Но тоже не отвела глаз.       И вот они — два опытных аврора, маги экстра-класса, ловцы артефактов и теней, — сидели в этой странной комнате, полной боли, в пятницу вечером, когда весь Лондон шумел и жил, а они… просто были.       Ни посттравматического синдрома. Ни комплекса отличника. Ни официальной причины быть здесь. Но что-то же их привело. Осталось лишь понять, что именно.       Положенные для терапии полтора часа всё же завершились, оставив после себя ощущение горячечного бреда и острое желание принять душ — долгий, пронизывающий до костей.       Оба напарника так и не нашли в себе ни сил, ни желания выговориться перед незнакомцами. Да и что бы они сказали?       Оба читали личные дела друг друга — чтива увлекательнее и представить было сложно. У Грейнджер — непереносимость чужих прикосновений. Её кожа теперь узнавала боль с полуслова, как старую знакомую. Та приходила без стука, оставалась надолго и шептала: «Ты снова одна». Хронические воспаления — как ожоговые следы от чужой воли, расползались под кожей, будто Круциатус всё ещё звучал эхом внутри.       У Малфоя — боязнь замкнутых пространств. Клетка въелась в него изнутри, как ржавчина. Азкабан был не местом — состоянием. А дементоры оставили после себя пустоту, в которой не задерживалось ни одно тёплое воспоминание. Тело в татуировках — не бунт, не стиль. Просто способ зафиксировать боль, прежде чем она расползётся слишком глубоко.       Так легче было уживаться с тенью внутри. Когда идёшь наощупь и всё ждёшь, что тропинка вот-вот оборвётся.       Разве это они должны были выложить кучке сочувствующих ветеранов? Похоже, именно за этим Лаванда их сюда и послала.       Оба ещё раз переглянулись, фыркнули, будто прочтя мысли друг друга, и синхронно потянулись к выходу.       Гермиона ждала его на улице, под козырьком, в полутьме. Шарф сбился, капли дождя стекали по волосам. Она была промокшая, упрямая и опасно близкая. А он всё ещё не понимал, зачем оказался ей нужен в этом вечернем мокром Лондоне.       Завидев его, она вдруг без слов схватила его за руку — как будто продолжала что-то, начатое между ними ещё там, в комнате, где молчание звучало громче слов.       — Что ты там говорил о виски? — спросила она в пустоту. — Нам бы сейчас не помешало.       — Смотрю, тебя пробрало, — съязвил Малфой, не отводя взгляда и сжимая её ладонь чуть крепче, чем нужно.       Она окинула взглядом улицу. Там, в лужах и сером мареве, мерцал одинокий фонарь, тщетно борющийся с проливным дождём, и подняла глаза на Малфоя. Ему всё ещё было непривычно видеть, как она умудрялась смотреть на него снизу вверх со столь покровительственным видом.       — Ненавижу жаловаться, — сказала она наконец.       — Поэтому ходишь слушать блюз и пить вишнёвую настойку.       — Чайник пеняет котлу, что тот чёрный.       Он усмехнулся.       — Так что, куда пойдём?       Гермиона почесала переносицу, потом фыркнула и заявила:       — Так спрашиваешь, как будто мы встретились в ночном клубе и решаем, как поувлекательнее закончить ночь.       — Знаешь, — ворчливо признался Малфой, — по ощущениям — самое то.       — В наш бар. Пить, слушать музыку. Но до этого… давай прогуляемся по Лондону, — предложила Гермиона. — Без чар, без зонта. Просто пойдем…       — …Босиком? Спрыгнем с моста? — подхватил Малфой в тон и тут же получил тычок под рёбра.       — Ну тебя. Ещё скажи, что ни разу не хотел сотворить какую-нибудь глупость!       — Ты знаешь… — Малфой вдруг потянулся и аккуратно поправил на ней шарф. Потом, не глядя в глаза, всё-таки наложил согревающие чары. Он терпеть не мог такую промозглую хмарь. — Моя колдография будет скверно смотреться на доске трагически павших героев, что висит на северной стене Аврората.       Он чуть усмехнулся.       — Да и какой из меня герой?       — Не знаю, Малфой, — отозвалась Гермиона. — Мы уже два месяца работаем вместе, раскрыли кучу висяков и не убили друг друга. По всему Департаменту ходит горшок со ставками: «как долго мы ещё протянем».       Он тихо хмыкнул, взял её за руку и повёл по аллее, заливаемой дождём. Голос был спокойным, но в нём звучало что-то непривычно честное:       — Мы обязаны обвести их всех вокруг пальца. И пропить выигрыш.       Он задрал голову к небу, как будто в попытке не выдать себя взглядом, и добавил:       — С тобой легко. Как будто не нужно притворяться.       Грейнджер остановилась. Посмотрела на него. Впервые — не как на напарника, и даже не как на бывшего врага.       Она просто смотрела. Слишком долго для шутки. Слишком прямо для игры.       — Что? — спросил Малфой. — Грейнджер?       — Неплохо, — сказала она, — для Бешеной Фурии и бывшего Пожирателя. Вот что.       — Бывших Пожирателей не бывает, я тебе так скажу, — тихо произнёс Малфой.       — Конечно. И именно поэтому ты дважды прикрыл меня во время операций, хотя мог бы по-тихому прикопать в какой-нибудь компостной яме.       — Ну да, скажешь тоже, — фыркнул он, театрально хватаясь за сердце. — Ты представляешь, сколько бы мне потом пришлось писать отчётов и объясняться с Тонкс и Муди?       Грейнджер внезапно остановилась, развернулась к нему лицом и взяла за лацканы его плаща. Он смотрел, не отводя взгляда. Не сопротивляясь.       — Скажи, Малфой, — тихо сказала она. — Зачем ты тогда пришёл? Когда Клара попала в Лечебницу, а я чуть не разнесла Аврорат от злости.       — Не от злости, Грейнджер. От отчаяния, — ответил он. — Скверно, когда ты тонешь, а люди стоят на берегу и дают тебе подсказки… вместо того, чтобы бросить спасательный круг.       Она закатила глаза, но это было больше жестом усталости, чем раздражения.       — Мне круг не нужен. Я умею плавать.       — Вот именно поэтому, — сказал Малфой, — я тогда прыгнул за тобой в Марианскую впадину. Чтобы вместе всплыть на поверхность.       — Иногда, знаешь… — голос Гермионы дрогнул. — Так хочется выйти на встречную полосу. Просто идти — и пусть будет, как будет.       Она стояла под дождём, сжимая кулаки в карманах плаща.       — А все твердят: «Грейнджер сильная. Она справится.»       Она усмехнулась — коротко, без радости.       — Я, может, и шарахалась от всех напарников столько лет, потому что привыкла всё делать сама. И чтобы потом не… не отправлять родным похоронки. Привыкла спасать всех подряд, а вот как спасти себя — так и не придумала.       Она смотрела прямо на него, будто требовала объяснения от мира, а не от Малфоя.       — Эта сегодняшняя сессия, будь она неладна… — голос сорвался. — Что-то во мне разбередила. Я и сама не знаю что, понимаешь, Малфой?       Она уже не шептала. Она почти кричала в темноту, в дождь. И не замечала ни ледяных струй по щекам, ни улицы вокруг, ни того, что он уже стоял перед ней с распахнутыми объятиями — не потому, что знал, как её спасти. А потому, что готов был тонуть вместе с ней.       — Если бы не ты… — выдохнул Малфой, притягивая её к себе. — Этому миру пришёл бы конец ещё пятнадцать лет назад. Мы все тебе задолжали, Грейнджер.       Он говорил ей в волосы, чуть охрипшим от тишины голосом.       — А ты не спешишь стребовать с нас долг. Глупая ты ведьма… а ещё — самая умная из всех, кого я встречал.       Он крепче обнял её, как будто этим мог защитить не только от дождя, но и от всего, что она в себе носила.       — Не тащи грехи мира на себе. Ты — моя напарница, — сказал он это таким тоном, словно в этом заключалось всё объяснение.       Она вцепилась ему в плечи. Пальцы дрожали. Она старалась не всхлипывать, но горло предательски сжалось.       — Ни Гарри. Ни Рон. Ни Виктор… — выдохнула она. — Никто. Никогда, Малфой…       — Я — не они, Грейнджер, — тихо ответил он. — Может, я и хуже их по всем твоим моральным шкалам. Но я вижу гораздо больше, чем ты позволяешь.       Он не отстранился. И не ждал благодарности. Он просто стоял рядом. И был рядом — впервые по-настоящему.       Грейнджер рвано вздохнула и стукнула его в грудь. — Пойдем уже отсюда. Первый раунд виски — за тобой, на-пар-ник.       И он улыбнулся в ответ.