После войны

"...словно бы он тоже сегодня смотрел в лицо своим страхам и не отводил взгляда. Словно тоже стремился вырваться из оков прошлого и окончить самую важную войну — войну с самим собой."

- Малфой, который оказался прав

      В баре было тепло и сухо. Казалось, это и стало вершиной их личной пирамиды Маслоу: тепло, сухость и, если повезёт, тишина. Для двоих, чья жизнь давно превратилась в муторную и непроглядно-тёмную дорогу, этого хватало, чтобы держаться на плаву.       Но в этот вечер им не хотелось тишины. Хотелось согревать ладони о бокалы с виски и цедить слова в пустоту — редкие, обрывочные, вытянутые из таких глубин, куда они и сами давно боялись заглядывать.       Оба не привыкли жаловаться. Оба привыкли полагаться только на себя. Наверное, именно это и делало их лучшими аврорами. И — самыми преданными друзьями в той странной разношёрстной компании, что когда-то получилась из Гриффиндора и Слизерина.       Сегодня они слишком промокли и слишком прониклись неожиданной терапией, чтобы гулять по ночному Лондону, как планировали. Поэтому просто сидели в баре: наблюдали, как блики отражаются в стенках бокалов, как трещит пламя в камине и как блюзмен на сцене рвёт душу своей гитарой. И казалось, лучшего способа провести вечер просто не придумать.       Гермиона потянулась в кресле — медленно, лениво, как кошка на солнце, — и отставила бокал в сторону. Малфой уже научился узнавать по таким мелочам: сейчас последует или откровение, или колкость. Иногда и то, и другое, и тут защитные чары не помогут. Он решил не ждать.       — Так что, Грейнджер? Какие мысли не дают тебе вернуться с войны?       — Сам знаешь, — лениво отмахнулась она, перелистывая меню. После виски хотелось чего-то серьёзнее сухариков, но бар не баловал выбором. — Ты читал моё личное дело.       Малфой кивнул, почесал подбородок. Морось за окном переливалась в фонарном свете — красиво, но сейчас совершенно не вдохновляюще.       — Как и ты моё. Скучно, банально, как у всех. И всё же, — он покосился на неё, — мы единственные, кто до последнего сопротивлялся напарничеству. И в итоге привык держаться особняком. Почему?       — Не знаю, Малфой, — вымученно вздохнула Гермиона. — Мне столько лет, а я до сих пор не понимаю, кем хочу быть, когда «вырасту». Я добилась успеха везде, где только можно, и ещё больше там, где нельзя. И всё же…       — Идёшь наощупь в темноте? — предложил он, заказывая им два сендвича под её одобрительный кивок.       — Не совсем, но близко. Понимаешь, однажды ты сказал, что у нас больше общего, чем мы хотим признавать. И чем больше я об этом думаю, тем больше соглашаюсь. Только смотри — не зазнавайся. Я дважды одно и то же не повторяю.       Малфой триумфально усмехнулся.       — И в чём же, о Великая и Мудрая, ты вдруг нашла с таким, как я, общие интересы?       — В невозможности выйти за рамки. В те самые, в которые мы же сами себя загнали.       — О как завернула! — усмехнулся Малфой. — Какие ещё рамки? Нас боятся все тёмные, иногда даже и светлые. Нет ничего такого, чего бы мы вдвоём не смогли.       — Не смогли или не захотели? — Гермиона склонила голову. — У нас всё по цветам, по протоколу и по правилам. Потому что так — правильно. Так хотели родители, профессора, голос совести… А мы сами-то чего хотим?       — Ну, Грейнджер, не драматизируй. — Он сделал глоток, не отрывая от неё взгляда. — И ты, и я нарушали правила не раз и уж точно не два. Порой выпутывались из больших передряг, порой — не очень. Оба шли против устоев и против родителей. Разве этого мало? Гермиона подалась вперёд и почти уткнулась в его плечо. В её взгляде не было игры.       — Знаю. Ты отступил — рассказал Снейпу всё о своей задаче перед Волдемортом. Я рассказала Макгонагалл про Хоркруксы. Мы поступили по логике там, где сердце уходило в пятки и велело, уж прости, не высовываться и слушаться старших. Мы прошли пытки… но изменили ход истории.       Она замолчала, будто сама удивилась собственным словам.       — И всё же?.. — мягко подбросил Малфой.       — И всё же, — прошептала она, — до сих пор не знаю, куда двигаться дальше.       — Оба не знаем, — кивнул он. И впервые в её глазах это прозвучало не как упрёк, а как приглашение к союзу.        — Скажешь, что мы слишком напились и слишком устали, вот и развели здесь философию? — через некоторое время спросила Грейнджер, как ни в чем не бывало, вгрызаясь в бутерброд.       — Вовсе нет. Ты же прячешься сейчас, признай это.       Прозвучало это так внезапно, что Гермиона стряхнула крошки с ладоней и выпрямилась, прожигая Малфоя неприятным взглядом. Еще секунда — и полетят Авады в разные стороны. Он спокойно встретил ее взгляд. Если кто и боялся Бешеной Фурии, то точно не ее вынужденный напарник.        — А ты сама подумай. Я знаю истории о том, как ты грабила банки и летала на драконах, и варила Оборотное зелье на полу в туалете. Что стало с той девочкой? Куда она делась? В каких коридорах умерла от обета молчания?        — А сам-то? — вскинулась Гермиона. — Аристократ, гордость отца, не оправдавшая ожиданий. Брачный контракт, брак по договоренности, работа на благо семейного состояния и великого рода Малфой. Ты во что превратился? Сочиняешь стихи и рисуешь на салфетках. Гоняешь тех, к кому должен был примкнуть.        — Нарушаю правила, как видишь, — подмигнул в ответ Малфой. Грейнджер осеклась на полуслове.        — Негодяй…        — Всегда к вашим услугам, миледи, — лучезарно улыбнулся Драко.        — Почему у тебя получилось, а у меня — нет?! Как так?        — Не может быть, чтобы я тебя в чем-то обошел, правда? А суть проста, Грейнджер, ты слишком привыкла быть ответственной за всех сразу. За Поттера и Уизли, за своевременное раскрытие дел, за свои растения в теплицах и за благополучие родителей. А кто ответственнен за тебя?       Слишком внимательный взгляд Малфоя уже начал выводить Грейнджер из себя. Она пожалела, что ввязалась в этот разговор. И можно было бы списать все на виски, но они не так много выпили, чтобы ей захотелось с ним откровенничать. Было что-то еще… И это «что-то» очень не нравилось Гермионе.        — Ай, нарглы с тобой! Сам напросился. Понимаешь, у меня, как не было чувства принадлежности, так и нет. Я ушла из мира Магглов, но, кажется, так и не пришла в мир волшебников целиком.        — Грейнджер, что ты говоришь? Тебе равных нет, и ты прекрасно об этом знаешь.        — А это, Малфой, комплекс отличницы и врожденное упрямство. Я хотела быть лучшей, чтобы всем показать, что я не изгой.        — У тебя неплохо получилось, стоит признать. Теперь пора жить, ну же, Грейнджер, что ты впала в депрессию?       Она подперла щеку ладонью и перевела взгляд на растительный орнамент за спиной Малфоя.        — Сам знаешь. Как бы мы не маскировали наши шрамы, связываясь с партнером на одну ночь, свою суть не скроешь. И тут сам-собой напрашивается интересный вопрос: волшебники хотели бы меня трахнуть, потому что это как трофей, сама Грейнджер, как же! А Магглы как только увидят шрамы, заподозрят либо в эскорте, либо в международном терроризме. Не смейся. Сам такой. Я видела, как за тобой ведьмы увиваются на всевозможных Гала, и с каким неодобрением за этим всем наблюдает твоя матушка.       Отсмеявшись совсем невежливо и не к месту, Малфой вдруг взял ее за руку. Она внимательно наблюдала, как его пальцы, бледные и аристократические, переплетаются с ее, дрожащими и холодными, но не менее опасными, чем его, когда возникала необходимость.        — Почему тебе так страшно жить, скажи? Жизнь, ведь, не выставит тебе баллы, и профессора не назначат отработку. Чего ты так боишься?        — Не оправдать ожиданий… — уронила в пустоту Гермиона.        — А чьих конкретно? Мира, друзей или своих собственных? Никто не имеет права тебя судить, Грейнджер, пока ты сама не перестанешь быть себе самым строгим судьей.        — Я не знаю, Малфой…        — Знаешь, — вдруг совершенно серьезным тоном пресек он. — Ты живешь с оглядкой на… да на всех, в общем-то. Как они там без меня? Что случится, если я их брошу? Они же, бедненькие, не справятся без меня. Да только, подруга, ты заигралась в комплекс Бога. Они там живут, женятся, разводятся, заводят детей, и никто из них не переживает сейчас о том, а как же там наша Грейнджер, которая спасала наши шкуры столько лет! Как ей сейчас живется? Спит ли она по ночам? Нужна ли ей помощь? Раз не жалуется — значит, не сдохла. И все хорошо. А ты себя грызешь без соли. И боишься возвращаться домой, в тишину.        — Пошел ты… — процедила сквозь зубы Грейнджер и сжала его ладонь сильнее. Он лишь понимающе кивнул в ответ.        — А никто и не говорил, что будет легко. Я понимаю, как тебе сейчас, хотя ты не этого ждешь. Знаешь, а пойдем на сцену, возьмем гитару у того горлодрала, споем на двоих что угодно и ты увидишь, что смотреть в лицо собственным страхам порой не только можно, но и нужно?        — Ты и на гитаре играешь? — невпопад спросила Грейнджер, смахивая непрошенные слезы.        — Обижаешь, напарница, кожанка, мотоцикл, куда же без гитары?        — Знаешь, я уже говорила тебе, что ты похож на Сириуса?        — В Блэковском фамильном безумии, Грейнджер, порой можно поймать крохи здравого смысла. Потому, прислушивайся, пока я щедро предлагаю. — Малфой картинно поклонился и подал ей руку, помогая подняться из-за стола.        — Не спрашивай, почему именно сейчас мне очень хочется дать тебе по зубам.        — Потому что я прав, а правда всегда ранит сильнее всего. Пойдем со мной, Грейнджер. Быстро и легко не будет, но гораздо приятнее выбираться из темноты в приятной компании.        — С каких это пор ты, Малфой, записался в «приятные компании»? — проворчала в ответ Гермиона, но пошла с ним к сцене, как он и просил.        — Ровно с тех самых, как мы с тобой стали напарниками. А теперь, садись и внимай высокому искусству!       И зазвучала мелодия. Сначала тихая, с чуть неровным ритмом, словно он на ходу подбирал слова, но потом ритм сломался, и бал наполнился голосом. Хриплым, искренним, срывающимся то на шепот, то на крик, словно бы он тоже сегодня смотрел в лицо своим страхам и не отводил взгляда. Словно тоже стремился вырваться из оков прошлого и окончить самую важную войну — войну с самим собой.       Грейнджер слушала, больше не стремясь спрятать от зрителей слезы, и в каждом слове, каждом аккорде понимала, что смотрит в зеркало в глаза своему отражению. И это оказалось не так страшно, как она когда-то опасалась.       И Малфой, черт бы его побрал, во всем оказался прав!