Кофе - до, виски - после

      Лазанья, действительно, остыла. За разговорами обо всём на свете и ни о чём конкретно остаток вечера пронесся незаметно. Слишком давно Грейнджер не удавалось сидеть вот так, не задумываясь об очередной коварной миссии, которая принесет им немало бессонных ночей. Не думая, что завтра будет новый день, новая служба и новые дела. Ей было тепло.       Медленно оседали на дно кофейной чашки взбудораженные сессией группы поддержки страхи, дождь за окном превратился в мокрую взвесь, а они всё сидели на кухне и болтали о пустяках. Взгляд Малфоя стал расфокусированным, плечи опустились, он как-то незаметно для себя опёрся о спинку стула и совсем расслабился. Мысли витали в прошлом, но сегодня он позволил им быть.        — Знаешь… — продолжил он разговор из произвольного места и подлил им еще кофе, — Астории бы понравилось моё нынешнее положение дел. Я всё-таки продолжил жить, в попытке оправдать её ожидания после…всего, что случилось. С ней. Со мной. Со всеми нами.       — А потом втянулся? — невесело пошутила Грейнджер, задумчиво наблюдая, как тени от лампочки пляшут на стенах. В кухне было уютно. Она и не ожидала, что собранный и вышколенный до кончиков пальцев аристократ-Малфой может создать такой растрёпанный уют у себя дома. Клетчатый плед, небрежно наброшенный на спинку кресла. Небольшой камин, ютящийся в углу гостинной. Вьющееся растение при ближайшем рассмотрении оказавшееся плющом. Ваза с настоящими кленовыми листьями. И книги, книги, книги. Ей вдруг отчаянно захотелось стать частью этого тёплого мира, хотя бы ненадолго.       — А потом, как видишь, научился жить по-своему, — ответил Малфой и развел руками, словно в оправдание. Ребячески улыбнулся ей и очень внимательно посмотрел в глаза. Грейнджер поёжилась под его взглядом, хотя в кухне было жарко. Они балансировали у черты, перейдя которую уже не будет возврата к былой жизни. И она не могла точно сказать, что ей подобная перспектива не нравится.       — Еще скажи, что идея Тонкс поставить нас в команду оказалась лучшим, что случалось в твоей жизни за… — она принялась загибать пальцы — девять месяцев?       — Не ворчи, Гермиона, сама знаешь, что моя дражайшая кузина оказалась права. Мы, действительно, отличная команда, раскрыли уже кое-какие дела и не взорвали Департамент, — небрежно ответил Малфой и придвинулся ближе. Грейнджер еще поворчала для приличия пару минут, а после — вернула ему его напряжённый взгляд.       — Есть у меня мысль, которая не дает покоя весь вечер, — признался, наконец, Драко. Встал со стула и подошел к ней вплотную. Она подняла глаза, позволяя себе потеряться в его взгляде. Малфой протянул ей руки и обезоруживающе улыбнулся. Грейнджер облизала губы и поднялась.        — Какая…?       — Я хочу тебя поцеловать, но не могу определить, ты согласишься или дашь мне по зубам?       Она фыркнула и обняла его за шею. — А ты попробуй и тогда узнаешь.       Малфой опустил ладони ей на бедра, чуть сжимая, и привлёк ее к себе. Нежно, бережно. Нет, не боясь своих намерений, скорее, показывая ей, что им некуда спешить, впереди вся ночь, а там — и целая жизнь.       Его пальцы легли ей на талию, поглаживая, поднялись вверх, пробежались по груди, легли на плечи. Она запустила ладони в его безупречные волосы, погладила кожу, прижалась всем телом, приблизилась к губам. Он наклонился, прошептал на ухо:        — Если мы начнем, боюсь, одними поцелуями не обойдется.       — Ну, я до сих пор тебя не оттолкнула, — выдохнула Грейнджер и накрыла его губы своими, прошлась языком по нижней губе, прося разрешения, застонала, когда его язык скользнул ей навстречу.       Он не знал, кто из них первым перестал держать дистанцию. Может быть, она шагнула к нему, а может — он просто не отступил. Пространство между ними растаяло, как иней под солнцем. Всё произошло будто бы само: без решения, без слова.       Она стояла так близко, что можно было считать веснушки на её коже, различать оттенки янтарного в её глазах. Малфой не двинулся — только позволил ей дышать в такт с ним. Он слышал, как неровно бьётся её сердце, как дрожит воздух между вдохом и выдохом.       — Грейнджер… — сказал он почти беззвучно, словно боялся, что имя распадётся в воздухе.       Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась его щеки. Осторожно, как будто впервые. Он закрыл глаза, и в этом движении было столько доверия, что ей перехватило дыхание.       — Не бойся, — шепнула она.       — Это не страх, — ответил он. — Просто я не хочу, чтобы всё это оказалось сном.       Она улыбнулась — едва заметно. Слёзы блеснули в уголках глаз, но не упали. Он провёл ладонью по её лицу, по линии скулы, по губам, и в этом жесте было всё, чего они не могли сказать словами. Столько бессонных ночей, столько горечи, столько сдержанных желаний.       Она прильнула к нему, прижимаясь виском к его шее, и он обвил её руками, не как завоеватель — как тот, кто нашёл дом. Они стояли, не двигаясь, слушая, как за окном ветер шуршит в листве, как тихо потрескивает камин. Всё остальное перестало существовать.       Он уткнулся носом в её волосы — запах кофе, бумаги, чего-то домашнего. Он мог поклясться, что время остановилось, что всё, что было до этого, теряло смысл.       — Знаешь, — произнёс он после долгой паузы, почти касаясь губами её уха, — если я умру завтра, я хочу запомнить этот момент. Вот так. Просто — ты, я и тишина.       Она подняла голову, посмотрела на него — медленно, как будто боялась, что взгляд разрушит хрупкое равновесие.       — Тогда не умирай, — сказала она тихо. — Давай останемся. Хотя бы до утра.       Он кивнул. Не как обещание, а как признание.       И когда их губы снова встретились, это не был поцелуй в привычном смысле. Это было дыхание, сплетённое из прощений и невысказанных слов. Это было прикосновение, в котором не было страсти — только бесконечная нежность и тихая, уставшая любовь.       Они не стремились к большему. Мир наконец стал тихим, и в этой тишине — они. Двое, пережившие слишком многое, чтобы бояться тепла.       Он протянул ей руку и шепнул с утвердительной интонацией: — Пойдем?       — Пойдем, — согласилась она, следуя за ним.       В гостиной горел камин, наполняя комнату ароматами хвои и смолы, Драко подвёл её к дивану и встал, обнимая за плечи. Он покрывал поцелуями её волосы, лоб, линию скул. Ласкал ключицы, руки, сжимал её ладони в своих. Переходил на срывающиеся признания.       — А я, ведь, после Астории… по-настоящему… ни с кем…       — Это же не про секс, — соглашалась Грейнджер, и каждое слово отдавалось электрическим шоком. Она запустила пальцы ему под рубашку и прикоснулась к шрамам на животе, груди, спине. Как к карте его жизни, в которой он не единожды сгорел, как феникс, чтобы суметь взлететь. — Это про то, чтобы взглянуть в лицо своей боли и не отвести глаз.       Он медленно выдохнул и закрыл глаза.       А потом были обжигающие поцелуи, ладони, скользящие по коже, как слепой наощупь рисует картину или музыкант пытается играть мелодию в темноте, лишь по ощущениям. Были всхлипы и слезы, застывшие в уголках глаз. Он касался их губами, укачивал её в объятьях, дарил нежность, всю, до последней капли. Всё происходило будто во сне, где нет времени и границ.       Где одиночество выветривается, как дым, а боль становится просто воспоминанием, которое больше не ранит.       Он баюкал её, как что-то спасённое, и в этом движении было всё: прощение, усталость, надежда.       А вокруг — только огонь, их дыхание и тишина.       Когда он соединился с ней, и в её распахнутых, до боли живых глазах отразилось пламя камина, Драко понял — он не хочет её отпускать. Не просто сейчас, не просто на ночь.       Он хочет быть рядом. Быть не временным союзником и не соратником по службе.       Хочет быть для неё — домом.       — Переезжай ко мне, Гермиона, — выдохнул он, будто в этом дыхании содержалась вся храбрость, на какую он был способен. — И кота своего рыжего прихвати.       Она фыркнула, уткнулась носом в его грудь.       — Давай начнём сначала, что ли? Ты ведь не уверен, что у нас получится.       — Я уверен, — ответил он. — Потому что мы оба упрямы, оба знаем, каково это — падать и подниматься. И, кстати, мы всё ещё должны забрать выигрыш из Аврората и пропить его.       Она засмеялась уже громче, хлопнула его по груди. Он поймал её ладонь, задержал, поцеловал запястье.       — Ну так что? Ты согласна?       — Кофе — до, виски — после, и целая жизнь между ними, — сказала она и улыбнулась так, что у него на мгновение перехватило дыхание.       — Это значит «да»?       — Это значит «да», Малфой. Но посуду моешь ты — навсегда, — прошептала она.       Он засмеялся — так, как не смеялся, кажется, с детства. Издал клич победителя, притянул её к себе и осыпал поцелуями.       Огонь тихо потрескивал в камине, за окном шел дождь, а внутри было тепло.       Так заканчиваются войны.       Так начинается жизнь. Конец.