Сквозь замочную скважину

«Ты всегда жаждал скорости, Драко. Покой тебя погубит.»

- Астория

      Песня давно уже утихла, давая место на сцене очередному искателю талантов, осмелевшему от хорошей выпивки и тепла, а Грейнджер так и не шелохнулась. Малфой одобрительно похлопал паренька, занявшего его место, и передал ему гитару. Оказалось, что всем порой нужна поддержка и… да, просто дружеское прикосновение. С Грейнджер, меж тем, дело обстояло куда сложнее, и парой пафосных фраз тут не обойдешься. Это Малфой тоже видел. И понимал.       Он прошел по залу, отмечая, что в баре стало тише; что дождь уже не столь оглушающе барабанит по стеклам; что его сапоги из драконьей кожи отзываются почти что эхом, или это совсем сдали нервы? Он видел, что люди стали потихоньку расходиться, что Том, бармен, протирает стаканы и мурлычет под нос какую-то мелодию, удивительным образом попадая в ноты, — вот кому место на сцене, а не этому… Малфой поморщился, музыканту, с позволения сказать, чья душа сегодня настойчиво требовала зрелищ. Скоро бар будет закрываться. А они так и не выяснили самого главного: того, зачем сегодня пришли сюда.       Малфой отодвинул стул, стараясь не скрипеть железными ножками по вытертым половицам, и вновь сел рядом с напарницей. Грейнджер покосилась на него и вздохнула — тяжело, так, будто этот вздох выдернули из нее клещами. На ум Малфою пришла ассоциация с бродячей собакой, которая сначала всё бегала за проносящимися мимо машинами, а потом утратила всякую надежду и побрела по встречной полосе.       Ему преступно не нравилось видеть напарницу такой. Он привык, что кадеты вздрагивают при виде ее фигуры, облаченной в темно-синюю мантию, а более расторопные накладывают Защитные чары. Он привык, что Тонкс нет-нет да и прислушивается к ее логике, а Муди ворчит, но всегда прощает своей «любимой всезнайке» мелкие промахи. Он привык, что она всегда знает, как поступить. Но сегодня она молчала. И Малфой не понимал, как здесь поступить. Вернее, понимал слишком хорошо, но не знал, уместно ли будет его дурацкое, почти ребяческое предложение. Оно казалось таким жалким на фоне ее тихой катастрофы.       — Малфой, ты слишком громко думаешь, — проворчала Грейнджер, не оборачиваясь к нему. Голос ее был плоским и безжизненным.       — А ты знаешь, что за несанкционированное использование Легиллименции можно и вздрючку получить? — парировал он с притворным любопытством, откидываясь на жесткую спинку и всем своим видом изображая изнывающего от скуки аристократа. Старая добрая маска была к лицу и давала хоть какую-то опору. — Особенно если подслушивать мысли чистокровного потомка древнего рода. Это, на минуточку, дурной тон.       В ответ Гермиона лишь пожала плечами, словно вздрючка от Муди была последним, о чем она беспокоилась в этой жизни.       — Вперед, но потом не жалуйся, когда сердобольная Тонкс поставит тебя в пару с Гарри на все скучные патрули до скончания веков.       — Мерлин упаси! — притворно поежился Малфой, хватаясь за эту соломинку обычного для них препирательства. Но играть в слова стало невыносимо. Он вдруг как-то сразу посерьезнел, его голос потерял театральные нотки и стал тише, но тверже. — Ладно, хватит. Гермиона, здесь, конечно, тепло и приятно пахнет выпивкой, но мне кажется, мы не за этим пришли. Бар закрывается, а Том уже пятый раз протирает один и тот же бокал, намекая, что пора бы и честь знать.       — Что ты предлагаешь? — отмерла, наконец, его напарница. Слабый проблеск интереса мелькнул в ее глазах, но тут же погас, задавленный грузом той же усталости.       Малфой сделал паузу, собираясь с духом, чувствуя, как его предложение сейчас прозвучит до идиотизма нелепо.       — Предлагаю свалить отсюда, — выдохнул он. — Куда угодно. Есть одно… место. Там нет идиотов с гитарами, нет этого вечного запаха грусти и пива. И уж точно нет Поттеров, Муди и прочих… — он махнул рукой, не находя подходящего слова. — Там тихо. И можно… ничего не делать. Просто сидеть.       Грейнджер развернулась в полоборота и в упор посмотрела на напарника. В ее взгляде не было ни прежней ярости, ни подозрительности — лишь усталое, выгоревшее любопытство.       — К тебе или ко мне?       Малфой почувствовал, как в груди что-то неуверенно и глупо ёкнуло. Он сделал ставку вслепую, и — о чудо — не промахнулся.       — Ко мне, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул от неожиданного облегчения. — Покажу тебе свою «берлогу». Закажем китайской еды, я, кажется, помню, как ты любишь эти свои пельмени с капустой…       — И ты, наконец, расскажешь мне, как перестал бояться собственной тени после войны и откуда взялся мотоцикл, — чуть слышно, но уже с легкой, едва уловимой нотой прежнего задора попросила Гермиона.       Малфой именно на это и рассчитывал. Уголок его рта дрогнул в едва заметной улыбке.       — Пельменями не отделаемся, — парировал он, поднимаясь и протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — История моей реабилитации стоит как минимум порцию жареной лапши с уткой. И целую банку острого соуса. Готовь уши, Грейнджер, будет скучно до слез.       Он не стал отпускать ее руку сразу, как только она поднялась, давая ей опору, в которой она, возможно, даже не признавалась самой себе. И ведя ее к выходу, он уже мысленно составлял меню и репетировал ту самую историю — ту, что он не рассказывал еще никому.       На улице было сыро и пронизывающе дул ветер, вырывавший из легких остатки былого тепла. Гермиона чертыхнулась — коротко, по-солдатски — и наложила на них сразу два слоя согревающих чар. Малфой давно заметил, что у нее непростые отношения с холодом. Как и у всех, кто пережил Непростительные на своей шкуре. Ее плечи инстинктивно сжимались при каждом ледяном порыве. Комментировать тут было нечего. Некоторые раны никогда не затягиваются до конца, они лишь прикрываются тонким слоем кожи, что ноет к непогоде.       Он завел мотоцикл — рык мотора грубо разорвал хрупкую ночную тишину, — и почувствовал, как она обняла его дрожащими руками и практически уткнулась лбом в его плечо, стараясь спрятаться от ветра и мира за его спиной. В этот вечер никому из них не хотелось оставаться наедине с собственными мыслями. И это отчасти было хорошо. Разговор, пьяная исповедь, гнойник, которому давно пора было лопнуть, наконец состоится. Разве не в этом сама суть напарничества? Малфой знал, как Лаванда Браун когда-то вытащила Гермиону из очередной ямы отчаяния, а как Поттер, черт бы его побрал, помог ему самому, просто сидя рядом в полном молчании. Теперь, видимо, настал их черед.       Он тронулся с места, вспарывая фарами плотную дождливую взвесь, и повел мотоцикл по мокрому асфальту, ведущему к его дому. Его напарница меж тем вцепилась в его куртку, как в спасательный круг. Ей было плохо. Не просто грустно — измотанно, выпотрошено, и от этого молчание ее было тяжелее любых криков. Но Малфой не осуждал. Такие, как они, не умели показывать слабость. Они научились ее хоронить глубоко внутри, под слоями сарказма, служебных протоколов и мантий.       К счастью, он отлично умел читать между строк. И Легиллименцией владела не только Бешеная Фурия. Хотя он бы никогда не позволил себе полезть к ней в душу без спросу — это было бы верхом подлости и предательства. Просто ее эмоциональное напряжение фонило, как трансформаторная будка, и это было невозможно игнорировать. От нее исходила тихая, но настойчивая вибрация боли, которую он чувствовал кожей, спиной, всем своим существом. И он повез ее туда, где эту боль, возможно, удастся хоть на время усмирить.       Его квартирка в кирпичном доме на четвертом этаже была, конечно, далека от пафоса Малфой-Мэнора, провансальских виноградников и тосканских кипарисовых долин, но она была его. Не как Наследника Рода, не как последней надежды Люциуса Малфоя, не как избалованного сынка строгих родителей, а просто как Драко. И то, что он был Главным Аврором Департамента, было лишь приятным бонусом к сложившейся ситуации.       Он втолкнул дверь плечом — замок всегда немного заедало — и впустил ее внутрь. Пространство было минималистичным, почти аскетичным, но в каждой детали читался его новый, выстраданный вкус. Никаких портретов предков, гобеленов с гербами и хрустальных люстр. Вместо этого — открытая кирпичная кладка на одной стене и глубокая, успокаивающая синева на остальных. Полки от пола до потолка были забиты книгами, которые он исправно собирал на аврорское жалованье: не древние фолианты по темной магии, а современные труды по тактике, криминалистике, психологии и даже несколько потрепанных маггловских детективов.       В углу, за стеклянной перегородкой, виднелась его лаборатория зельеварения — не темный подвал, а чистое, хорошо освещенное место с вытяжкой. Следы не самых удачных экспериментов в виде темных пятен на столе и слегка оплавленного края раковины лишь добавляли ей живости.       Но самым личным жестом, выдавшим его с головой, были два, казалось бы, несовместимых предмета.       Первое — огромная, во всю стену, карта звездного неба. Но не простая: это была сложная анимированная фреска, где созвездия медленно плыли в такт реальному времени, а при легком прикосновении палочки вспыхивали подписи на латыни и схемы планетарных орбит. Это была его тихая тоска по чему-то вечному, незыблемому и прекрасному, что он нашел в астрономии после того, как земное оказалось таким хрупким и испорченным.       Второе — скромная, заляпанная мукой и пятнами от масла, кулинарная книга. Она лежала на кухонном острове рядом с настоящей арабской джезвой, явно купленной на остатки «старых денег». Это был подарок на прошлое Рождество от Джинни-теперь-уже-Поттер. На закладке красовалась ее подпись: «Чтобы не сдох с голоду на одних бутербродах. С наилучшими, Поттер-Уизли». И самое удивительное — книга была явно зачитана до дыр, а на многих страницах остались пометки ровным аристократическим почерком Малфоя: «меньше перца», «добавить тимьян», «Джин. не ест кинзу».       Эти две вещи — возвышенная карта звездного неба и приземленная, испачканная кулинарная книга — идеально описывали его нынешнюю жизнь. Он больше не смотрел на небо с высокомерием хозяина мира. Он смотрел на него с тихим почтением ученого. И он научился печь Пастуший пирог, потому что даже аврорам нужно что-то есть после двенадцатичасовой смены.       — Проходи, — сказал он, снимая куртку и закидывая ее на крючок у двери. — Добро пожаловать в мое убежище. Правила простые: не трогать зелья без спроса, не смеяться над моей коллекцией маггловского блюза и сразу говорить, если ненавидишь острое.       Грейнджер, как завороженная, сразу прошла в гостиную и застыла у стеллажей с книгами, бессознательно проводя пальцами по корешкам. Ее мысли были далеко и близко одновременно: «Так вот куда он девает все премии. «Тактика преследования в урбанистической среде», «Невербальная магия в бою»… А это что? «Убийство в «Восточном экспрессе»?» Неожиданно, Малфой.» Она не обращала внимания на возню Малфоя на кухне, но каждый звук на самом деле доносился до нее, как целительная магия, возвращающая к реальности. Мягкий приглушенный свет лампы успокаивал воспаленные нервы.       На кухне Драко двигался на автопилоте. Его мысли метались: «Лазанья разморозится, кофе нужно покрепче, ей явно не до легких обжарок. Черт, а хлеб? Хлеб есть. Забыл про сыр. Нет, не забыл, он здесь. Все хорошо. Делай дело. Не ошибись. Просто накорми ее, и возможно она не развалится на части прямо у тебя на кухне». Пламя в камине весело заплясало, повинуясь искре Incendio, небрежно брошенной Малфоем через плечо. Загудела, нагреваясь, духовка, и совсем скоро вкусно запахло разогреваемой лазаньей — томатным соусом, базиликом и расплавленным сыром. Но это было не все.       По дому разлился сложный, согревающий душу аромат: густой аромат лазаньи смешался с горьковатым, бодрящим запахом свежесмолотого кофе. К ним добавился сладковатый дух подрумяненного на сковороде чесночного хлеба с петрушкой и теплый, уютный запах тыквенного супа-пюре, который Драко разогревал в маленькой кастрюльке — на случай, если ей не захочется чего-то тяжелого.       На столе, пока она изучала книги, появилось настоящее маленькое пиршество: Две порции лазаньи в керамических формах, с пузырящимся сыром и румяной корочкой. Два больших бокала с красным вином — не пафосным бордо, а уютным и ягодным итальянским кьянти. Тарелка с хрустящим чесночным хлебом. Небольшая пиала с тыквенным супом-пюре, с каплей сливок и тыквенными семечками сверху. Маленькая тарелка с нарезанной грушей и голубым сыром — странное, но идеальное сочетание. Две чашки дымящегося черного кофе — именно такого, крепкого и без компромисов, как пьют после долгой смены.       — Слишком шикарно для прелюдии, — прокомментировала Гермиона, возвращаясь на кухню и окидывая взглядом накрытый стол. В ее голосе прорвалась тень былой сухости, но в глазах читалась неподдельная благодарность. — Я думала, обойдемся твоим легендарным омлетом и крепким алкоголем.       Малфой, стоя у плиты в надетом наоборот фартуке с едким словом «Зельевары делают это до последней капли», лишь фыркнул, разливая суп.       — Омлет — для утренних раскаяний и разбора полетов. А для вечерних исповедей, Грейнджер, полагается хоть какая-то цивилизация. Садись, пока лазанья не остыла.       — Сказал бы мне кто… — Гермиона произнесла это скорее в пространство, чем ему, ее взгляд блуждал по тарелке, видя что-то далекое. — Что Джинни Поттер будет учить Драко Малфоя готовить на спор, и что он в этом еще и преуспеет… я бы сдала несчастного в Святой Мунго. Прямо в лапы к Лаванде. — В ее голосе прорвалась не улыбка, а нечто вроде хриплой, уставшей нежности.       Он накрыл весь этот стол. Для меня. Драко Малфой. Мир определенно сошел с ума, и, кажется, это к лучшему.       — Я, Грейнджер, не интересуюсь полутонами, знаешь ли, — отозвался он с привычной фамильной надменностью, но в ней уже слышалась не злоба, а лишь театральная манера речи, ставшая второй кожей. Он играл салфеткой, избегая ее взгляда. — Если уж браться за что-то, так до победного. Будь то зельеварение, дуэль или… кулинарное искусство. Джинни поставила ящик огненного виски на то, что я сбегу с кухни после первого же подгоревшего лука. Позорно было бы проиграть.       Он отпил глоток вина, смотря в бокал, как в хрустальный шар.       — Знаю. Хоть и не все, и не до конца, — тихо сказала Гермиона, наконец поднимая на него глаза.       — Ну, что ж… — Малфой глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула и уставился на карту звездного неба, словно ища в созвездиях нить для своего рассказа. — Начнем, пожалуй, с конца. С того, что Люциус умер. Не героически. Не драматично. Он просто… растворился. Как призрак, которому надоело являться. Вся его гордость, все его принципы оказались бессильны против какого-то жалкого легочного склероза. И на его похоронах я стоял и понимал, что не чувствую ничего, кроме… ледяного, всепоглощающего облегчения.       Боже. Он говорит об этом так… просто. Без ненависти. Без оправданий. Словно констатирует погоду, — промелькнуло у Гермионы. Она замерла, боясь спугнуть его откровенность.       Он замолчал, давая ей понять вес этих слов. Потом продолжил, его голос стал тише, приглушеннее.       — Мать… Мать вышла замуж за профессора Снейпа. Да, — он фыркнул коротким, сухим смешком, увидев, как ее брови поползли вверх. — Это был не сговор и не отчаяние. Они всегда… понимали друг друга. Лучше, чем кто-либо. И для меня профессор всегда был больше, чем крестным. Он был тем, кто смотрел мне в глаза после каждого моего позора и шипел: «Глупость — не преступление, Драко. Преступление — не извлекать из нее уроков». Он был отцом, которым Люциус… которым Люциус не стремился быть.       Драко встал, подошел к окну, спиной к ней. Его плечи были напряжены.       — А потом… потом была Астория. — Его голос сорвался, стал хриплым. Он сжал раму окна так, что костяшки пальцев побелели. — Проклятие Гринграссов. Древнее, мерзкое, неизлечимое. Никакие зелья, никакая магия… Я мог только сидеть и держать ее за руку, чувствуя, как жизнь уходит из нее капля за каплей. В последнюю ночь… — он замялся, глотнув воздух, — она открыла глаза, такие мудрые и искренние, и прошептала: «Ты всегда жаждал скорости, Драко. Покой тебя погубит.»       Он обернулся. На его лице застыла маска отстраненности, но глаза — серые и глубокие — выдавали всю непролитую боль. Уголок его рта дрогнул в попытке улыбнуться, получилось нечто горькое и неуклюжее.       — После этого я… сдался. Купил этот дурацкий мотоцикл. И кожаную куртку. Не чтобы эпатировать. А чтобы чувствовать ветер. Чтобы он выбивал из меня эту… эту мертвую тишину. Чтобы помнить ее слова. Я выбрал путь Сириуса Блэка, да. Но не назло семье. Вопреки. Вопреки всем этим сгнившим в земле идеалам, которые чуть не похоронили меня заживо.       Он махнул рукой в сторону звездной карты, и этот жест был полон какого-то странного, уставшего благоговения.       — Поэтому это. Потому что звезды… они ничего не решают. Они просто есть. Холодные, далекие и безупречно честные. На них можно смотреть, и они не ждут от тебя ни покаяния, ни одобрения. Только самого факта твоего существования. И да, — он наконец посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнул знакомый огонек, смесь вызова и самоиронии, — я подружился с Поттером. И с Лонгботтомом. И даже с Уизли, представь себе. Не потому, что мне нужно было искупить вину. А потому что однажды я посмотрел на них и увидел не кровь, не статус, а… таких же покалеченных, как сам. Гарри, который до сих пор вздрагивает от зеленого света. Невилл, который в двадцать пять лет боится темноты, потому что жил в нею с самого детства. Рон… который терпеть меня не мог, но принес мне виски в ту ночь. Мы не стали друзьями. Мы просто… перестали притворяться. Иногда этого достаточно.       Он говорит о боли так… буднично. Словно перечисляет ингредиенты для зелья. Но за каждым словом — пропасть, — думала Гермиона, и ее собственное горе вдруг показалось меньше, понятнее.       — Андромеда… тетя Меда нашла меня сама. Пришла с колдографиями моей матери в их детстве. Сказала, что достаточно одной черной овцы в семье, чтобы понять остальных. Теперь мы с ней по воскресеньям пьем чай и ругаем правительство. А Тонкс… — он хмыкнул, и это наконец было похоже на настоящий смех, — Я прикрыл ей спину в Лютном Переулке. Она пригласила меня на службу в Аврорат и притащила Ремуса. И да, теперь я варю для него зелья. Лучшие, кстати, во всем Министерстве. — Он сделал паузу и закончил с преувеличенным высокомерием, прикрывая чистые эмоции: — Потому что я, как ты знаешь, не интересуюсь полутонами.       Он откинулся на спинку стула, иссякший. История была высказана. Воздух в комнате звенел от откровенности.       Гермиона молча протянула ему через стол кусок чесночного хлеба. Простой, глупый, искренний жест. Он взял его, и их пальцы ненадолго встретились.       — Спасибо, — тихо сказала она. — За историю. И за то, что не соврал.       — Не за что, — он откусил хлеб и снова сделал вид, что это все пустяки. Но напряжение в его плечах наконец ушло. — Ешь свою лазанью, Грейнджер, а то остынет.