Глава 5. «Мне не нужно к врачу. Я не ем и не сплю. Я ниче не хочу. Никого не люблю.»

Глава 5.  Я сидел на полу уже часа два. Телефон лежал рядом — экраном вверх, как будто он мог сам что-то решить за меня. Фото. Сообщение. Фото. Сообщение. Я возвращался к ним снова и снова, будто если достаточно долго смотреть, внутри появится другой исход. Или хотя бы ответ, который я пропустил. Будто текст может измениться, если посмотреть под другим углом. Будто фотография — не фотография, а головоломка, которую я просто неправильно собрал. Я попытался включить привычный режим. Разобрать. Разложить. Найти структуру. Окей. Если убрать эмоции. Кто вообще мог это отправить? Я прокрутил варианты в голове не как догадки, а как список гипотез, которые нужно либо подтвердить, либо выкинуть. Кто в последнее время был подозрителен рядом со мной. Или зол на меня? Может это был Макс? Вряд-ли он стал бы заниматься подобным, из за обычной перепалки.  Давай начнем с простого. У кого есть мой номер. Кто мог достать эту фотографию? Кто вообще обратил бы внимание на меня — потому что я сам считал , что не достоин внимания.  Второй круг: кто из окружающих меня людей стал бы писать с пустого номера в два часа ночи. Люди из прошлого? Может это какая-то шутка? Третий круг: кто из оставшихся способен на это. Четвёртый круг: пусто. И снова попытка: Давай так, очевидно, кто-то хочет моей реакции. Кто-то хочет сказать мне: я здесь, я смотрю за тобой. Кто это? Не известно. Зачем это ему? Хм. Возможно чувство власти. Позволю ли я ему это ощутить? Постараюсь не допустить подобного.  Бегемот спрыгнул с дивана и ткнулся мне в руку боком. Тёплый, тяжёлый, живой. — Не сейчас. Он недовольно махнул хвостом и ушёл на кухню, громко, демонстративно, как умеют только те, кому по-настоящему всё равно на человеческие кризисы. Я проводил его взглядом и почему-то позавидовал этой способности — просто уйти, когда стало неинтересно. Я провёл ладонями по лицу. Кожа была тёплой и слегка влажной — как будто тело пыталось удержать меня в реальности простыми физическими средствами. Ладони шершавые, на подбородке щетина. Я давно не брился. Мелочь, но почему-то именно она показалась сейчас важной. Посмотрел на часы в углу экрана. Два часа ночи. Отлично. Завтра первая пара. Ещё лучше. Мысли ходили по кругу, цепляясь одна за другую, как заезженная запись. Может, я правда поехал. Может, это какой-то странный розыгрыш. Может, это ошибка. Может, я придумываю то, чего нет. Я открыл галерею. Фото на месте. Открыл переписку. Сообщение на месте. Закрыл. Снова открыл. Потом ещё раз. И ещё. Я поймал себя на том, что просто повторяю одни и те же действия, как будто от этого что-то изменится. Палец скользит по экрану — вверх, вниз, вверх, вниз. Те же жесты. Те же движения. Десять минут, может больше. Время стало липким и странным, перестало нормально ощущаться. Нормальные люди так не делают. Нормальные люди ночью не сидят на полу, проверяя реальность одного сообщения так, будто оно может исчезнуть, если моргнуть. Я встал. Ноги затекли — иголки побежали по коже от ступней до колен. Я постоял, переминаясь с ноги на ногу, и решил проверить профиль ещё раз. Пусто. Тогда должен быть хотя бы какой-то цифровой след. Почта, привязка, активность. Хоть что-то, что обычно остаётся даже у пустых профилей. Я открыл профиль ещё раз. Пусто. Не «минимально». Не «скрыто». А именно пусто, как если бы система показывала оболочку без содержимого. Будто кто-то создал аккаунт за три секунды, написал одно сообщение и исчез. Я поймал себя на том, что уже не ищу ответ — я проверяю саму возможность ответа. Открыл детали. Ничего. Скопировал имя. Вбил в поиск. Ничего. Я повторил это ещё раз, уже медленнее. Потом ещё. Пальцы сами набирали буквы, стирали, набирали снова. Интернет отвечал мне тем же отсутствием, как будто это имя никогда не существовало вне этого диалога. — Ладно, — сказал я тихо, почти без звука. Не потому что что-то понял. А потому что мозг начал требовать хоть какой-то точки остановки. Просто слово, чтобы разорвать петлю. Я прошёлся по комнате. Деревянный пол скрипнул под ногами — слишком громко для такой тишины. Проверил окна. Проверил замок. Зачем-то выглянул в подъезд. Тоже ничего. Тёмная лестничная клетка, запах чужого табака, лампочка мерцает. Никого. Вернулся обратно. Сел. И только через несколько циклов до меня дошло неприятное: я не продвигаюсь. Я не анализирую. Я зациклился. И вместе с этим пришло другое — тихое, почти стыдное понимание, которое я не хотел называть словами. Мне страшно. Не в виде паники. Не в виде резкого выброса, когда сердце ухает вниз и руки трясутся. А глубже — как постоянное напряжение, которое я пытаюсь задавить логикой, потому что иначе оно становится слишком явным. И самое неприятное — я уже не до конца доверял собственному восприятию. Каждый следующий вывод я как будто перепроверял не на правдивость, а на то, не сломался ли я в процессе проверки. В груди тянуло неприятно, глухо. Не страх в чистом виде — что-то более размытое. Как будто внутри появился сбой, который невозможно объяснить словами, только ощущать. Где-то между рёбрами, ближе к позвоночнику. Будто кто-то залез в голову и оставил там следы пальцев. Телефон завибрировал. Алиса: — Ты подготовил реферат по истории искусств? Я смотрел на экран, не отвечая. Палец застыл над клавиатурой. Что я ей скажу? « Знаешь, мне немного некогда. Меня преследует пустой профиль который пишет мне странные сообщения, и зачем то скидывает мне, мои же фотографии» Она подумает, что у меня крыша едет. Или, что хуже, не подумает — а начнёт успокаивать. Следом пришло уведомление от матери. Потом ещё одно. Я не открывал. Сейчас у меня не было ресурса ни для кого. Любое слово извне ощущалось слишком тяжёлым — как ещё один груз на уже согнутую спину. Я перевернул телефон экраном вниз. Стекло глухо стукнуло о пол.  Только один человек оставался где-то на границе мысли. Алина. Я смотрел на список контактов, и её имя было ближе всех к логике. Не потому что она всё объяснит. А потому что она не станет задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. И не станет делать вид, что ничего не случилось. Палец завис над кнопкой вызова. Я смотрел на неё слишком долго. Как будто от этого зависело, останется ли внутри хоть какая-то опора. Просить помощи я ненавидел. Ещё сильнее — признавать, что она нужна. Во рту пересохло. Ладонь стала скользкой — телефон чуть не выпал. Но сейчас внутри всё сжалось в одну простую необходимость: чтобы кто-то сказал, что это не конец и не безумие. Просто сбой. Просто ночь. Просто меня накрыло. Я нажал вызов. Она ответила почти сразу. Алина появилась в кадре растрёпанная настолько, будто её только что уронили с кровати. Волосы торчали в разные стороны — я видел, как несколько прядей прилипли к щеке, как остальные хаотично торчат во все стороны, создавая вокруг её головы пушистый ореол. На плече висела огромная футболка с каким-то котом — кот был непропорционально большим, с круглыми глазами и глупой улыбкой. На щеке остался след от подушки — красноватая полоса, которая пересекала скулу. Несколько секунд она просто смотрела в экран. Я видел, как её глаза фокусируются на моём лице, как она пытается понять, что происходит. Потом прищурилась. Веки сошлись почти до щёлок, и я заметил, как напряглись мышцы вокруг глаз. — Господи. Я молчал. — Ты выглядишь ужасно. — И тебе привет. — Нет, серьёзно. Ты похож на человека, которого неделю держали в подвале и кормили исключительно гречкой. Я провёл рукой по лицу — щетина колола подушечки пальцев, кожа была сухой и чужой. — Жестоко. — Я ещё мягко выразилась. Она зевнула, прикрыв рот ладонью. Я видел, как её глаза зажмурились на секунду, как она потянулась, и футболка с котом натянулась на плечах. — Время видел вообще? Я посмотрел на часы — циферблат горел в темноте комнаты. — Видел. — Тогда объясняйся. Я отвёл взгляд. — Не хочу. — Отлично. Тогда я сама придумаю. Она начала загибать пальцы — я видел, как сгибаются её указательный, средний, безымянный, как она считает варианты. — Первое: ты опять решил, что никому не нужен. — Нет. — Второе: Бегемот умер. Я резко поднял голову. Мышцы шеи напряглись, и я почувствовал, как хрустнул позвонок. — Не смей. — Значит, живой. — Конечно живой. — Хорошо. — Она облегчённо выдохнула, и я увидел, как её плечи опустились. — Потому что если бы ты разбудил меня в два часа ночи сообщением «нам надо поговорить», а потом выяснилось бы, что умер кот, я бы сама умерла. Несмотря на всё происходящее, уголок моего рта дёрнулся. Мышцы лица чуть расслабились, и я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не тепло, но что-то близкое к нему. Алина сразу ткнула пальцем в экран. Я увидел, как её указательный палец вытянулся в мою сторону. — Ага. — Что? — Улыбнулся. — Нет. — Дим, я тебя десять лет знаю. — Семь. — Неважно. Она снова зевнула — я видел, как её рот открылся, как она прикрыла его ладонью. А потом вдруг внимательно посмотрела на меня. Не на экран — сквозь него. Именно на меня. И улыбка медленно исчезла с её лица. Я видел, как мышцы расслабились, как глаза стали серьёзными, как пропала привычная искорка. — Так. Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Холодный узел под рёбрами стал чуть плотнее. — Что? — Всё-таки случилось что-то серьёзное. Я отвёл взгляд. Мольберт. Стул. Тёмное окно, в котором отражалась моя комната. Куда угодно, только не на неё. Пальцы сжались на телефоне сильнее, чем нужно, и я почувствовал, как пластик давит на костяшки. — Возможно. — Дим. Голос стал тише. Без шуток. Без привычного дурачества. Я слышал, как изменился тембр, как в нём появилась серьёзность. — Что произошло? Несколько секунд я молчал. Чувствовал, как телефон нагревается в руке, как сердце бьётся ровно, но с каждым ударом внутри пульсирует тревога. Потом открыл переписку. И переслал ей скриншот. Палец дрогнул на кнопке отправки — едва заметно, но я почувствовал это движение. Она перестала говорить. Совсем. Только смотрела в экран. Я видел, как двигаются её глаза — строчка, ещё строчка, фотография, снова текст. Как брови медленно сошлись к переносице, как на лбу образовалась глубокая складка. — Это что за хрень? — Не знаю. — Откуда фото? — Сегодняшнее. — Подожди. — Она даже выпрямилась, и я увидел, как напряглись мышцы на её спине, когда она села ровнее. — Настоящее сегодняшнее? — А бывают ненастоящие? — Не умничай. Иначе я тебя отшлепаю Она приблизилась к экрану. Её лицо крупным планом — и глаза, которые внимательно изучают изображение, губы, сжатые в тонкую линию, кожу, на которой ещё заметен след от подушки. — Серьёзно. Сегодня сделано? — Да. — В универе? — Да. — И ты не знаешь, кто это? — Если бы знал, наверное, не звонил бы тебе в два часа ночи. — Логично. Хотя… кто тебя знает… Пауза. Очень короткая. Её дыхание через динамик звучало чуть чаще обычного. А потом неожиданно: — Блин. — Что? — Я теперь тоже боюсь. — Спасибо большое. — Всегда пожалуйста. Она провела ладонью по лицу — её пальцы скользнули по лбу, по щекам, по подбородку, будто она пыталась стереть усталость. — Нет, серьёзно. Это крипово. Но знаешь что? — Что? — Ты точно не сходишь с ума. Я поднял голову. Мышцы шеи напряглись, когда я посмотрел в камеру. — Уверена? — Конечно. — Почему? — Потому что если бы ты сходил с ума, галлюцинации были бы интереснее. Я всё-таки фыркнул. Не сдержался. Звук вырвался из груди короткий, сухой — просто воздух прошёл через нос быстрее обычного. Она тут же довольно улыбнулась. — О, вот этот звук мне нравится. — Ты ужасный человек. — Неправда. — Она задумалась на секунду. — Хотя ладно. Немного правда. Потом снова посмотрела на фото. Улыбка исчезла — я видел, как она медленно сползла с её лица, как губы стали серьёзными. — Дим. — М? — Это не странно. Я нахмурился. Брови сошлись к переносице. — А что тогда? Она несколько секунд смотрела на экран. Очень внимательно. Слишком внимательно для сонной Алины. Я чувствовал её взгляд через экран — тяжёлый, изучающий. — Это опасно. Я выдохнул через нос. Почти смеялся, нервно, но в последний момент остановился. Не потому что не хотел — потому что не смог.  — Очень успокаивает.  — Я стараюсь. Она чуть улыбнулась — уголком рта, устало. И я поймал себя на том, что тоже улыбаюсь, но мышцы лица будто не до конца помнят как. Пауза. Она чуть откинулась назад в своей комнате, и на секунду я увидел за её спиной темноту, постель, реальность, в которой всё ещё можно было спать. Где нет пустых профилей и фотографий. Просто ночь.  — Хочешь завтра увидимся, — сказала она.  Я моргнул.  —После пар? И почувствовал , как тело автоматически напряглось на слове «завтра», будто это слишком далеко и слишком неопределённо. Слишком много времени, чтобы снова провалиться в этот круговорот.  — Я не просил…  — Я знаю. — Она перебила спокойно. — Просто встретимся, не знаю, чаю попьем с чабрецом. Я купила тут такую вкусную пастилу, это просто невозможно! ты должен попробовать! — при разговоре о пастиле, кажется у нее даже голос изменился. Я медленно выдохнул, Алина всегда могла меня успокоить, не знаю как ей это удавалось, но я чувствовал невероятное спокойствие в груди, когда она болтала о разной чепухе. Плечи снова чуть опустились. — Ладно.  Я кивнул, сам не заметив когда. Уголок рта дёрнулся сам по себе. Я провёл пальцем по краю телефона. Холодный пластик немного вернул ощущение реальности в руку. И в этом слове было что-то тёплое, почти удерживающее. Как рука на плече, которой нет, но чувствуешь. — Хорошо, тогда договорились — Она посмотрела на меня ещё секунду дольше. — Димка — М?  Я почувствовал, как усталость вдруг стала заметнее — не как исчезновение сил, а как их честное признание. Будто тело наконец разрешило себе почувствовать, который час.  — Не оставайся с этим один.  Я отвёл взгляд в сторону. В комнату. В темноту, где ничего не отвечало. Пальцы снова сжались на телефоне — рефлекторно.  — Постараюсь.  — Уже лучше.  Она улыбнулась — и на этот раз я это почувствовал не глазами, а как небольшое смещение внутри груди. Тёплое. Живое.  — Всё. Иди спать.  — Не хочу.  — А я не спрашивала. Спокойной ночи, Димончик - пончик.  Выдохнув, я на секунду прикрыл глаза. Под веками всё ещё стоял свет экрана. И почти ровным, шипящим тоном, выдохнул: — Спокойной ночи  И только после этого понял, что держу телефон чуть дальше от лица, чем раньше. Будто разговор отодвинул что-то — не страх, нет. Но дал место. Звонок оборвался. Я смотрел на потухший экран. Потом отложил телефон. И долго сидел в тишине — уже не той, давящей, а просто — тишине. *** Спал я часа два. Может, три. Не больше. Когда зазвонил будильник, показалось, что я закрыл глаза всего минуту назад. Звук врезался в голову, как гвоздь — резко, с металлическим привкусом где-то под черепом. Я вслепую нашарил телефон на тумбочке, пальцы сами нажали «отключить», и снова стало тихо. Но тишина была уже не та. Первой мыслью был не университет. Не кофе. Не сегодняшние пары. Фото. Я резко сел на кровати — сердце ухнуло где-то вниз и с трудом вернулось на место. Потянулся к телефону. Пальцы дрожали — мелко, противно, так, что я не сразу попал по экрану. Сообщение было на месте. Фото тоже. Секунду смотрел на экран. Ничего не изменилось. Ни строчки. Ни единого пикселя. Потом отбросил телефон обратно на одеяло — он глухо стукнулся о кровать и чуть не упал на пол. Значит, не приснилось. Отлично. Бегемот недовольно мяукнул с подоконника. Я даже не повернул голову. Просто провёл ладонями по лицу — щетина колола пальцы, кожа была липкой и чужой. Голова гудела. Не больно, а тяжело — как будто внутри жил большой, вялый улей, и пчёлы ворочались, но не летали. За окном было серое утро. Такое же уставшее, как я сам. Свет пробивался сквозь шторы мутный, неохотный, будто ему тоже не хотелось начинать этот день. Несколько минут я просто сидел на кровати. Босиком. Спина затекла — спал в неудобной позе, скрючившись, как будто кого-то защищал. Или прятался. Пытался думать логически. Кто мог это сделать? Зачем? Для чего? Я перебирал варианты, как чётки — один за другим, круг за кругом. Если это кто-то из университета — почему именно я? Если это шутка — слишком странная. Слишком точная. Слишком личная. Если сталкер... И мысль вдруг оборвалась… Нет. Слишком рано делать выводы. Нужны факты. Только факты. Без паники. Без домыслов. Без этого липкого страха, который сидел где-то под рёбрами и не хотел уходить. Я поднялся. Ноги ступили на холодный пол — это помогло. Холод всегда помогал. Я нашарил ноутбук на столе, открыл крышку — экран засветился голубоватым, резким в сером утреннем воздухе. Проверил переписку. Проверил почту. Проверил аккаунты. Историю входов. Уведомления. Пальцы сами бегали по клавишам, открывали вкладки, закрывали, открывали снова. Я мониторил всё, что мог — на предмет странной активности, чужих входов, подозрительных сообщений. Ничего. Везде было чисто. Слишком чисто. Потом зачем-то снова просмотрел паблик, где выкладывали мой рисунок. Пролистал комментарии, посмотрел на автора поста, проверил, не появлялось ли что-то новое. Пытался найти хоть что-то. Любую зацепку. Ничего. Телефон мигнул. Сообщение от Алисы. «Доброе утро» Следом ещё одно. «Всё в порядке?» Я прочитал. Закрыл. Ответить не было сил. Пальцы зависли над клавиатурой, но слова не пришли. Что я скажу? Я абсолютно не знал что ответить. В порядке я не был, но и откровенничать с ней не собирался. Поэтому решил не отвечать на сообщение.  На сообщения от матери, я так и не ответил. Его я даже не открывал. Сегодня у меня снова не было ресурса быть чьим-то сыном. На кухне стояла тишина. Я машинально насыпал кофе в чашку, залил кипятком. Размешал. Потом сделал глоток и поморщился — отвратительно. Горький. Холодный. Я забыл, когда его заварил. Но всё равно выпил. Привычка. Тело требовало кофеина, даже если мозг не понимал зачем. Перед выходом я задержался возле двери. Рука на замке. Ключи в кармане. Рюкзак за спиной. В голове вдруг мелькнула мысль: «А если сегодня снова что-нибудь случится?» Я усмехнулся сам себе. Усмешка вышла жёсткой, короткой, почти злой. Паранойя уже начинала раздражать. Не пугать — раздражать. Как назойливая муха, которая кружит над ухом, и ты не можешь её прихлопнуть, потому что она — внутри твоей головы. Я натянул толстовку. Капюшон. Сунул руки в карманы. Взял рюкзак. Вышел. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком. Бегемот даже не мяукнул на прощание. Тишина осталась внутри квартиры. А я пошёл в серое утро, чувствуя, как в груди всё ещё живёт тот холодный узел, который я не мог развязать. Но хотя бы мог идти дальше с ним. Пока мог. *** Главный корпус встретил привычным шумом. Толпа студентов текла по коридорам — плотная, живая, неостановимая. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Кто-то спорил о зачёте, размахивая зачёткой, как флагом. Обычная университетская жизнь. Такая же, как вчера. Как позавчера. Как всегда. Только сегодня она казалась какой-то неправильной. Словно я смотрел на всё через мутное стекло. Звуки доходили приглушёнными, лица расплывались — не потому что я плохо видел, а потому что мозг отказывался принимать их как реальные. Будто я был внутри, но не здесь. Каждый раз, когда кто-то доставал телефон, взгляд невольно цеплялся за экран. Я не хотел этого делать. Но глаза всё равно туда смотрели. Каждый раз, когда кто-то смотрел в мою сторону, внутри что-то напрягалось — глухо, без звука, просто мышцы становились жёстче. Паранойя. Я это понимал. Словами. Логикой. Сознанием. Но легче не становилось. Перед физрой народ постепенно собирался возле спортзала. Кто-то уже переоделся — вон торчат лямки от футболок, вон шнурки развязаны. Кто-то болтал у окна, оперевшись спиной о подоконник. Я встал чуть в стороне. Как обычно. Прислонился плечом к стене — штукатурка шершавая, холодная, напоминает, что я всё ещё в теле. И наблюдал. Вот две девчонки смеются над чем-то в телефоне — головы склонились к экрану, волосы упали на лица. Вот парень снимает видео для сторис — рука вытянута вверх, он вертится на месте, потом смеётся и говорит «снято». Вот кто-то фотографирует группу. Фотографирует. Я невольно замер. В груди всё сжалось — резко, будто кто-то схватил за рёбра. Секунду смотрел на телефон в чужих руках. Потом понял, что камера вообще направлена в другую сторону. В стену. На шкафчики. На что угодно, но не на меня. Выдохнул. Да что со мной творится? Ночь без сна давала о себе знать — тяжестью в затылке, мутной пеленой перед глазами, странным ощущением, что я двигаюсь чуть медленнее всех остальных. В какой-то момент началась небольшая перепалка между ребятами с другого курса. Ничего серьёзного. Кто-то толкнул кого-то плечом — глухой удар, смешок. Кто-то огрызнулся, шутливо, без злости. Потом засмеялись. Разошлись. Но я всё равно продолжал наблюдать. Следил за их лицами, за движениями, за тем, куда они смотрят. Будто искал угрозу. Будто мозг отказывался выключать режим тревоги, даже когда тревоге не было причин. Физра тянулась бесконечно. Тренер что-то говорил — голос монотонный, как гул трансформатора. Кто-то бегал по кругу — кроссовки стучали по паркету, ритмично, надоедливо. Кто-то играл в мяч — глухие удары, вскрики, свисток. Я выполнял упражнения автоматически. Приседал. Отжимался. Бежал. Не запоминая ничего вокруг. Только думал. Кто? Зачем? Почему сейчас? Почему именно фото? Почему не написать сразу? Почему... Почему... Почему... К концу пары голова раскалывалась. Боль пульсировала в висках — в такт сердцу, слишком громко для такого тихого органа. Людей вокруг стало слишком много. Шума — слишком много. Мыслей — слишком много. Они давили изнутри, как вода в переполненной ёмкости. Как только объявили перерыв, я первым вышел из корпуса. Толкнул дверь — холодный воздух ударил в лицо, обжёг ноздри. Нужен был воздух. Тишина. Хотя бы пять минут без людей. Без взглядов. Без телефонов в чужих руках. Но у главного корпуса толпилась куча студентов. Я достал сигареты — пальцы нащупали пачку в кармане, вытащили одну, зажали в губах. Руки чуть дрожали, когда я прикуривал. Направился к лавкам возле входа. Шум голосов отражался от высоких зданий. Кто-то смеялся, кто-то ругался из-за зачёта, кто-то бежал по лестнице, едва не сбивая других с ног. Обычный университетский гул. А сегодня каждый звук бил по нервам, как молоток по натянутой струне. Я шёл через этот поток людей как сквозь воду. Почти не слышал разговоров. Почти не смотрел по сторонам. Только отмечал. Девушка с красным рюкзаком. Парень в чёрной куртке. Высокий блондин у мусорного ведра. Каждое лицо я механически сканировал, запоминал, откладывал в памяти. Кто-то достал телефон. Кто-то посмотрел в мою сторону. Кто-то засмеялся. Я тут же обернулся. Не надо мной. Обычный разговор. Просто парень пошутил, и его друг засмеялся. Всё. Никто не смотрел на меня. Никто не фотографировал. Никто не писал в пустые профили. Паранойя начинала раздражать. Я понимал это. Но ничего не мог с собой сделать. Дождя уже не было, но воздух оставался сырым и холодным. Он забирался под куртку, цеплялся за кожу, заставлял ёжиться. Сбоку корпуса, место для курилки, стояли курящие студенты — небольшая кучка, громкие голоса, дым над головами. Я отошёл подальше. Туда, где никого нет. Сел на лавку возле клумбы. Здесь было пусто. Почти. Никотин неприятно обжёг горло — резко, больно, как напоминание о том, что лёгкие вообще-то не для этого. Но стало чуть легче. Хотя бы появилась иллюзия контроля. Я мог решать — курить или нет. Здесь и сейчас. Это моё тело, мои руки, моя сигарета. Не их. Телефон лежал в кармане. Каждые несколько минут хотелось проверить сообщения. Вдруг снова напишет. Вдруг снова пришлёт фото. Вдруг... — О, привет! Я мысленно выругался. Только не сейчас. Поднимать голову даже не хотелось. Я узнал этот голос из тысячи — нахальный, лёгкий, с ноткой постоянной полуулыбки. Эл плюхнулся рядом на лавку так, будто мы были друзьями лет десять. Лавка жалобно скрипнула от резкого движения. В руках у него был стаканчик кофе — дымящийся, явно только что купленный. — Мимо шел, увидел, решил поздороваться  — Зачем? — Сам не знаю. Я повернул голову. Он сидел слишком близко. Я не привык, чтобы кто-то сидел так близко. Эл отпил кофе, внимательно изучая мое измученное лицо. Помолчал секунду. Потом вдруг нахмурился — брови сошлись к переносице, лицо стало серьёзнее. — Ты вообще спал? — Да. — Врёшь. — С чего ты взял? — Потому что выглядишь как человек, которого ночью пытались воскресить. Но на пары всё равно пришел твой труп. Я невольно хмыкнул. Совсем немного. Просто воздух вышел через нос быстрее обычного. Но Эл сразу это заметил — его глаза чуть сузились, в уголках губ появилась довольная улыбка. — Ага. Значит, чувство юмора ещё живо. — К сожалению. — Ну вот. Уже неплохо. Повисла пауза. Я смотрел на мокрый асфальт — на мелкие лужи, в которых отражалось серое небо. Эл смотрел на меня. Слишком внимательно. Я чувствовал этот взгляд кожей — он сверлил щеку, висок, угол глаза. — Что? — Да ничего. — Тогда перестань смотреть. — Не могу. — Почему? — Любопытство  — Ко мне? — Угу. — Странное хобби. — Согласен. Эл снова отпил кофе. Я затянулся сигаретой. Несколько секунд мы просто молчали. Странно, но это молчание не раздражало. — Я думал, после истории с холстами мы хотя бы здороваться начнём. — Мы здороваемся. — Это не считается. — Почему? — Потому что твоё «привет» звучит как «отстань». Я посмотрел на него. В упор. — Может, потому что я хочу, чтобы от меня отстали? — Не похоже. — Да? — Угу. — И почему же? Эл пожал плечами. Легко. Беззаботно. — Люди, которые хотят, чтобы от них отстали, обычно не называют котов Бегемотами. Я моргнул. — Что? — Это слишком творческий выбор. — Господи. — Я серьёзно. — Это худший анализ личности, который я слышал. — Но ты его запомнишь. — К сожалению. Эл широко улыбнулся. Как идиот. И почему-то это не бесило. Наверное, потому что в его улыбке не было издевки. Только искренность. Редкая штука. Особенно среди студентов. Телефон в кармане снова завибрировал. Я вздрогнул сильнее, чем хотел. Тело отреагировало быстрее головы — плечи напряглись, пальцы рефлекторно сжались в кулак. Эл это заметил. Конечно заметил. Он сидел слишком близко и смотрел слишком внимательно. — Всё нормально? Вопрос прозвучал легко. Без давления. Но я всё равно напрягся. Потому что правду сказать не мог. А врать — не хотел. — Да. — Точно? — Точно. Эл пару секунд смотрел на меня. Взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах — там, где обычно прячется то, что не скажешь вслух. Потом он поднял руки — жест сдачи, «я ухожу». — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Именно поэтому я удивился. Большинство людей на этом месте продолжили бы расспрашивать. Лезть в душу. Добиваться ответа. Эл нет. Он просто встал. — У меня пара через пять минут. — Поздравляю. — Спасибо. Он сделал пару шагов. Потом обернулся. На лице — всё та же полуулыбка, но в глазах что-то другое. Более серьёзное. — Слушай. — Что? — Я тебе заявку в друзья кинул пару дней назад. Я нахмурился. — Чего? — ВКонтакте. — Зачем? — Ну, а вдруг мы друзья. — Мы не друзья. — Пока нет. Эл подмигнул. Один глаз прищурился, в уголках губ — знакомая нахальная складка. — Но я работаю над этим. Я закатил глаза. — Псих. — Мне это уже говорили. — Не сомневаюсь. Эл рассмеялся и пошёл к корпусу. Через несколько секунд растворился в толпе — чёрная куртка, быстрые шаги, рука с кофе, поднятая в прощальном жесте. Я остался на лавке один. Докурил сигарету — последняя затяжка горькая, горячая, почти до фильтра. Затушил о край урны. Достал телефон. Открыл уведомления. Среди сообщений от Алисы и матери действительно висела заявка в друзья. От Эла. Аватарка — его через вы чайно счастливое лицо, что было вполне ожидаемо, имя — просто «Эл», без фамилии. Я несколько секунд смотрел на экран. Палец завис над кнопкой. Почему-то внутри шевельнулось что-то тёплое. Неуместное. Нелогичное. Он напоминал собаку, которая приносит палку и кладёт тебе на колени, даже если ты не просил. И главное — от этой палки почему-то не хотелось отмахиваться. Я фыркнул. И сам не понял, почему нажал «принять». *** К концу дня я чувствовал себя так, будто меня переехал грузовик. Всё тело ныло — не мышцы, а что-то глубже, какая-то внутренняя усталость, которая не лечится сном. Голова гудела, глаза жгло — каждый раз, когда я моргал, под веками вспыхивали цветные пятна. Каждый звук казался слишком громким — чужие голоса резали слух, шаги отдавались в висках глухим эхом. После разговора с Элом легче не стало. Наоборот. Теперь к списку проблем добавился ещё один человек, который почему-то решил обратить на меня внимание. Замечательно. Последняя пара закончилась ближе к вечеру. Преподаватель что-то говорил про дедлайны, я не слушал — смотрел в окно, на серое небо, и думал о том, сколько ещё часов нужно прожить, чтобы лечь в кровать. Студенты начали медленно расходиться. Кто-то уже бежал к остановкам — куртки нараспашку, рюкзаки на одном плече, дыхание сбитое, щёки красные от быстрого бега. Кто-то собирался компаниями возле корпуса — громкие голоса, смех, планы на вечер. Я закинул рюкзак на плечо — лямка привычно впилась в ключицу, оставляя глубокий след даже через толстовку — и направился к лестнице. Хотелось только одного. Домой. Тишины. И часов двенадцать сна. — Дим. Я остановился. Ноги замерли сами собой — шаг прервался на полуслове, тело подчинилось голосу раньше, чем мозг успел решить, оборачиваться или нет. Голос был тихим. Знакомым. Я узнал его раньше, чем повернул голову. Обернувшись, увидел Леру. Она стояла чуть поодаль, придерживая ремешок сумки — пальцы теребили пряжку, нервно, автоматически, снова и снова проводя по металлической поверхности. Как всегда немного неловкая. Будто сама не до конца понимала, зачем подошла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я ждал. Она собиралась с мыслями. — Что? Она замялась. Губы приоткрылись, закрылись, потом снова открылись. Ни звука. Я видел, как она ищет слова. — Ничего. — Очень содержательно. Лера закатила глаза — знакомый жест, я видел его уже много раз.  — Я серьёзно. — Тогда зачем звала? Она вздохнула. Плечи поднялись и опустились — тяжело, будто на них был груз, который она несла весь день. Потом пожала плечами. — Просто хотела спросить. — Что? — Ты сегодня какой-то странный. Я усмехнулся. Сухо. Горько. На автомате. Уголки губ дёрнулись вверх, но глаза остались холодными. — Только сегодня? На секунду она тоже улыбнулась. Очень слабо — одними уголками губ. — Нет. В принципе ты всегда такой. — Спасибо. — Но сегодня сильнее обычного. Повисла пауза. Я отвёл взгляд в сторону — в конец коридора, где кто-то входил в аудиторию, хлопнув дверью. Сил на разговоры почти не осталось. Слова давались тяжело, как камни, которые нужно перетаскивать с места на место. Каждое слово — ещё один камень. Ещё одна секунда, когда я не иду домой. Лера это заметила. Как ни странно. Не стала продолжать. Не начала копаться. Не полезла с советами. Просто стояла рядом. Я чувствовал её присутствие — не нарушая моего пространства, но достаточно близко, чтобы не игнорировать. — Тяжёлый день? — спросила она наконец. Тише, чем говорила до этого. Я пожал плечами. Движение вышло вялым, почти безжизненным — плечи поднялись на пару сантиметров и сразу упали. В груди было пусто и тяжело одновременно. — Бывало лучше. — Понятно. Снова тишина. Но какая-то спокойная. Без необходимости срочно что-то говорить. Без неловкости, которая обычно возникает, когда два человека стоят рядом и молчат. Я слышал её дыхание — ровное, спокойное. И своё — поверхностное, частое, как будто я только что бежал. Из открытого окна аудитории доносились голоса — преподаватель что-то объяснял, кто-то задавал вопрос. Голоса были далёкими, почти неразборчивыми. Где-то внизу хлопнула дверь — гулко, на весь корпус, я вздрогнул, и плечи напряглись на секунду. По коридору пробежала компания студентов — кроссовки стучали по плитке, голоса на секунду заполнили пространство и так же быстро ушли. — Слушай. Лера вдруг полезла в сумку. Покопалась несколько секунд — шуршание ткани, звон ключей, какая-то мелочёвка. Потом протянула шоколадный батончик. Жёлтая обёртка, знакомая, как из автомата на первом этаже. Я нахмурился. Брови сошлись к переносице, во лбу образовалась складка. — Это что? — Шоколадка. — Я вижу. — Тогда бери. — Зачем? Она смутилась. Щёки чуть порозовели — едва заметно, но в тусклом свете коридора я всё равно увидел, как изменился цвет её кожи. Она опустила взгляд на секунду, потом снова подняла. — Не знаю. Я хмыкнул. — Аргумент. — Просто бери. — Это взятка? — Да. — За что? — За то, чтобы ты хотя бы раз выглядел менее несчастным. Несколько секунд я смотрел на неё. Потом на шоколадку. Потом снова на неё. Батончик был простой — в жёлтой обёртке, такой же, какие продают в автомате на первом этаже. И почему-то именно эта простота, эта обычность сбила меня с мысли. Я не хотел брать. Но сил отказываться тоже не было. И неожиданно для себя я забрал батончик. Пальцы сомкнулись на обёртке — она хрустнула, и я почувствовал, как пластик сминается под подушечками. Лера улыбнулась. Совсем немного. Будто выиграла какой-то спор сама с собой. Губы чуть приподнялись, в глазах появился лёгкий блеск. — Ну вот. — Что «ну вот»? — Уже прогресс. — Какой? — Ты взял шоколадку. — Поздравляю. Она тихо засмеялась. Первый раз при мне. Звук был лёгким, почти неслышным — но я почему-то отметил его. Запоминал, хотя не хотел запоминать. Тёплый, негромкий смех, который не резал слух, а просто был. Потом сразу мысленно отмахнулся от этой мысли. Не нужно. — Ладно. — Я кивнул в сторону выхода. — Мне пора. — Угу. Я сделал пару шагов. Кроссовки глухо стукнули по плитке. Услышал за спиной: — Дим. Обернулся. В груди что-то сжалось — не больно, а скорее удивлённо. — Что? Она замялась. На секунду. Губы приоткрылись, она явно хотела сказать что-то ещё, но передумала. Потом сказала тихо, почти шёпотом: — Надеюсь, завтра день будет лучше. Я хотел отшутиться. Хотел ответить чем-нибудь колким — «чудес не бывает», «не надейся», что-то в этом духе. Но почему-то не стал. В груди шевельнулось что-то тёплое, неуместное. Мышцы лица чуть расслабились. Просто кивнул. — Посмотрим. И пошёл дальше. Уже спускаясь по лестнице, я рассматривал шоколадку в руке. Жёлтая обёртка, заломленная с одного края. Лера так и не сказала, зачем она её купила. Может, для себя. Может, просто носила с собой. Сомневаюсь что она купила её специально для меня.  Потом усмехнулся. Одними уголками губ. Коротко. Она казалась мне странной, в последнее время, очень странной. До этого мы лишь изредка общались по учебе. Но сейчас. Подходит, суёт шоколадку, говорит какие-то правильные слова, а потом исчезает. Ничего не требует. Ничего не просит. Просто — «надеюсь, завтра будет лучше». Я сунул батончик в карман. Обёртка шуршала о ткань. Вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо — обжёг щёки, заставил глаза слезиться. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются сыростью и запахом мокрого асфальта. В груди всё ещё жил тот холодный узел, но он был меньше, чем утром. Или мне просто казалось. И пошёл на автобусную остановку. В тишину. В темноту. Домой. В четыре стены, где никто не задаёт вопросов. Шаг за шагом. Рука в кармане сжимала шоколадку — тёплую от тепла моих пальцев.