Глава 6. «Сердце кричало, ты подошла и его обняла Спасала меня…»

*** Я вышел из автобуса и сразу пожалел об этом. Голова гудела после бессонной ночи — тяжело, глухо, как будто внутри поселился большой улей, и пчёлы ворочались, не давая покоя. Глаза резало от света — даже серое, унылое небо казалось слишком ярким, я щурился. Люди вокруг двигались слишком быстро, слишком шумно, слишком близко — я чувствовал их присутствие кожей, каждый звук отдавался в висках короткой болью. Я поправил рюкзак на плече — лямка больно впилась в ключицу — и направился к дому. Шаги давались тяжело, как будто я шёл по песку. Ноги ныли, спина затекла, каждое движение требовало усилий. До подъезда оставалось метров двадцать, когда я заметил знакомую фигуру. Алина сидела на лавочке возле клумбы. В белом платье с мелкими рюшами, будто собралась не к моему подъезду, а на летний пикник из рекламы йогуртов.  Волосы были аккуратно уложены, на шее поблёскивала тонкая нитка жемчуга. На её фоне я выглядел человеком, которого жизнь несколько раз переехала автобусом и решила проверить, жив ли он ещё. Я чувствовал это кожей — её аккуратность, её ухоженность, её лёгкость. И свою тяжесть. Она заметила меня не сразу. Сначала смотрела куда-то на дорогу, потом повернула голову и замерла. Медленно опустила стакан с чаем. Я видел, как её пальцы ослабили хват, как она поставила стакан на лавку. — Господи… — шокировано сказала она. Я тяжело выдохнул, будто сбрасывая невидимый груз. — И тебе привет. — Нет, серьёзно. Она поднялась, и я заметил, как платье мягко колыхнулось от движения. Шаг, ещё шаг — она оказалась ближе, и в её взгляде уже не было игры. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо. — Пожалуйста. Алина всмотрелась в моё лицо — пристально, безжалостно, как врач на последнем приёме. Её взгляд скользил по моим глазам, задерживался на щеках, опускался к губам и снова возвращался к глазам, словно выискивая что-то важное. — Ты вообще спал? — Немного. — Врёшь. — Почему? — Потому что у тебя лицо человека, который питался только сигаретами и сожалениями. Я не сдержал смешка — сухой, короткий звук вырвался из груди, непрошенным гостем.  — Это очень конкретно. — Я наблюдательная. Она улыбнулась — легко, уголками губ и подхватив пакет сунула его мне в руки. — Держи. — Что это? — я удивленно уставился на содержание пакета. — Пастила. Специально для тебя. Для человека с дефицитом счастья. — Счастье продаётся в пастиле? — Если яблочная — то, конечно, да. Что за глупые вопросы? Я медленно покачал головой — движение вышло тягучим, усталым, плечи чуть опустились, будто признавая поражение. — Ты невозможна. — Зато я очень красивая. Она совершенно серьёзно поправила волосы: её пальцы скользнули по прядям, уложили их за ухо, оголяя шею, и отпила чай.   Я закатил глаза, усмехнувшись. — Самовлюблённость тебе не идёт. — Мне всё идёт. На несколько секунд повисла тишина. Мои пальцы машинально нащупали край пакета, оторвали его, и я услышал лёгкий хруст раскрывшейся упаковки. — О. С клубникой. — Конечно. — Ты специально взяла ту, которую я люблю? — Так совпало! Я фыркнул, а она довольно улыбнулась — так, будто только что одержала маленькую победу в необъявленной войне. И именно в этот момент я вдруг почувствовал, как напряжение внутри меня чуть ослабло. Совсем немного. Будто кто-то аккуратно ослабил тугой узел на один оборот.  Рядом с Алиной это происходило всегда. Она приходила с чаем. С пастилой. С какой-нибудь безделушкой из кондитерской. С жалобами на учёбу. С разговорами о марципане, который она любила больше половины человечества. И каким-то необъяснимым образом вместе с этим приносила ощущение, что мир всё ещё держится, что он не развалился окончательно. Мы направились к подъезду. В такт шагам пакет в руке мерно покачивался, бумага тихо шуршала — единственный звук, нарушающий вечернюю тишину. — Ну? — Что? — Насколько всё плохо? Я мысленно прикинул шкалу, на которой сегодняшний день стоял где-то между обвалом и просто провалом. — Семь из десяти. — То есть девять. Она всегда видела насквозь. Я мог врать кому угодно, но перед ней маска съезжала сама собой. — Возможно. — Понятно. — И всё? — А что ещё? Плечи её чуть приподнялись и опустились — простое, машинальное движение, но я заметил, как платье на мгновение изменило своё положение, мягко обтекая фигуру. — Сейчас поднимемся, сделаем чай. — У тебя уже чай. — Это дорожный чай. — Дорожный? — Конечно. Она глянула на меня тем взглядом, каким взрослые объясняют очевидные вещи тем, кто почему-то не понимает с первого раза. В глубине её глаз мелькнула знакомая искорка — та самая, от которой у меня внутри всякий раз что-то сдвигалось. Не тепло ещё, но его предчувствие. — Есть дорожный чай. Есть домашний чай. Есть чай для грусти. Есть чай для учёбы. Есть чай для десерта. — Интересно ты с ума сходишь — Не правда! — На её лице расцвела довольная улыбка, и я видел, как приподнялись уголки губ. — Просто выйду замуж за кондитерскую когда-нибудь. — За марципан. — Да. — Бедный марципан. — Он будет счастлив. И в этот момент я улыбнулся по-настоящему. Не той дежурной улыбкой, что прикрывает усталость, не кривой усмешкой, маскирующей боль, а простой, человеческой. Подъезд встретил запахом сырости и старой краски. Тёмный, прохладный, с мокрыми пятнами на полу. Алина придержала дверь — ладонь упёрлась в металл, и я услышал, как дверная пружина скрипнула. — После вас, ваше депрессивное величество. Я фыркнул. — Благодарю. — Не благодари. Мне просто интересно посмотреть, в каком состоянии квартира. — Всё нормально. — Значит, ужасно. Я закатил глаза. Мы начали подниматься по лестнице. Ступенька за ступенькой. И впервые за последние сутки я поймал себя на странной мысли. Рядом с Алиной мне не нужно было делать вид, что всё нормально. Не нужно было улыбаться через силу. Не нужно было изображать, что я в порядке. Она видела правду и не пыталась её исправить. Просто принимала. На третьем этаже я наконец остановился у знакомой двери. Пока я искал ключи по карманам — пальцы нащупывали холодный металл, монеты, зажигалку, но не то, что нужно. — Ты каждый раз носишь их в новом месте? — Для разнообразия. — Когда-нибудь тебя ограбят. — Нечего брать. — Твои депрессивные картины на чёрном рынке стоят миллионы. — Надеюсь. Пальцы наконец нащупали связку в самом дальнем кармане джинсов. Я вытащил ключи, и металл звякнул. Замок щёлкнул — я почувствовал вибрацию в пальцах, когда повернул ключ. Толкнул дверь. И почти сразу из глубины квартиры раздался знакомый топот — быстрый, дробный, тяжёлые лапы по паркету. — О нет, — вздохнул я. Плечи напряглись, но внутри шевельнулось что-то тёплое. — О да, — довольно ответила Алина. Бегемот вылетел в прихожую как пушистый снаряд. На меня он даже не посмотрел — промчался мимо, даже не задев мою ногу, будто меня не существовало. Сразу направился к Алине, и я увидел, как кот потёрся о её ноги — щекой, потом всем боком, хвостом обвивая лодыжки. Громко замурчал — я слышал этот звук, низкий, вибрирующий, как маленький мотор. — Ну здравствуй, мужчина моей мечты. — ласково поздоровалась она с Бегемотом. Я скинул куртку на вешалку — ткань тяжело упала на крючок, и прошел дальше в квартиру. Алина даже не посмотрела по сторонам — будто пришла к себе домой. Я слышал, как она сняла ботинки — глухой удар об пол, потом второй. Как повесила куртку рядом с моей. Потом её шаги уверенно направились на кухню. — Чай будешь? — Буду. — Зеленый закончился? — На верхней полке. — Не закончился значит. — Ты и так знаешь. — Проверяла. Я усмехнулся, коротко, — и шагнул следом. Кухня встретила меня привычным хаосом: в раковине теснились две кружки, на одной из них засохла кофейная пенка, у окна сиротливо лежала пачка сигарет, а на столе, раскрытый на середине, ждал скетчбук с каким-то незаконченным наброском. Я опустился на стул.  Алина уже стояла у шкафа. Открыла нужную дверцу с первого движения — даже не задумываясь, будто делала это сотни раз. Достала две кружки, поставила их на стол, и керамика глухо стукнула о деревянную поверхность. Чайник щёлкнул, занимая своё место на подставке. Потом она обернулась и посмотрела на меня в упор. — Ты ел? — Не хочу. — Это был неправильный ответ. — Другого нет. — Тогда я сама найду что-нибудь. У тебя совершенно точно есть пельмени. — заверив меня, она открыла морозилку.  — Откуда ты знаешь? — удивленно поинтересовался я. Дверца издала лёгкий скрип, и изнутри вырвалась струя холодного, почти стерильного воздуха с тем особым запахом морозильной камеры, который я всегда узнавал. — Вот они. — Я начинаю тебя бояться. — Поздно. Чайник тихо зашумел — вода набирала температуру, и я слышал, как пузырьки отрываются от дна, устремляясь вверх, к поверхности.  Алина, не говоря ни слова, достала из ящика мои таблетки. Я заметил, как её пальцы сомкнулись на упаковке, как она машинально покрутила её в руках, разглядывая. — Ты пил сегодня? Тяжелый вздох вырвался из груди сам собой. — Начинается. — Это не ответ. — Да. — Точно? Она ещё несколько секунд вглядывалась в моё лицо — изучающе, внимательно, но в её взгляде не было осуждения. Только спокойное, деловое знание. Потом она коротко кивнула, убрала упаковку обратно в ящик и закрыла его. Никаких вопросов. Никаких нравоучений. Она просто проверила — как всегда, без лишних слов. Чайник щёлкнул — вода закипела. Я смотрел на пар, который струился из носика, и чувствовал, как плечи понемногу опускаются. Как дыхание становится ровнее. Как внутри, в самом центре груди, что-то оттаивает — совсем чуть-чуть. Алина насыпала заварку в кружки. Потом она залила кипяток — и запах чая наполнил кухню, тёплый, горьковатый, домашний. Я взял кружку. Горячий фарфор приятно согревал пальцы. — Спасибо, — сказал я тихо. Почти неразборчиво. Алина ничего не ответила. Просто села напротив, взяла свою кружку, отпила глоток. Посмотрела на меня через край кружки. И улыбнулась. Не широко. Не громко. Просто — улыбнулась. И я почему-то улыбнулся в ответ. Некоторое время мы просто сидели на кухне. Чай остывал. Я чувствовал, как керамика кружки становится всё холоднее под пальцами — тепло уходило, уступая комнатной прохладе. За окном висело низкое небо, и двор выглядел таким же уставшим, как я сам. Серые дома, мокрый асфальт, редкие прохожие. Странно, насколько обычным казался этот день. Будто ночью ничего не случилось. Будто не было фотографии. Не было сообщения. Не было ощущения, что кто-то стоит за спиной и смотрит.  — Показывай. Я поднял взгляд. Алина сидела напротив, и смотрела на меня серьёзно, без привычной игривой усмешки. — Что показывать? — То, из-за чего ты выглядишь как человек, проигравший драку собственной жизни. Я провёл ладонью по лицу — щетина сухо царапнула кожу, и кожа ощущалась чужой и стянутой, словно не принадлежала мне. Мышцы лица ныли от постоянного напряжения. — Я не настолько плохо выгляжу. — Намного хуже. Я выдохнул и потянулся за телефоном. Экран вспыхнул, заставив меня прищуриться. Переписка никуда не исчезла. Конечно. Молча подвинул телефон через стол. Пластик скользнул по дереву с тихим шорохом. Алина взяла его. На несколько секунд кухня замерла в тишине. Она читала неторопливо, вдумчиво — не скользила по строкам, а впитывала каждое слово. Я слышал, как её дыхание чуть углубилось, как она на мгновение задержала его, добравшись до фотографии. Потом открыла изображение, увеличила — её пальцы двигались по экрану, приближая, рассматривая детали. Ещё раз. Я наблюдал за её лицом. Обычно Алина была прозрачной — по ней читалось всё. Сейчас же — ни одной эмоции. Слишком спокойное, слишком сосредоточенное выражение. Ни одна мышца не дрогнула. Внутри нарастало напряжение, будто я ждал приговора. — Фото с камеры? — её голос будто разрезал тишину между нами.  — Да. — Камера на входе? Я нахмурился. — Наверное. — Наверное? — Ну да, там турникеты. Она кивнула — короткое движение головы, будто получила подтверждение своим мыслям. Снова уставилась в экран, изучая каждую деталь. — Капюшон ты сам снял? Я моргнул, и напряжение на лице чуть спало от неожиданности. — Что? — На фотографии. — Она повернула экран ко мне, и я увидел застывшее, чужое лицо на снимке. — Капюшон. Я вгляделся в изображение. В себя — неживого, словно вырезанного из реальности. — Не помню. — Совсем? — А это важно? Она пожала плечами — слишком быстро, слишком небрежно, но я заметил это. — Просто спросила. Алина снова увеличила снимок, пальцы приближали и отдаляли картинку, изучая мельчайшие детали. — Какая аудитория была перед этим? — Перед чем? — Перед тем, как тебя сфотографировали. — Триста шестая. — Много людей? — Человек двадцать. — Понятно. — Что понятно? — Ничего. Она отпила чай с невозмутимостью, которая выглядела слишком нарочитой для человека, задавшего десяток странных вопросов. Я проследил за ней. И в груди поднялось лёгкое раздражение — тёплое, колючее. — Ты решила поиграть в следователя? — Да. Она снова уставилась в экран, и тишина повисла между нами — не тяжёлая, но плотная, осязаемая, будто заполняла всё пространство кухни. Потом она тихо произнесла: — Это опасно. Я вскинул голову. — Что? — Это. — Она постучала ногтем по стеклу экрана, и я увидел этот жест. — Думаешь? — приподнял я бровь. — Да. Я ожидал услышать что угодно: «Странно», «Неприятно», «Крипово». Но не это. Короткий, искренний смех вырвался из груди — я почувствовал, как вибрирует горло, как мышцы лица на секунду расслабляются, отпуская зажим. — Почему? Что они мне сделают? Наделают фотографий в несимпатичных ракурсах и расклеят по всему университету? Я всё ещё улыбался, но смех уже угасал, унося с собой ту лёгкость, что возникла на мгновение. На смену приходило что-то иное, вязкое, оседающее где-то в глубине груди маленьким холодным камешком, который не болит, но ты точно знаешь — он там. Я почти убедил себя, что это просто неприятно. Не опасно. Наверное. Алина ненадолго задумалась. И её глаза стали серьёзнее, она смотрела в одну точку на стене — туда, где висела моя старая зарисовка карандашом. Потом медленно произнесла: — Потому что я думаю, такие вещи делают ради реакции. Она снова посмотрела на экран. На сообщение. На фотографию.  — И этот человек собирает информацию, — уверенно заявила она. По спине прошёл холодок. Я чувствовал, как мурашки пробегают по позвоночнику — от шеи вниз, вдоль рёбер. Сам не заметил, как выпрямился — спина стала жёсткой, я почувствовал, как напряглись мышцы поясницы. И я замер в этом положении, не в силах расслабиться. — Информацию? — Угу. — Откуда такой вывод? — Смотри сам. Она развернула телефон ко мне. На экране снова замелькало моё лицо.  — Фото. — Она постучала пальцем по экрану. — Время. — Ещё один удар. — Место. — Третий. — Твой маршрут. Под рёбрами разлилась неприятная тяжесть, холодный узел внутри сжался туже, будто кто-то невидимый затягивал его с новой силой. Я вдохнул, но воздух не принёс облегчения — лёгкие будто наткнулись на преграду. — Может, просто совпадение. — Может. — Слишком быстро, слишком легко. И чуть тише, уже без игры: — Но я бы на это не рассчитывала. Я отвёл взгляд. Чай давно остыл — кружка всё ещё была в моих руках, но я не помнил, когда делал последний глоток. — Может, попросить у Эла помочь с этим? — задумчиво протянул я, сжав губы в тонкую линию. — Он учится на физтехе, должен знать больше нас. — Эл? Я кивнул. — Тот парень, про которого я тебе рассказывал. Столкнулись. — Я чуть наклонил голову, оживляя в памяти картинку. — Он ещё мне наушник испортил. — А-а-а. — Уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке. — Тот странный? — Да. — Ты точно не про себя сейчас рассказал? Я закатил глаза и махнул рукой. — Нет. — Уверен? — Абсолютно. — Жалко. — Почему? — Потому что тогда мне не пришлось бы запоминать ещё одного чудика. Я фыркнул — против воли, коротко и сухо. Алина довольно улыбнулась, как человек, забивший маленький, но важный гол.  — И что ему надо? — Понятия не имею. — Значит, понравился. — Алина. — Что? — Заткнись. — Не хочу. Она отпила чай, и совершенно невинным тоном добавила: — Обычно люди не бегают за другими просто от нечего делать. — Он не бегал. — Но тебе помог! И даже до дома проводил. Я покачал головой — медленно, с трудом, чувствуя, как напрягаюсь. — Никто мне не помогал. И не провожал. — Конечно-конечно. Она откинулась на спинку стула, обхватив кружку обеими ладонями, и смотрела на меня с той самой улыбкой, которую я знал уже семь лет. Спорить было бесполезно. Не потому что она была права. Просто я устал. И впервые это была усталость не от страха. Алина всегда считала себя правой. И, что раздражало больше всего, иногда действительно оказывалась права. Она снова взяла телефон — быстро пролистала фотографии, потом переписку, потом опять задержалась на той самой фотографии. Всего на пару секунд дольше остальных. Потом поднялась. Стул скрипнул под её весом — короткий, пронзительный звук, разнёсшийся по тихой кухне. Она подошла к чайнику, включила его снова. Вода зашумела, наполняя тишину привычным, уютным гулом — единственным, что напоминало о нормальной жизни. Алина стояла ко мне спиной. Я видел её плечи — чуть напряжённые, но уже не так, как в начале разговора. Её руки — когда она наливала кипяток в кружки — двигались уверенно, без колебаний.  И впервые за долгое время мне не нужно было ничего говорить. Мне казалось, она всё понимала и без слов. Потом она шумно выдохнула —  и я услышал, как воздух со свистом выходит сквозь сжатые губы: долго, с усилием, будто она сбрасывала чужой груз. — Ладно. — Что? — Я запрещаю тебе думать об этом следующие десять минут. Я приподнял бровь — мышцы на лбу натянулись, стягивая кожу. — У тебя нет таких полномочий. — Есть. — Ты прям диктатор в юбке! — Да, это моё альтер эго, могу себе позволить! — деловито отрезала она и отпила чай. Потом прищурилась — веки сошлись почти до щёлок, и я заметил, как она напряглась.  — Кстати. — М-м? — Как прошёл день? — Обычно. — Врёшь. — Почему? — Потому что ты сказал «обычно». Я невольно усмехнулся. Алина довольно кивнула — коротко, уверенно, будто подтверждая собственную правоту. — Вот. Уже лучше. Я задумался на секунду, потом пожал плечами — плечи поднялись и опустились с лёгкой тяжестью. — Да ничего особенного. — Продолжай. Я закатил глаза, помедлил, потом нехотя выдавил: — Ладно, я сегодня получил шоколадку от Леры. — Я сам не понимал, почему вообще об этом рассказываю. Шоколадка была ерундой. За день со мной произошло достаточно странностей, чтобы забыть о ней через пять минут. Но почему-то не забывалось. То ли потому, что Лера в последнее время слишком часто оказывалась рядом. То ли потому, что я никак не мог понять, чего она от меня хочет. — Какой Леры? — Между её кукольных бровей пролегла складка — она усиленно перебирала в памяти, кто такая Лера. — Ну однокурсница моя. — прояснил я.  Алина нахмурилась ещё сильнее — я видел, как её глаза бегают, перебирая знакомые лица. Потом лицо её озарилось узнаванием. — А-а-а. — Что «а-а-а»? — Та самая. — Она хитро улыбнулась, засияла и вся подобралась, расправив плечи. Подалась вперёд, облокотившись на стол. — Так и что? — Какая ещё та самая? — насторожился я. Мои брови сами собой поползли вверх. Не то чтобы я скрывал от неё интерес к противоположному полу, но насчёт Леры даже я сам ещё не понял, что именно происходит. И почему я о ней думаю — чаще, чем хотелось бы признавать. — Которая постоянно возникает рядом с тобой. — Довольная собой, она потянулась за пастилой. Её рука скользнула к пакету, пальцы сжались на упаковке. — Она не возникает. — Возникает. — Дим. — Она поставила кружку на стол — и я ощутил лёгкую вибрацию кончиками пальцев. — В прошлый раз ты тоже говорил про неё. — Потому что она подходила. — И переписывалась с тобой. — Откуда ты... — Ты сидел с телефоном и лыбился. — Я не лыбился. — Дим. — Она посмотрела на меня с терпеливой снисходительностью, с какой разговаривают с детьми. — Я тебя лет десять знаю. — И? — я выдернул у неё кусок пастилы, ощутив, как мягкая, чуть пружинящая масса легла в ладонь. — И вообще-то семь. — Эй! — возмутилась она, и лицо её приняло такое выражение, будто я развязал третью мировую из-за украденной сладости. — Кудааа... — Она с какой-то дерзостью откусила кусок побольше, прожевала и сказала: — Да без разницы, семь, но ты улыбался! — Ладно, твоя взяла, — устало сдался я, махнув рукой в воздухе. — Я всегда побеждаю! Алина победно откинулась на спинку стула, сияя как ребёнок, которому подарили весь мир. Дерево жалобно скрипнуло под её весом. — Ну и чего ей надо? — Откуда я знаю? — Ты спрашивал? — Нет. — Почему? — Потому что это странный вопрос. — Нормальный вопрос. Я потёр переносицу — большим и указательным пальцами, сильно, почти до боли. И я на мгновение задержал руку на лице, прячась за собственной ладонью. — Она просто... — Я пытался подобрать слова, шарил в голове в поисках точной формулировки. На самом деле я думал об этом всю дорогу в автобусе — о шоколадке, о её мотивах, о том, что за этим стояло. Но озвучивать не хотелось ни один из вариантов. Пальцы замерли на столе, и я уставился в пустоту. — Что? — Алина аж подалась вперёд, превратившись в слух, плечи напряглись в ожидании. — Не знаю, — выдохнул я. Слова застревали в горле, и каждое давалось с трудом. — Очень информативно, — раздосадованно резюмировала она. — Она странная, — я почесал кончик носа, раздумывая. — В последнее время. Алина подняла бровь в изумлении. Но потом махнула рукой в мою сторону, отмахиваясь от серьёзности. — Ну, как и ты. Вы идеальная пара. — Пара? — У меня челюсть отвисла. Я толкнул её в плечо — по-дружески, легко — она качнулась в ответ, хитро покосившись на меня. — Не выдумывай! Я не планирую никаких отношений, — закончил я, смутившись, и уставился в пол. Не то чтобы я совсем об этом не думал. Просто мне казалось, что всё это — не для меня. Что-то внутри сжималось при этой мысли, привычная тяжесть разливалась в груди — та, что жила там уже много лет, въевшаяся в мышцы и память. — Уверен? — Абсолютно. Она рассмеялась. Тихо, совершенно бессовестно — я слышал этот звук, мягкий, тёплый, и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не раздражение. Что-то другое. — Алин. Замолчи. — Не хочу. — Она показала мне язык, при этом выглядела как ребёнок. Я видел, как её лицо исказилось в гримасе, как она прищурилась. — Ты ужасный человек, — смеясь, ответил я. — Ты же в курсе? — Знаю, — гордо заявила она и открыла новую пачку пастилы. Несколько секунд она ещё улыбалась — эта спокойная, уверенная улыбка застыла на её лице, будто приклеенная. Потом голос её стал ровнее, без прежней игривости: — Так и что она сегодня хотела? Я задумался. — Просто подошла поговорить. — Просто поговорить? Добровольно? Я хотел съязвить в ответ.Но вместо этого вспомнил, что Лера действительно сама подошла ко мне. Уже не в первый раз. Поэтому коротко ответил, чуть помедлив:  — Да. Алина посмотрела на меня с искренним удивлением. — Смелая девушка! — почти с придыханием выдала она. — Добровольно столько с тобой разговаривать. Она снова взяла кружку, сделала глоток. Потом, будто между прочим, небрежно бросила: — Ну, если человек продолжает к тебе подходить после второго разговора, значит либо она того, либо ты ей понравился. Я хотел отмахнуться. Но промолчал. Почему-то вспомнил её улыбку. И это раздражало больше всего. По довольному лицу Алины я понял — именно этой реакции она и добивалась. Я закатил глаза, но внутри что-то дрогнуло — лёгкое, почти неуловимое движение, которое я не стал разбирать. Мне совсем не хотелось копаться в этом сейчас. Время пролетело незаметно. Разговор свернул на преподавателей, на университет — её голос звучал ровно и спокойно, и мы растворяемся в привычном ритме беседы. Потом переключился на какую-то абсурдную историю про соседку Алины, которая умудрилась поставить чайник на включённую конфорку и два часа искала запах гари по всей квартире. Я даже смеялся — редко, коротко, но искренне. Чувствовал, как грудная клетка вибрирует, как мышцы живота напрягаются, пропуская воздух наружу короткими толчками. Смех выходил сухим, почти хриплым — давно не практиковался. За окном начало темнеть. Серые облака сгустились до черноты, и в окнах соседнего дома один за другим зажигались огни — жёлтые пятна, проступающие сквозь наступающую тьму. Первой на часы посмотрела Алина. Она чуть нахмурилась — и это выражение совершенно не шло её лицу. И внутри у меня что-то ёкнуло от этого контраста. — Ой. — Что? — Я сейчас превращусь в тыкву. Я усмехнулся и изобразил ужас — приложил ладони к щекам, чувствуя, как кожа теплеет от прикосновения. — Как? Уже? — Через пятнадцать минут автобус, — засуетилась она. Плечи напряглись, движения стали порывистыми, когда она начала собирать вещи. — Поедешь на такси, — спокойно сказал я, доставая телефон. Пальцы сами нашли нужное приложение, заскользили по экрану, и я чувствовал, как лёгкая вибрация от нажатий пробегает по руке. Она возмущённо распахнула глаза. И чуть поморщила свой носик. — Миллионер нашёлся. — Алина. — Что? — Вечер. Ты одна. — Я сказал это тоном, не терпящим возражений. — Ты девушка. Какой автобус? — Я маленькая, но кусаюсь, — гордо заявила она. Я покачал головой — медленно, с лёгкой усталостью. — Не сомневаюсь, — отмахнувшись снова  уткнулся в экран. — Но я уже заказываю. — И не сомневайся! — воскликнула она и с каким-то детским рвением, потянулась к моему телефону. Я почувствовал, как её пальцы сомкнулись на моём запястье — лёгкие, почти невесомые, но настойчивые. Я спокойно отодвинул её руку. Она была хрупкой  — я чувствовал, как легко она сдвигается, будто сопротивляться ей не составляет никакого труда. — Даже не пытайся! — Я серьёзно настроена, — злобно процедила она. Я усмехнулся: — И я серьёзно. Я всё решил. — кинув на нее серьезный взгляд, я жестко заключил — Не спорь. Она трагически вздохнула. — Вот выйду замуж за богатого мужчину, и тогда будешь знать. — За марципан выйди, — отмахнулся я. — Это тоже вариант, — мечтательно сказала она, и мои губы расплылись в улыбке. Я представил это зрелище. — Ты говорила то же самое месяц назад. — Потому что марципан меня не разочаровывает. — Он буквально кусок сахара. Алина подняла палец, как будто собиралась произнести важную речь — её лицо стало серьёзным, почти торжественным. — Не смей! Он — мой будущий муж!. Она сразу просияла — и на лице вспыхнула знакомая озорная искорка. Будто только этого и добивалась. Я усмехнулся. Она поднялась из-за стола и отошла к окну. Бегемот мгновенно спрыгнул с подоконника и направился к Алине. — Нет. — Алина выставила раскрытую ладонь, пальцы растопырились, мышцы напряглись. — Даже не думай. Кот возмущённо мяукнул — громко, требовательно, с неподдельной обидой. — Прости, красивый, — почти просюсюкала она, и голос её стал неестественно нежным. Я приподнял бровь, бросив удивлённый взгляд в её сторону. — Красивый? — Конечно. Она наклонилась и почесала его между ушами — пальцы скользнули по густой рыжей шерсти, и Бегемот прикрыл глаза, довольно наклоняя голову под её рукой, урча где-то в глубине груди. — Ты самый красивый мужчина в этой квартире. — Спасибо. — Не тебе. — Я понял. — И самый воспитанный. Я усмехнулся. — Опять не мне? — изобразил я театральное разочарование, приложив ладонь к груди. — Нет. — Она показала язык, состроив забавную гримасу. — Обидно. — Работай над собой, — самодовольно заключила она. Мы прошли в коридор. Я наблюдал, как Алина надевает белые лодочки — пальцы её скользили по тонким ремешкам, поправляя и застёгивая их. Она взглянула на себя в зеркало, чуть наклонила голову, поправляя волосы. Я уже вызвал такси. Алина заметила это почти сразу — её взгляд упал на мой телефон, и она чуть прищурилась. — Ты всё-таки заказал? — Да. — Тиран. — Спасибо. — Я не хвалила тебя. — Поздно. Она не стала спорить, видимо поняла что это бессмыслено, и повернулась ко мне. На секунду её лицо стало серьёзным. Почти незаметно, но я увидел — привычная улыбка исчезла, глаза потемнели, стали глубже. — Дим. — М? — Правда постарайся сегодня поспать. Я вздохнул, с каким-то отчаянием.  — Постараюсь. — Не вот это твоё «постараюсь», после которого ты рисуешь до шести утра. — Ничего не обещаю. — Ужасный человек. — Мне говорили. — Я говорю регулярно. — Знаю. Она несколько секунд смотрела на меня — тепло, внимательно, будто пыталась запомнить каждую чёрточку. Потом шагнула вперёд и быстро обняла. Легко, по-дружески. Я почувствовал тепло её рук сквозь ткань толстовки, услышал дыхание у самого уха, ощутил запах — кофе, сладкий, с ноткой фруктовой пастилы, которую она таскала с собой весь вечер. — Всё будет нормально, Димочка! Я устало растянул губы в слабой, почти болезненной улыбке. — Очень надеюсь. — Я уверена, — она улыбнулась, и в голосе её зазвучала привычная насмешка. — Процентов на сорок. Я рассмеялся — звук вырвался из груди неожиданно, горло завибрировало, и напряжение в челюсти на секунду отпустило. Она отступила, и вместе с её теплом вернулось ощущение пустоты. — Напишу, когда доеду. — Обязательно. Я буду ждать. — А ты напишешь, когда ляжешь спать. — Это уже шантаж, — возмутился я. Голос стал чуть выше, внутри что-то дрогнуло — не раздражение, а скорее удивление от её настойчивости. — Да. — Уважаю честность. — Пока. — Она помахала мне рукой, пальцы шевельнулись в воздухе, и она шагнула за порог — почти невесомо, будто ноги не касались пола. — Пока. Дверь закрылась. Замок щёлкнул сухо, металлически — звук прошёл сквозь пол, через стены, отдался в ступнях. В квартире сразу стало тихо, слишком пусто. Я стоял в прихожей, бегемот ещё несколько секунд смотрел на дверь. Потом перевёл взгляд на меня — медленно, осуждающе. Глаза блеснули в полумраке прихожей, и я почувствовал этот взгляд — тяжёлый, требовательный, полный укора. — Даже не начинай. Кот мяукнул — коротко, почти обиженно. Я вздохнул и пошёл обратно на кухню. Шаги были тяжёлыми — напоминая о том, как долго длился этот день. Спина ныла, голова гудела, каждый звук отдавался в висках глухим эхом. На столе остались кружки. Пустая упаковка от пастилы лежала смятой, край бумаги был загнут, на ней остались следы от пальцев. Телефон — чёрный прямоугольник, уставившийся на меня пустым экраном. Я машинально начал собирать: убрал кружки в раковину. Выкинул упаковки в мусорку. Взял телефон. И пошёл в комнату, устроившись удобно на кровати я закрыл глаза. Под веками всё ещё стоял оранжевый, размытый свет лампы. Подумал о том, что завтра нужно написать в администрацию. Что Алина уже, наверное, доехала. Что Лера завтра, возможно, снова подойдёт. И о том, как странно, что этот день, полный тревог и странных совпадений, закончился так спокойно. Будто кто-то нажал паузу. Будто мир решил дать мне передышку — короткую, хрупкую, но настоящую. Я выдохнул. Медленно. Чувствуя, как воздух покидает лёгкие, как тело становится тяжелее, проваливаясь в матрас. И заснул. Впервые за последние дни — почти спокойно. Почти.