Глава 10. «И у солнца есть шрамы»

*** Нужно ли говорить о том, что как только я пришёл домой, я не лёг спать? Я рисовал всю ночь. Самоотверженно. Одержимо. Рука двигалась будто отдельно от тела, краски ложились на холст одна за другой, и я не контролировал процесс — я просто был внутри него. Ближе к четырём утра организм начал сдаваться, веки тяжелели, но я боролся со сном. Остервенело.  Где-то на задворках сознания гуляла мысль, что я не могу просто лечь спать. Будто если я остановлюсь — что-то сломается. Или уже сломалось, а я просто не даю себе это заметить. Утром субботы, когда все шли на работу, я выбрался на улицу выбросить мусор. Просто сигареты кончились, а жить без них я не мог. На часах было 8:46. Как только я свернул на дорожку к магазину, меня накрыло чужим миром. Люди. Живые, бодрые, они работали, кто-то куда-то спешил, разговаривал по телефону, нёс сумки с продуктами. Я сделал пару шагов, и желудок скрутило знакомой болью. Тупая, тянущая, она поднялась откуда-то изнутри и разлилась по всему телу.  Веки стали тяжёлыми, сознание поплыло, картинка перед глазами потеряла резкость. Каждый шаг давался всё сложнее.  И я подумал. Было бы глупо упасть здесь в обморок посреди двора. Эта мысль появилась сама собой, будто организм говорил за меня. Боль была знакомая. Так я чувствовал себя, когда не ел несколько дней.  А я не ел ничего с вечера четверга. Только пару бокалов шампанского на свадьбе. Я остановился посреди улицы. Посчитал ещё раз. И только тогда понял, что прошло почти двое суток. Купив сигареты и вернувшись домой, я почувствовал жуткую слабость.  Ноги подкашивались. Руки дрожали.  Я так сильно устал.  Но мозг будто бы бунтовал против сна. Это состояние невозможно объяснить — тело рушится, каждый нерв кричит о покое, а внутри сидит упрямая мысль:  «Не сейчас.» «Нельзя.» «Ещё немного» Голова становилась тяжёлой, весь организм требовал отдыха, но разум отказывался подчиняться. Засыпать было трудно. Я понимал, что измотан. Но казалось — это не так уж и страшно. Я всё-таки лёг на кровать, до холодильника дойти не было сил.  И на меня будто волной накатила усталость — такая, что кости превратились в вату.  Но голова сопротивлялась.  Упрямо, как всю ночь.  Я закрыл глаза и попытался провалиться, но где-то внутри продолжал держаться за поверхность, будто боялся утонуть в собственном сне. *** Свет ударил по глазам — резко, будто ножом по векам. Даже сквозь шторы. Я дёрнул головой, но боль осталась где-то под черепом, пульсирующая, липкая. Я перекатился на другой бок, и простыня противно заскрипела под ухом. Голова была не пьяной. Нет, алкоголя почти не было.  Тяжесть была другой — вязкой, как если бы внутрь залили не вино, а усталость. От людей. От разговоров. От фальшивых улыбок.  От самого себя. Телефон нашёлся наощупь: шершавый край чехла, холодное стекло. 15:17 — Черт. Желудок свело, и я ясно осознал. Если сейчас я что-нибудь не съем. Станет хуже. Телефон снова прилип к руке. Уведомления: Алина — что-то про вчерашнюю тусовку, я решил что прочитаю позже. После завтрака. Алина что-то написала про вчерашнюю вечеринку. Я не стал открывать. Весь универ последние дни только о ней и говорил. Хотя больше всего меня удивляло другое — каким образом туда занесло Алину. Обычно её невозможно вытащить из дома. Впрочем, как и меня. Ниже висела реклама из общей группы. Потом фотографии. У Эла. У Алисы. У Леры. У Никиты. Я пролистывал их без особого интереса и вдруг понял, что на той вечеринке, похоже, собрался вообще весь университет. Лента закончилась. А взгляд неожиданно упёрся в диалог с незнакомым номером. И вдруг я поймал себя на мысли: я не думает о сталкере. Не проверяю телефон. Не ищу закономерности. Не прокручиваю в голове, не выискиваю странности в собственном тексте, не анализирую — жив ли след. Мысли были заняты другим. Семьёй. Свадьбой. Сестрой. Собой. И это оказалось неожиданно приятно. Я встал. Ступни — на холодный пол, и это помогло: холод пробился сквозь вязкую тяжесть. Кухня встретила запахом вчерашнего масла и засохшего хлеба. Бегемот тут же начал тереться о ноги — сначала щекой, потом всем боком, хвостом обвивая лодыжки. — Сейчас. Кот возмущённо мяукнул. — Да понял я. Чайник загудел, нагреваясь. За окном — обычное серое небо. Ничего особенного. Есть абсолютно не хотелось, я съел пару ложек йогурта. И почувствовал тошноту.  Если бы не боль, вообще бы не ел. Питался бы одним творчеством. Чайник щёлкнул. Кухню наполнил запах крепкого чая — горьковатый, тёплый, почти осязаемый. Я сделал первый глоток, и тепло разлилось по горлу, спустилось ниже, в желудок. Машинально посмотрев в сторону мастерской, прямо на мольберт, где стоял недописанный холст. Я замер. Поставил кружку на стол. — Ладно. Бегемот поднял голову, уши повернулись в его сторону. — Работа сама себя не закончит. Кот посмотрел на меня с явным неодобрением, поджал хвост и демонстративно отвернулся. Я шёл в мастерскую, как загипнотизированный, пальцы сами тянулись к кистям — не через «надо», а через «хочется». Через сухую, чистую необходимость выдохнуть краской то, для чего слов не было. Я знал это состояние. Со мной это происходило часто. Но я не искал этому названия. Просто, все мои мысли, будто одним щелчком, переключались только на картины. Я не ел. Не выходил на улицу. Не отвечал на сообщения  Только рисовал. Это было странно. Но мне нравилось.  Мастерская занимала половину комнаты. Точнее: когда-то здесь была обычная спальня с ровными стенами и пустым подоконником. Теперь стены в разводах, подоконник — в масле, на полу хрустит засохшая краска, если наступить не туда. Мольберт у окна. Стол, заваленный тюбиками — некоторые сдавлены почти до металла, другие распухли от времени. Повсюду раскиданы бумажные салфетки, несколько нечищенных палитр. Папки со старыми работами: углы потрёпаны, внутри — слои пыли и перерисованных голов. Банки с кистями. Щетина торчит в разные стороны, как усы у Бегемота, когда он что-то заинтересовано выпрашивает. Мать наверняка схватилась бы за сердце. Я усмехнулся — сухо, одними уголками губ. Представил: её руки, прижатые к груди, и этот полуобморочный вздох. «Боже, какой бардак».  Она бы не поняла.  Она вообще не понимала, почему я не могу рисовать в чистоте. На мольберте — незаконченная картина. Девушка спокойно спит, на коленях у некого человека в черной мантии. У него нет лица, а его руки ласково гладят её по голове. Как бы успокаивая. Она укрыта мягким пледом. А вокруг темнота, будто нависающая над ними.  Эта картина пришла ко мне образом. В один из вечеров, когда я лежал, обнимая подушку, и не очень понимал, зачем просыпаться завтра. И мне почудилось, что руки вечности обнимают меня. Несколько секунд я просто стоял. Смотрел. Потом взял кисть. Замер. Снова посмотрел. И только потом — мазок. Темно-синий. Почти чёрный. Краска легла мягко, послушно, без сопротивления. Как будто холст выдохнул, когда наконец прикоснулись. Без вопросов. Без «как ты себя чувствуешь?». Без «почему ты такой мрачный?». Я хмыкнул. Внутри что-то чуть ослабло — в плечах, в челюсти, которую он только сейчас заметил, что сжимал. Кисть двигалась сама. Привычно, уверенно — почти без участия головы. Поправил. Ещё раз. Стоп. Что-то было не так. Я отступил на шаг. Прищурился — веки сошлись почти до щёлок, мышцы вокруг глаз напряглись. Снова подошёл. Исправил. Опять не то. — Да что с тобой... — голос глухой, в пустоту. Картина молчала. Как обычно. Но молчание её было тяжёлым, неправильным. Я сел на табурет — дерево жалобно скрипнуло. Посмотрел внимательнее. И вдруг понял. Девушка. Слишком живая.  Слишком заметная.  Я хмыкнул — скупо, почти без звука. Стер часть краски тряпкой: жёсткое волокно содрало верхний слой, оставив рваный, влажный след. Сделал цвет лица чуть тускнее. Согнул линию плеч. Вот так. Одинокая. Серый цвет лица. Почти потерянная.  Но… Она живая, а не мертвая.  Ей спокойно. А значит. Я чуть изменил линию губ. Чтобы это не было улыбкой. А лишь небольшой намек. Теперь правильно. И я замер. И вдруг нахмурился — брови сошлись к переносице, во лбу образовалась глубокая складка. Странная вещь. Иногда мне казалось, что все мои картины — об одном. О людях, которые не могут найти себе места. О тех, кто чуть в стороне. О тех, кого замечают, только когда он уже ушёл. Или когда уже поздно. Может, поэтому я никогда не рисовал счастье. Счастье было простым. Понятным. Его не нужно было искать. А вот одиночество — оно всегда выглядело по-разному. И я подсознательно собирал эти оттенки: одиночество в толпе, одиночество у окна, одиночество, когда ты в комнате, а тебя не видят. Снова взяв кисть, мои пальцы легли на деревянную ручку плотно, со знанием дела — костяшки побелели, потом отпустили. Часы шли незаметно. Я не проверял время — телефон молчал, и это было даже хорошо. Краска ложилась слой за слоем, и постепенно мир за окном перестал существовать. Растворился. Пропал. Остались только линии, тени, переходы. Ощущение, как кисть скользит — иногда мягко, иногда с нажимом, когда пальцы прожимают ворс до самого основания. Запах масла и разбавителя — чуть сладковатый, химический, до тошноты знакомый. Тишина, которую не нужно заполнять. Это было почти похоже на покой. Не счастье. Нет. Но что-то очень близкое. Когда работа наконец подошла к концу, отложив кисть. Я сначала просто поставил её в банку с растворителем — щёлкнуло стекло. Потом несколько секунд смотрел на результат, не дыша. Картина вышла хорошей. Наверное, даже очень. Но, как всегда, я видел только ошибки. Слишком темно в левом углу. Слишком холодный цвет лица. Слишком много пустоты — будто художник не успел, или испугался, или специально оставил. Или… Может, именно поэтому она ему нравилась. Телефон завибрировал. Сначала звук просто врезался в тишину — грубо, как чужой голос в пустой комнате. Я даже вздрогнул, хотя обычно не реагировал так на уведомления. Кисть замерла в воздухе. Постояв так секунду, я отложил её в сторону, и потянулся к телефону через стол. Новое сообщение. Эл. Я невольно усмехнулся — коротко, одними уголками губ. За последние несколько дней это имя стало появляться слишком часто. Почти как маяк, который мигает раз за разом, и ты уже привык, но каждый раз всё равно замечаешь. Эл: — ты там жив? Я посмотрел на экран. Несколько секунд думал написать: «К сожалению». Потом решил, что это будет слишком честно. Near: — Да Ответ прилетел сразу. Эл: — Жаль Near: — Сам расстроен Эл: — Соболезную Near: — Спасибо Я невольно фыркнул. Удивительное качество. Человек заходил в диалог так, будто мы уже десять лет знакомы. И почему-то это не раздражало. Хотя должно было. Несколько секунд чат молчал.  Потом появилось новое сообщение. Эл: — Ну и как прошло? Я посмотрел на сообщение. Можно было конечно написать правду. Про отца. Про свадьбу. Про то чувство, когда вокруг счастливые люди, а ты будто случайно оказался не в том фильме. Но зачем? Мы знакомы всего неделю. Near: — Все выжили Эл: — Тогда отлично Near: — Кроме меня Эл: — Ну наконец-то хорошие новости — Придурок, — пробормотал я. Голос прозвучал хрипло. Кажется, я настолько долго молчал, что разучился разговаривать. Но улыбнулся. Неловко, почти что против воли, и это было странно. Обычно, когда человек так много шутит, мне хочется сбежать. С ним почему-то хотелось ответить. Телефон снова завибрировал. Эл: — Ты сейчас дома? Near: — Нет Эл: — А где? Near: — На Луне Эл: — Далеко Near: — Есть такое Эл: — Тогда когда вернешься на Землю — выходи гулять  Я фыркнул. Шумно выдохнул носом — воздух прошёл по сухим ноздрям. Подумал, что мне совсем не хочется выходить из дома. Из этого состояния.  Near: — Нет Ответ пришел через пару секунд. Эл: — Почему? Near: — Потому что не хочу Эл: — Никак не могу прочитать сообщение. Что там написано? Я посмотрел на две галочки возле сообщения. Потом на две свои извилины. Потом снова на галочки. Near: — Ты дебил? Эл: — Да Эл: — Но ответь нормально Я посмотрел на холст. Потом на стол. Потом на банки с кистями, на кружку, которую забыл помыть ещё вчера. Потом снова на холст. И вдруг поймал себя на странной мысли. Кажется, я слишком долго не выходил из дома. Комната выглядела как обычно, но почему-то впервые за долгое время показалась маленькой. Near: — Работаю Эл: — Суббота же) У художников должны быть выходные Near:  — Нет Эл: — Это незаконно Near: — Ама-мама криминал Несколько секунд ничего не происходило. Я ждал. И только когда поймал себя на этом, стало не по себе. Потому что ещё неделю назад мне было абсолютно всё равно, напишет он или нет. Затем пришло фото. Эл стоял возле какого-то ларька с кофе. Максимально серьёзное лицо — сдвинутые брови, поджатые губы — но глаза смеются. Или только кажется. Подпись: «Я скучаю.» Я закрыл глаза. В темноте под веками всё ещё стоял образ одинокой женщины, мирно спящей в объятиях вечности. Я выдохнул. Потом напечатал: Near: — я тебя заблокирую Эл: — Не успеешь Near: — Почему? Эл: — Потому что я уже возле твоего дома Телефон замер в руке.  Пальцы перестали двигаться. Сердце стукнуло один раз — сильно, глухо, как кулаком по столу. Потом быстро подошёл к окну. Ноги ступили на холодный пол — босиком, и я только сейчас заметил, что так и не обулся. Отодвинул штору — ткань тяжело пошла в сторону, свет ударил в лицо, я сощурился. И действительно увидел знакомую фигуру возле подъезда. Эл стоял с двумя стаканами кофе и махал ему рукой. Широко, нахально, как будто они договаривались. Как будто это было нормально — просто прийти без звонка, без предупреждения, в субботу, к человеку который ему даже не друг, тогда когда у этого человека на мольберте недописанная работа.  — Господи... Телефон снова завибрировал. Эл: — Я вижу штору Резко отпустив её, ткань упала, комната снова погрузилась в сумерки. Я стоял у окна, тяжело дыша — не потому что устал, а потому что внутри что-то дёргалось. Раздражение? Стыд? Смех? Мне было сложно разобрать. Near: — Псих, Что ты тут вообще делаешь? Я начинаю подозревать что тебе заняться нечем.  Эл: — Как это? Спасаю тебя от затворничества, вот мое занятие Я хмыкнул. И быстро напечатал. Near: — Я тебе что, девица в темнице? Меня не нужно спасать Эл: — Выходи. Эл: — Я уже купил кофе. Эл: — Если не выйдешь, придётся пить оба. Эл: — И тогда у меня будет тахикардия. Эл: — Ты же не хочешь моей смерти? Я закрыл глаза. Господи. Он вообще когда-нибудь затыкается? Я несколько секунд смотрел на переписку. Экран уже начал залипать от пальцев — машинально вытер его о край футболки. Потом вздохнул. И усмехнулся. К сожалению с кофе, он угадал. Напечатал: Near: — Дай мне десять минут Ответ пришёл мгновенно. Эл: — Ура!!!!! Я буду жить! Я покачал головой. Шея хрустнула — давно не двигался. Но настроение почему-то стало лучше. Как будто кто-то открыл форточку в душной комнате: ещё не свежо, но дышать уже полегче. На улице ждал человек, который последние десять минут терроризировал меня сообщениями. И самое странное было в том, что впервые за долгое время это не раздражало. По крайней мере, не настолько, чтобы отказаться выйти из дома. Сунув ноги в джинсы, и нашарив на спинке стула первую попавшуюся кофту я пошёл к двери. Бегемот поднял голову с дивана, проводил меня неодобрительным взглядом и снова уткнулся носом в лапы. Я вышел в подъезд, и дверь за мной закрылась с мягким, почти невесомым щелчком. *** Через час мы шли по набережной. Ветер тянул прохладу с воды — свежий, с горьковатым запахом реки и мокрых камней. Эл держал в руках стакан кофе. Я курил — затягивался глубоко, держал дым в лёгких, выпускал медленно, следя, как ветер рвёт струю на части. Некоторое время мы просто молчали. И это молчание нас не тревожило.  Я чувствовал плечо Эла рядом — не касаясь, но близко. Шаги почти синхронные. Это было странно: рядом с Элом ничего не приходилось делать специально. Не нужно было угадывать чужое настроение, искать правильные слова или притворяться заинтересованным. Всё как-то происходило само. — Знаешь, — сказал он, не поворачивая головы, — я почти уверен, что когда ты молчишь, ты мысленно планируешь убийство. Я выдохнул дым. Губы тронула короткая усмешка. — Иногда так и есть. — Приятно знать. Хмыкнув — тихо, почти беззвучно, грудная клетка дрогнула. В голове мелькнуло: он сказал это не просто так. Я взглянул на его лицо, медленно изучая каждый сантиметр. И мне показалось, что молчать комфортно только мне. — А когда ты молчишь? — попытался вывести его на разговор я. — Я никогда не молчу. — усмехнувшись, он скользнул по мне взглядом и отпил из стакана. — Это точно. — Видишь. Мы уже достаточно хорошо знаем друг друга. Я хмыкнул. В этом я сомневался. Не то чтобы я сомневался в нём или в себе. Просто был убеждён: мы никогда не знаем настоящих людей, даже если живём с ними в одной квартире. Мы знакомы с их образами — или с нашими иллюзиями. Пройдя ещё несколько шагов, Эл отхлебнул кофе. Я докурил и затушил сигарету о край урны — короткое шипение, последний клуб дыма. Разговор сам собой свернул на музыку. Оказалось, половину групп мы слушали одинаковые. Эл возмущался, что я слушаю слишком депрессивные вещи. Я возмущался, что он слушает попсу. — Нет, ну правда? Как это можно слушать? Я хмыкнул и закатил глаза. — Я люблю глубокие тексты, наполненные метафорами. Что не так? — Думаю, от такой музыки развиваются психические расстройства. — А ты встречал творческих без психических расстройств? Ты путаешь причину и следствие. — с улыбкой заметил я. Эл остановился, посмотрел на меня и возмущённо сказал: — Ничего я не путаю! Если целый день слушать завывания о смерти, любой с ума сойдёт! Я рассмеялся. — Но согласись: если нет предрасположенности и потребности, слушать и не станешь. — На самом деле я и сам не знал, почему меня так тянет ко всему этому. Просто считал это интересным. — Ну не знаю... у всех бывают плохие дни и плохое настроение. — он пинал камушек, и казалось, этот разговор для него важнее, чем для меня. — Может, ты просто привык? Ну знаешь... бывает хреново месяц, два, полгода. А потом кажется, что это и есть норма. Я не сдержал улыбку — короткую, почти незаметную, брови взметнулись от удивления. — Ты правда так считаешь? — Ну не знаю, я не претендую на истину. Просто мне кажется, это выглядит как выбор, и я его не осуждаю. Просто иногда нужно прошлое оставить позади. — Понятно, — сказал я с улыбкой. И отвернулся к воде, замолчал. Не то чтобы я ждал полного взаимопонимания. Наша разница очевидна. И именно этим она была для меня ценна. Но объяснять совершенно не хотелось. Что если бы у меня был выбор, я бы не выбирал быть человеком, который стремится понять всё и всех, разобраться в вещах глубже. Я бы тоже хотел говорить: ну так случилось, что поделать. И не искать мотивы, закономерности, не углубляться в детали. Кажется, мы долго гуляли. Я не помню, когда вообще столько гулял с кем-либо. Обычно через полчаса хочется домой — чтобы тишина, чтобы никто не стоял рядом, не дышал в ту же сторону. А здесь — нет. Ноги уже ныли, но я почему-то не хотел останавливаться. Разговор свернул на семьи. Не глубоко. По касательной. Как люди проверяют лёд ногой перед тем, как выйти на него. Сначала осторожно, вдавить подошву, услышать, треснет или нет. И только потом — шаг. — У тебя братья есть? — спросил Эл. Спокойно. Без напора. Я выдохнул дым. — Сестра. — Та самая, которая вчера замуж вышла? — Угу. — И как свадьба? Я затянулся. Я не мог избавиться от этой привычки, курить. Мне это действительно нравилось. Нравилось держать дым в лёгких на секунду дольше, чем нужно. Нравилось чувствовать, как он выходит — медленно, через горло, не оставляя ничего, кроме сухого тепла. Сигарета тлела между пальцами. Тепло почти у самого фильтра. Я смотрел на огонёк и думал, что сейчас можно было бы просто пожать плечами и сказать «нормально». Но почему-то не получалось. Я молчал. Слишком долго для простого вопроса. Секунды тянулись, и я чувствовал, как Эл ждёт. Не давит — просто ждёт. И это почему-то было хуже, чем если бы он переспросил. Пальцы чуть сжали сигарету. Фильтр помялся под подушечками. — Нормально, — сказал я наконец. И сам не поверил. — Но? — Не люблю такие мероприятия. — Почему? Я пожал плечами. Мне казалось, что он изучает меня. Как жука под лупой, и мне это не нравилось. Плечи поднялись и опустились — тяжело, будто я нёс на них что-то невидимое. Или привык нести. Так давно, что уже не замечаю веса. — Не знаю. Повисла пауза. Я смотрел на воду, но не видел её. В голове прокручивалось вчерашнее: чужие руки, обнимающие меня, чужие улыбки в мою сторону, чужие «как дела». И собственное лицо в отражении зеркала в туалете ресторана — застывшее, вежливое, чужое. Я подумал секунду. И честно добавил — слова вышли сухими, безжалостно правдивыми, будто я выплюнул их: — Все вокруг счастливы. Радуются. Обнимаются. — Звучит ужасно. — Для меня да. — Потому что не любишь людей? — Потому что чувствую себя лишним. Я сказал это и сразу пожалел. Горло сжалось — не от слёз, нет, а от того странного чувства, когда сказал слишком много и теперь не знаешь, как забирать слова обратно. Но возвращать их было поздно. Они уже висели в воздухе между нами. Я ждал. Чего? Сочувствия? Вопросов? Эл не был похож на человека, который лезет в душу с расспросами. Но вдруг сейчас? Эл посмотрел на меня. Не сочувственно — это было бы хуже всего. Я бы тогда почувствовал себя маленьким. Или больным. Или тем, кого нужно жалеть. А я этого терпеть не мог. Он посмотрел внимательно. Как смотрят, когда действительно хотят понять — не из вежливости, а потому что стало интересно. Или важно. Я не понял, что именно. И не стал расспрашивать дальше. Просто кивнул. Словно понял больше, чем я сказал вслух. Мы пошли дальше. Шаг в шаг. Ветер снова потянул с воды, и я почему-то выдохнул свободнее. Будто не случилось ничего страшного. Будто я не открыл рот там, где всегда держал его закрытым. Странно. Очень странно. Но не больно. Мы дошли до моста. Остановились. Я опёрся на перила — металл был холодным, шершавым от старой краски. Эл встал рядом. Мы смотрели на воду. Тёмную, спокойную, с редкими бликами от фонарей — они дрожали на поверхности, расплывались и снова собирались. — А ты часто тратишь свободное время на помощь незнакомым людям? — неожиданно спросил я. Вопрос вырвался сам. Я не планировал его. Даже не думал о нём минуту назад. Просто подумал — и вдруг стало важно услышать ответ. Прямо сейчас. Эл удивлённо моргнул. Ресницы дрогнули — я заметил краем глаза, потому что смотрел не на него, а на воду. Но боковое зрение уловило движение. — В смысле? — В прямом. Ты добровольно потратил на меня несколько часов. Участвуешь в какой-нибудь благотворительной акции? — Акции? — он удивлённо посмотрел на меня. Казалось, он действительно не понимает, о чём я. Я чуть усмехнулся: — Ну да. Что-то вроде «помоги тупому». Эл рассмеялся. Искренне. Громко. Смех прокатился над водой, ударился о берег и растворился в вечернем воздухе. Я не ожидал такой реакции. Что-то в груди дрогнуло — не больно, а так, будто задета какая-то струна, о существовании которой я не знал. Потом он задумался. Лицо стало серьёзнее. Улыбка сошла, и я увидел его другим — без этой вечной полуиронии, без защиты. Просто человек, который вспоминает что-то своё. — Не знаю. Просто захотел помочь.  Пауза. Эл постучал пальцами по перилам — без ритма, просто так. Металл издавал глухие звуки: тук. тук-тук. тук. — Я не думал почему это сделал, может , потому что когда-то мне самому особо никто не помогал. Он пожал плечами. Жест был лёгким, почти небрежным, но я заметил, как он напрягся, всего на секунду.  Будто сказал что-то, что не собирался говорить. И теперь чуть жалеет. Или проверяет — как я отреагирую. Я промолчал. Он добавил, будто пытался перевести всё в шутку: — И потому что мне скучно. Я не сдержался: — Очень интересный метод, борьбы со скукой. — Спасибо. Я вообще очень изобретателен - гордо заявил он и улыбнулся.  Я же заметил, что у меня внутри что-то едва заметно оттаяло. Как маленький кусочек льда. Тёплое, неторопливое чувство. Не счастье. Скорее, облегчение. Солнце постепенно уходило за дома. Мы ещё какое-то время стояли у перил. Вода внизу была тёмной. Медленной. Лениво тащила за собой отражения фонарей. Эл вдруг усмехнулся. — Можно вопрос? — Это уже был вопрос. — Душнила. — Спасибо. Он закатил глаза. — Нет, серьёзно. Ты постоянно о чём-то думаешь? Я повернул голову. Вопрос прозвучал для меня странно. Поэтому я уточнил. — В смысле? — В прямом. Иногда смотришь на что-нибудь так, будто сейчас откроешь новую теорию мироздания. Я фыркнул. — Не преувеличивай. — Я не преувеличиваю. Ты сейчас на воду смотришь так, будто она тебе задолжала объяснения. Я усмехнулся. На самом деле последние минут пять я действительно думал. О том, почему люди всегда говорят, что нужно жить будущим. Почему прошлое считают чем-то, что нужно оставить позади. Почему почти никто не хочет знать, откуда вообще выросли его страхи, привычки, реакции. Но объяснять всё это было долго. Да и бессмысленно. Поэтому я просто сказал: — Думаю, как и все. — О чём? — он заинтересованно повернулся. — Обо всем. — ответил я уклончиво. Но честно сказать, это была правда. Хоть она и звучала так, будто я пытаюсь уйти от разговора. — Удобно. Я пожал плечами. Эл отпил кофе. — Знаешь, я вообще не понимаю, как ты так живёшь. — Как? — Ты постоянно копаешься во всём. — Не во всём. — Во многом. Он немного помолчал. — Меня прошлое вообще не интересует. — Совсем? — Ну почти. Было и было. Я кивнул. Странно, но я понимал, что он имеет в виду. Понимал настолько хорошо, будто сам когда-то так жил. Для него прошлое было местом, которое уже нельзя изменить. Для меня — инструкцией к тому, как мне жить дальше с самим собой. И именно там я искал ответы на вечный вопрос - кто я такой? Я мог бы сказать это вслух. Но не стал. — Логично, — ответил я. Эл посмотрел на меня с подозрением. — Почему мне кажется, что ты сейчас подумал в десять раз больше, чем сказал? Я невольно улыбнулся. Если бы он только знал. Сейчас в голове уже успел развернуться целый спор. С аргументами. Контраргументами. Пояснениями. Параллелями. Но объяснить это всё заняло бы минут двадцать. А ещё пришлось бы объяснять, почему мне вообще интересно об этом думать. Поэтому я только пожал плечами. — Лень разговаривать. — Врёшь. — Возможно. Эл покачал головой. — Иногда ощущение, что ты изучаешь людей. Провел исследование, имеешь собственную статистику. Есть успехи? Я отвёл взгляд к воде. Потому что это было слишком близко к правде. — Я бы сказал всё безнадежно. Эл рассмеялся. — То есть мы все психи? — Конечно. — А ты? Я задумался на секунду. — Особенно я. — Вот это уже звучит честно. Мы оба усмехнулись. Потом Эл неожиданно сказал: — Слушай, а знаешь, что я заметил? — М-м? — Когда люди накуриваются, они начинают замечать всякую фигню, которую раньше не замечали. — Замечательная мысль. — Не перебивай. — Продолжай. — Так вот. Мне кажется, ты просто постоянно в этом состоянии  Я посмотрел на него. — В каком? — Будто ты всегда накуренный  Несколько секунд я молчал. Потом не выдержал и засмеялся. — Это самое странное описание меня, которое я слышал. — Но точное же. — Возможно. — Нет, серьёзно. Ты замечаешь вещи, на которые я бы вообще внимания не обратил. Я хотел спросить какие именно. Но не стал. Потому что уже знал ответ. Людей. Он говорил про людей. Город начал окрашиваться в оранжевый — мягкий, тёплый, какой бывает только перед закатом. Тени вытянулись, стали длинными и почти живыми. Людей становилось меньше: кто-то разошёлся по домам, кто-то свернул в кафе. Разговор снова свернул на будущее. На работу. На университет. На мечты. Обычные вещи. Странно обычные. И именно поэтому — хорошие. Я просто шёл рядом с человеком, который не требовал от меня ничего — ни объяснений, ни улыбок, ни «как ты сегодня». Мы обменялись ещё парой фраз у метро. Эл хлопнул меня по плечу — коротко, без пафоса. «Напиши, как доберёшься». Я кивнул. Не сказал ничего. Развернулся и пошёл домой. *** Домой я вернулся уже затемно. Усталый. Но почему-то спокойный. Ступни ныли — нагулял больше обычного. Я даже не помнил, когда в последний раз столько ходил. Я скинул куртку — она упала на стул, я даже не повесил её. Поставил чайник. Бегемот недовольно мяукнул, спрыгнул с дивана и направился ко мне.  — Да понял я, понял. Телефон завибрировал. Только сейчас я осознал, что игнорировал абсолютно всех. И телефон в моих руках появился только сейчас. Странно — обычно я от него не отлипаю. Я машинально взял его в руки. Пальцы сами разблокировали экран — привычное движение, отточенное до автоматизма, такое же естественное, как моргнуть. Новое сообщение. Незнакомый номер. Улыбка исчезла. Пальцы похолодели.  Я ещё не прочитал текст, но внутри уже всё сжалось — будто кто-то с силой затянул узел в солнечном сплетении. Туго-туго, так что дышать стало трудно. Я открыл сообщение. Всего одна строчка. «Тебе идет черный»