Глава 6. Обнаженная ярость

Лучи солнца проникали сквозь щель между шторами, заставляя открыть глаза. Я поморщилась и прикрыла лицо рукой, прежде чем перекатится на бок, чтобы продолжить спать. Ощутимая боль пробежалась по телу. Я проигнорировала.  Звук будильника.  Моя рука нащупала телефон под подушкой и выключила его. 6:20 утра. Нужно вставать, чтобы успеть в техникум.  Садясь на кровати, я осознаю, как ноет каждая мышца тела, а голова болит, будто с похмелья. Я не помню, как попрощалась с Юдзи. Не помню, как дошла до дома. Не помню, как переоделась и легла спать. Все как тумане. Но я точно помню одно - Сукуну.  С трудом поднявшись с кровати и подойдя к зеркалу, я увидела нечто: на шее были синяки от руки, на щеке был порез, на запястьях тоже были синяки, намного темнее, чем на шее. Я пошатнулась. Кожа была бледной, губы алыми и сухими, будто впитывали в себя кровь, а глаза почти пустые.  Вчерашняя сцена мелькнула в голове, как флешбек. Тошнота подступила в горлу от воспоминаний и страха.  Слабая… Жалкая… Мое дыхание участилось от ярости и презрения к самой себе, но я старалась сохранить контроль, чтобы не разбить зеркало, снова.  Обычно моя регенерация работала отлично, и у меня за ночь проходили все синяки и даже иногда переломы. Но эти следы были особенными, точнее, был особенным тот, кто их оставил.  Ясу помылась раз 5, будто пытаясь смыть с себя следы, которые оставил на ней Сукуна. Она плакала, дрожала и терла свое тело мочалкой. Молнии на ее руках стали темнее, выразительнее, выглядели теперь действительно как татуировки и ныли от воспоминаний, краснели, почти трещали.  Надев водолазку с высоким воротником и распустив волосы, она оправилась в техникум. Все следы были скрыты, за исключением царапины на лице и ее общего состояния.  Солнце било в глаза, когда Ясу шагнула на территорию техникума. Каждый звук — смех студентов, скрип дверей, крик вороны — отдавался в висках оглушительным грохотом. Она шла, глядя в землю, волосы — черная завеса, скрывающая щеку с царапиной. Водолазка казалась душной клеткой. А поверх нее была толстовка. Ясу даже не помнит, как ее надела. — Яс-тян! Опоздала на 3.7 минуты! — Голос Годжо разрезал воздух, как всегда — громко, нарочито весело. Он материализовался перед ней, блокируя путь. – Чего такая кислая? Не выспалась?  «Только не это…» Ясу мысленно сжалась. Она попыталась обойти. Он шагнул в сторону, снова преграждая дорогу. Его улыбка не дрогнула, но глаза за очками (сегодня они были с зеркальными линзами) скользнули по ее лицу, задержавшись на распущенных волосах, прикрывающих левую щеку.   — Отстань, Годжо. — Ее голос звучал хрипло, чужим. — Ой, какой тон! — Он притворно схватился за сердце, но рука замерла на полпути. Его взгляд уперся в высокий воротник водолазки. Слишком высокий для теплого дня. Слишком... напряженный. — Холодно, что ли? Или новая модная штука? Прячешь... синяк любви? — Шутка прозвучала плоско.   Ясу вздрогнула, непроизвольно прижав ладонь к шее под воротником. Мелькнул образ: черные ногти, впивающиеся в кожу, адский смех, грубый голос  в ушах.   Эти микродвижения— ее вздрагивание, защитный жест — были катастрофой. Улыбка исчезла с лица Годжо. Мгновенно. Будто ее стерли.   — Ясу. Одно слово. Тихим, плоским тоном, который заставил похолодеть даже под палящим солнцем. Он шагнул вперед, слишком близко. Его рука молниеносно взметнулась — не к ее шее, а к капюшону толстовки, накинутой поверх водолазки.   — Нет! — Она попыталась отшатнуться, но было поздно. Он сорвал капюшон одним резким движением. Ткань захрустела на швах. Затем его пальцы — быстрые, неумолимые— впились в  воротник водолазки и оттянули его вниз, обнажая шею.   Воздух перестал существовать. Годжо замер. Его лицо стало маской из белого мрамора. Ни гнева, ни ужаса — абсолютная пустота, страшнее любого крика.   На бледной коже Ясу, как клеймо, горели пять лиловых отпечатков. Четкие, тяжелые — отпечатки больших, мужских пальцев, сжимавших с такой силой, что под кожей лопнули капилляры. Самый темный синяк был прямо над сонной артерией — метка убийцы. Его взгляд скользнул вверх — к царапине на щеке, которую не скрыли волосы. К пустым, запавшим глазам. К сухим губам, которые будто пропитались кровью. Тишина между ними стала физической. Давящей. Его рука двинулась, большой палец с ледяной точностью прикоснулся к краю самого темного синяка. Не нажимая. Просто касаясь. Его кожа была холодной — холоднее, чем у Сукуны.   Ясу замерла, не дыша. Она видела, как напряглась его челюсть, как застыли мышцы шеи. Как исчезло все вокруг — звуки, солнце, время. Остался только этот ледяной палец на ее опозоренной коже и его взгляд сквозь очки.   — Кто… — Он заговорил шепотом, но каждое слово врезалось в сознание, как нож. — …Чье дыхание ты чувствовала на своей шее, когда…это происходило. Его палец едва заметно дрогнул от сдерживаемой ярости, которая кипела внутри Годжо. Он не ждал ответа. Он и так знал. Его рука оторвалась от ее шеи, будто отдергиваясь от огня. Он отступил на шаг. Его лицо оставалось бесстрастным. — Кабинет. — Его голос был абсолютно ровным, безжизненным, как голос робота. — Сейчас. Он развернулся и пошел прочь. Не быстрыми шагами. Не медленно. Слишком ровно. Слишком тихо.   Ясу осталась стоять, сжимая ворота водолазки, пытаясь закрыть выставленную напоказ позорную метку. Там, где коснулся его палец, горело. Гораздо сильнее, чем от прикосновения Короля Проклятий.   Потому что это горело стыдом и страхом. Не перед Сукуной. Перед той бездонной, ледяной яростью, что только что коснулась ее, и которая теперь молча шагала впереди. *** Ясу зашла в кабинет, Годжо сидел неподвижно, его глаза без очков сканировали каждый сантиметр ее тела, будто он молча препологал, где еще ей могли сделать больно.  — Расскажи мне, как все было. – Тон его голоса был спокойным, серьезным. Но то, как он смотрел и слегка нахмуренные брови выдавали его злость.  Ясу не села напротив, она стояла, сделав лишь пару шагов от закрытых дверей.  Сделав глубокий вдох, из ее уст посыпался рассказ. Обо всем: о пальце в конверте, о кошмарах, о встрече с Юдзи поздно ночью, о Сукуне…  Годжо слушал, не перебивая, улавливал ее тон, ее жесты, ее вздохи, ее взгляд — все.  — Ты должна была позвонить мне сразу, как получила палец. – Это звучало как упрек, обжигающе холодно. — Но ты СНОВА умолчала о нем, и действовала не раздумывая.  Ясу почувствовала себя глупо, стало еще более стыдно, чем было до этого. — Я думала, Юдзи контролирует… — Ты все мне рассказала? – Годжо перебил.  — Да…  — Уверена? – Он смотрел ей прямо в глаза, пытаясь поймать даже самую мелкую ложь или недосказанность. — Он не…? Ясу нахмурилась, скривилась, тошнота подступила к горлу.  — Боже, нет! Ничего подобного не было.  — Хорошо… – В голосе Годжо послышалось облегчение. Будто шторм на секунду стих.  Повисло молчание. Ясу нервничала, ее ладони вспотели. Она впервые видела Годжо таким, поэтому чувствовала себя уязвимо. Хотя она последние 12 часов чувствует себя именно так… «Слабая… Никчемная…» — С сегодняшнего дня — его голос нарушил тишину и снова упал до ледяного шепота, но каждое слово весило тонну, — ты не приближаешься к Итадори. Не на занятиях. Не на заданиях. Не в коридоре. Ни на шаг. Без меня.  — Это что, арест? — Вызов в ее голосе дрожал.   — Это протокол безопасности. Его. Твой. Мой. — Он махнул рукой, отсекая возражения. — Если Сукуна выйдет через него снова рядом с тобой — ты КРИЧИШЬ. Зовешь МЕНЯ. Бежишь ко мне. Не геройствуешь. Не пытаешься драться. БЕЖИШЬ. Понятно? Он не ждал ответа "да". Он требовал подтверждения молчанием. Его взгляд, не отрываясь, сверлил ее, выжимая согласие из самого страха. Ясу коротко кивнула. «Унизительно…» — Хорошо. — Он развернулся и подошел к окну, спиной к ней. Силуэт на фоне света стал резким, неприступным. Ясу не сказала больше ни слова. Она вышла, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком.  *** Солнце стояло высоко, безжалостное и равнодушное, заливая белесым светом ряды черных каменных стел. Они выстраивались, как молчаливая армия, уходящая вдаль, — строгие, почти однообразные, лишь изредка прерываемые пышными завитками иероглифов, высеченных в камне. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом тлеющих благовоний и увядших хризантем, оставленных здесь в ритуальных вазах.   Ясу ушла с занятий и пришла на кладбище. Тропинка, усыпанная мелким гравием, хрустела под ногами, словно напоминая, что каждый шаг здесь — вторжение в мир, где время остановилось. Где-то вдалеке каркала ворона, и этот крик разрывал тишину, оставляя после себя еще более гнетущую пустоту.   Она шла медленно, почти не дыша, будто боялась потревожить покой тех, кто лежал под этими камнями. Рука сама потянулась к холодной поверхности стелы с именем «Рюцу» — пальцы скользнули по резным знакам, будто пытаясь прочесть их на ощупь. Камень был нагрет солнцем, но внутри него, казалось, все еще жила ледяная тишина.   «Как странно, что смерть здесь выглядит так опрятно. Ничего лишнего — только ровные ряды, только порядок. Как будто и не было боли, только аккуратная пустота». Она опустила букет белых цветов к подножию стелы. Ясу закрыла глаза и попыталась представить тетину улыбку, но в памяти всплывали лишь ее крики боли, хруст ее костей, запах крови и помоев, ее глаза, наполненные болью. Слеза скатилась по щеке Ясу, дрожащие руки снова погладили каменную плиту. — Как ты тут, Рюцу? – Ее голос дрожал, она выдохнула будто с облегчением. — У меня столько всего происходит, что я даже не знаю, что рассказать…  Ясу замолчала, поджимая соленые губы, ресницы дрожали.  — Ты бы гордилась мной, если бы узнала, как я сейчас живу? — Слез стало только больше. – Я так слаба, тетушка… Ничтожна. Без тебя я ощущаю себя лишь мерзкой пародией на мага. Мне… Ты так сильно нужна мне, Рюцу…  Ясу не сдерживала слез, выпуская все, как исповедь. Ее боль, ее слабость, ее бессилие - все было обнажено перед пустой могилой с именем самого близкого для нее человека.  А вокруг, в этом безмолвном городе мертвых, солнце продолжало светить — яркое, неумолимое, будто насмехаясь над хрупкостью человеческого горя.