1. Им этого хватает

Хижина. Окраина Шиганшины. Серое утро после дождя. Воздух пахнет сырой щепой, дымом и влажной землей. Сквозь сколы новых, слишком белых стен бараков доносится гул строек. Их угловатый сруб с косой крышей – черный нарост на опрятном ужасе возрождения. Они – гвоздь, который не выдернули. Ранний час: Леви стоит у каменного очага. Лицо в морщинах дыма. Мешает похлебку железной ложкой. Картофель, тушенка, дикий чеснок. Нет варева, где варились патронные гильзы – но осадка движений та же: четко, будто разбирает пулемет. Рубаха закатана – на предплечье шрам от ожога (новый, от печки). Елена сидит у стола, собранного из ящиков. Запонки на серой рабочей блузе застегнуты криво. Перед ней – тетрадь в клеенчатом переплете. Не отчет. Учет: «27.05. Посеяны огурцы. Полито 3 ведра. Стрелок Улиг украл лопату. Леви вернул поломанной после разговора.» Пишет ровным почерком. Подчеркивает «разговора» дважды. Ритуал Завтрака: Он ставит миску перед ней. Не говорит «Готово». Она кладет заточенный карандаш вдоль строки. Не говорит «Спасибо». Ест молча, сидя прямо, отламывая куски черного хлеба с математической точностью. Он хлебает стоя у очага, глядя в огонь. Погасли ли глаза? Не совсем. Взгляд на пламя – не тупой, а пристрелянный. Знает, сколько дров в нем горит. После еды она несет миски к жестяному тазу. Он льет воду из ведра. Ее случайное движение: высохшая рука коснулась его мокрого запястья. Замерли на секунду. Отдернули. Промолчали. Работы: Он – колет дрова за хижиной. Топор входит в чурбак с привычным звоном. Мускулы играют под кожей. Хлопья плесени перестали быть метафорой. Здесь плесень реальна – лезет по северной стене. Она – в огороде за плетнем. Копает лопатой (новой, но дешевой, уже гнется). Картофельная ботва похожа на стройные колонны мертвецов. Ее длинные пальцы выпалывают сорняки так, будто составляют шифровку. Леви приносит ей ведро воды. Не говоря, ставит у ног. Она льет под корень ровно по три ковша на лунку. Система. Опасная Близость Дня: Возле поленницы он задел гвоздем плечо. Порвана рубаха, царапина пустяковая. Зашел в дом за тряпкой. Елена увидела без слов. Поднялась с грядки. В хижине взяла: аптечку (казенную, с партийным знаком поверх герба), иглу с ниткой (нитка серая, грубая), миску воды. Дезинфекция: Протерла царапину. Движения резкие, точные, будто чистит затвор. Его мышцы под пальцами напряглись. Выдержал. Шитье: Уселась на табурет. Принялась заживлять дыру. Глаза впились в стежки. Холодный оскал чуть виден. Максимум концентрации. Он молча наблюдает, как ее костяные щиколотки качаются в такт движению иглы. Закончила. Откусила нить зубами. Рука Леви: сам не глядя – коснулся ее затылка. Провел грубым пальцем по коротко стриженной белесой щетине у виска. Она не отпрянула. Подняла глаза через плечо. В них – не нежность. Признание:«Швы неровные. Но дыры нет.» Вечер. Одна кровать (узкая). Тусклая лампа. Она ставит завариться чай из шиповника. Он чистит сапоги от глины. Разговор как обмен глухими гранатами: Он: — Забор там у Карловых рухнул. Надо жердь врыть. Она (считает ложки сахара в кружку): — У них туловище того калеки ветерана сожгли вчера. За три квартала. Он (взглянул): — Значит, жердь свободна. Беру завтра. Сон: Кровати мягче матраса на ящиках. Но процедура та же: ложатся одновременно. Гасят свет. Поворачиваются на бока – спина к спине. Без инициатив. Но теперь: Через полчаса Леви вздыхает, переворачивается. Его рука непрошено ложится ей на талию – глухой шаг на цыпах к тайной кнопке. Она не подвигается. Через пять минут ее рука накрывает его руку – неласковой тяжестью. Признание положения. Пальцы его шершавые. Ее – холодные. Сдвиг: Она больше не держит его руку как трофей или мину. Это – "вещь". Их вещь. Утром проснутся в этой позе. Без паники.Тихий Сдвиг Бытия: Они не целуются спросонья. Не цветут тюльпаны на грядках. Скрепки: Сшитая им рубаха. Колода огурцов в рассоле. Общая подушка, хранящая вмятину двух голов. Язык: «Холодно. Заткни щель.» Вместо «Я боюсь сквозняков твоей спины». Любовь? Абсолютно. Запрещенное слово, что гуляет меж ними призраком с выколотыми глазами. Заменилось конкретикой: Она: — Опалил рукав о плиту. Он: — Надень мою. – бросает рубаху чуть более грубо, чем надо. Она: (через час, глядя на закатанные рукава, болтающиеся на мотыльковых запястьях) — Верну вечером. Он: — Не запачкай. Самый живой диалог недели: Вечер. Они чистят картошку на ступеньке хижины. Он: — Помнишь склад? Этамерь текла, а мы... Она: (не глядя, снимает длинную спираль кожуры) — Помню. Чем особенно? Там твоя сперма засохла на конвейере, как гипсовый оттиск. Он: (кулак с ножом замер) — Не про то. Про капли на трубах. Как метроном. Она: — Да... Импортный. Это был дефектный счетчик по стандартам Маджиста. Пересчитываю по павшим Улутрам. Он: — Не перестанешь занудничать? Она: — Статистика не каприз. Стойка колен выставлены? Он: — Ну ты и дура. – удар ножом в картофелину. И тут же: — «Дура». Ошибка лексической привязки. Она: Ниже уха сверкнула почти-не-усмешка. Внутри – взрыв молчаливого хохота. Он встает, отряхивается. Заходит в дом. Возвращается. Бросает ей свою пропотелую фуфайку поверх тонких плеч. «Накинь. Ветер с Мертвых Бастионов пошел.» Идет дальше. Ответ на вопрос, который не задан: Да. Они выстроили мир по чертежам своей брони. Нет, они не целы. Но щель между телами на узкой кровати наполнена не войной, а тягучим смолением боли под бытом. Им этого хватает.