Эпилог: Три Удара Ведром

Эпилог: Вечереет. Армин и Микаса на крыльце ее дома. Доносятся вдруг смешные крики: Леви колотит ведром по котелку — означает «Хлебушек готов», а Елена в ответ сверчком ставит лом (3 удара — «Забирай»).) Микаса (глядя в ту сторону, где дымок): — Помнишь… первый полугодий после? Магазины Имиша рухнули. Леви… Ты видела его? Армин (затянет тягу из холодной трубки): — Видел. У шлюза на Мутном канале. Сидел на корточках у рыбачьей лодки — дочищал ржавчину ножиком. Я хотел подойти… Но замер. Знаешь, у него тогда взгляд был… как будто он продумывал план обмена: как подсунет людям то, что осталось внутри, в щели между ребер… в обмен на лодку? Бессмысленно. Я отвернулся. Микаса (кивнет в сторону хижины Леви): — А ее… не знаю почему, но… я видела Елену той же зимой. Шла вдоль Кладбища за дымом Бежизны… в матросский бушлате министром из полевого госпиталя. Несла мешок со льдом. Криво. Светилась как туберкулезничка на лампе. Я датча предпочла не пересекать меловую черту тумана... Армин (вздыхая): — Почему... мы не подошли? Ведь это вранье — что они "сложились из укрытого духа"! Микаса (сжав кулаки): — Потому что поняли сразу: то, что держит их рядом… раскрошится, если хоть капля жалости упадет сверху со словом «Капитан, вам еды?»… Их обоих — снесет, как ветку, которая сломалась дважды и срасталась смолой подполья... Армин (голос срывается): — Они же почти умирали! Леви летом без воды два дня пуговицы жевал от голода… Микаса (резко): — И Елена лазала ночью через стену интендантского склада за ящиком тушенки! Хотя к утру храбрость её сточилась как враг. Он сидел у плетня и шипел: «Залезь обратно, глухая тварь! Я сам ограблю!» — а она тряслась от тифа, не могла подняться. Потрясение: Армин вскидывает лицо: — Ты… видела?! Этой ночью у Пустого Цеха? — Да. Но не смогла двинуться. Знаешь почему? Потому что у неё в глазах — не страх. Вызов. Будто ждала — схватят пустотелые солдаты и дадут истинное имя покоя. И тогда… вся её «игра в человека» закончилась бы честно… Армин (молча поднимается — идет к забору, смотрит на хижину с двумя кривыми окнами). Из одного высовывается рука — вытряхивает мусор. Тот жест одинарно узнаваем: Леви чистить подпол никогда не стал бы. Ее жест в дымке. Микаса (подходит): — Они же врут нам по всем статьям про «колодец» и «боль в плече», будто познакомились благодатным утром, а не… Армин (говорит медленно, в туман): — Потому что им нужна легенда безопаснее правды. Вокруг нас — миры. Мы — лагерь светлых потерянцев: домики, ряды ранней капусты, витрины «Здравствуй, завтра!». Любая щель должна быть заклеена слухом: вот он чинил забор, она помогала с формулами, и где выгрызался голод — пророс огурчик ветра из легенды. Он поворачивается — видит: Микаса плачет. Негромко. — А настоящая правда… она страшнее почетной лжи. Ты видела те глаза Елены? Знаешь, на что она похожа в глубине? На воткнутый меч в землю… заржавевший под солнцем и молитвой о забвении. И он это знает. Поэтому колотит в ведро — пусть весь район слышит: они готовят суп! Они живы! Микаса (вытирая лицо): — Если война вернется… если опять боль… что они сделают? Армин (обнимая её — крепко, горько): — Умрут. Вместе. Без наших жалостей. И снова солгут: «Чинил Елене забор — и гвоздь перестал быть прямым. Истекла кровью…». И неважно, что на деле… высыпалась банда по ту сторону границ, а они взяли вилы и кинулись — не воевать — загораживать собой хижину. За ту рвотную ложь про «любовь как огурцы», что согрела бы их сто лет… если бы судьба поверила в сами мифы. (Тускло светит окно напротив. Теперь видны две тени: Леви с Еленой за столом. Силуэты лиц смотрят друг на друга не отрываясь.) Армин (пророчески просто): — Микаса. Никогда не говори им, что догадываемся. Ложь — единственный дом, где они могут спать спиной к спине… пряча ножи под подушку. Пока ведро звенит — всё хорошо. Она кивает. Идет заваривать чай.