3: Горшки одного обжига

Маленькая часовня, новенькая, пахнет смолой и ладаном. Дождь стучит по крыше. Армин в чистой рубашке и жилетке, Микаса в темно-синем платье – скромно, но опрятно. Они сидят на первой скамье, обмениваясь тихими, недоуменными взглядами. Капитан Леви... женится? Леви: На нем старая, но аккуратно почищенная шинель Разведкорпуса. Пуговицы блестят. Воротник выцвел, но не рваный. Стоит чуть криво – правая рука за спиной крепко сжата. Лицо как всегда – камень, но уголок глаза дергается. Непривычно. Елена: Платье – простое белое, чуть мешковатое на ее узких плечах и плоской груди. Рукава чуть длинны. Подарок портного, жалевшего "бедного психопата и его суровую девушку". Она не смотрит в зеркало. Глаза прищурены, будто оценивает стратегию. Холодная, угловатая, непривычно чужая в белом. Но Леви бросает на нее взгляд – и сразу отворачивается. Для него она... своя. Главное. Церемония: Священник бормочит усталые слова. Его путает только вид пары. Священник: "...берешь ли ты, Леви, эту женщину, Елену..." И вылупился на высокую фигуру Елена : "...." Священник(Осёкся, делает вид что не договорил): "Ах да, ... в болезни и здравии..." Леви (ровным тоном): "Беру." Елена (после паузы, четко): "И я беру." Просьба: Священник закрывает книгу. Его голос усталый: "Благословляю. Можете поцеловать... ну, или как вы там...". Он махнул рукой. Видно, что пара – особенная. Он ждет рукопожатия или кивка. Неожиданность: Елена готова повернуться уходить. Но Леви делает шаг вперед. Он подходит к ней так близко, что белое платье касается шинели. Леви (тихо, но твердо, только для нее): "Надо. Наклонись. Немного." Она не верит ушам. Это "надо"? "Потому что так положено на их дурацкой свадьбе"? Глаза чуть шире обычного. Но наклоняется. Совсем чуть-чуть. Подбородок почти касается его плеча. Поцелуй: Он поднимает свою уцелевшую руку. Не дергает. Медленно. Ладонь с шершавыми пальцами ложится ей на щеку, чуть касаясь знакомого шрама у виска – старого следа мировой войны. Больше этот жест – о памяти и каком-то привычном месте, чем о нежности. Его губы касаются ее губ. Коротко. Сухо. Без страсти. Но: Он прижался чуть сильнее в середине поцелуя. Она не отстранилась мгновенно. Замерла. Запах шинели, дождя и ее чистого, но жесткого мыла – смешался. Не романтика. Просто... жизнь их теперь. Вместе. Отстраняются. Лицо Елены чуть бледнее обычного. Леви поправляет ворот шинели. "Сделано", - читается в его глазах. Аудитория: Микаса тихонько выдохнула. Армин улыбнулся – робко, но тепло. "Капитан... правда нашел свой путь." Пивовар с фельдшером переглянулись. Удивленно, но уже без страха. Что ж, времена другие. Трапезная. Длинный стол. Миски с отварной картошкой, ржаной хлеб, банка соленых грибов. Дождь плачет по окнам. Армин с Микасой — напротив Леви и Елены. Гости (фельдшер, конюх, два бывших солдата) жуют в сторонке за чаем, бросая косые взгляды на этот клуб ветеранов. Армин (аккуратно разминая картошку вилкой): — Четыре теплицы уцелели за речкой. Пару дней назад редис взошёл… впервые с прошлогоднего генпоражения. Вы теперь на семена тоже собираете? Елена (не глядя на него, выравнивая нож): — Пробная партия внеплановых рядков. Урожайность предсказуема только при осеннем солнце. Леви (вздохнув): — Херня твоя наука. Сажай и всё. Солнце здесь — как страх Марли: пока не прилетишь, не дождёшься. Микаса теребит край шарфа. Ловит взгляд Леви, который смотрит не нее, а поверх её краснеющего уха — на Елену. Микаса (вдруг, твёрдо, будто командует): — Капитан! Что вас… свело? (Господин Конюх подавился грибом. Елена не двигается.) Леви (гримаса подменяет улыбку): — Хижина. Чёртова норка северной стены развалилась ночью. Вода через щель из дурацкой трубы — лезь чини. Она — вот, ехидная — этот стенной потоп её прибор видел с дороги. Пришла спросить: «Собираешься кормить рыбой твое плачевное имущество?» Армин (глаза ошалели): — И что? Перегородили поток… вместе? Елена (спокойно кладёт хлеб): — Я держала лист шифера. Он долбил деревянный клин. Мало молотков в хибарае — пришлось взять молотых крысёк из гляняного куба. Микаса не понимает слов «крысёк», «гляняный». Но видит главное: Леви щурится — вся его пыльная рожа говорит: «Заебал твой стратег…» Микаса (наклоняется к Елене, тише): — Вы… помогали ему? Весь последний год? После Войны? Елена (смотрит на свою тарелку, как на холодный труп перед вскрытием) — Только к осени установился формат сожительства. Процесс физико-химического плана: пары азота и взвар старощербетных зерен… Леви (бьёт костяшками по столу!) — Болтовня! Формат такой: Принесла… кофту шершеточную, хоть тяпкулём прошитую. Я так: «Я эту хуйню носить не буду.» Она: «Достойнее сдохнуть в вязанке, чем от пневмонии ». И пошло… Армин нажимает на вилку так, что гнётся ручка. Узнаёт «кофту» — ту самую, с загаром крови из их последнего похода в крепость. Он не забыл: она падала на Елену после взрыва... Потом пропала. Армин (трясётся голос): — Вы… живы тогда остались только потому, что… Елена (обрывает. Смотрит прямо на Армина впервые): — Потому что замкнутый контур. Мы — два горшка одного обжига. (Фельдшер вытирает пот со лба.) Леви (подливает ей воды): — Полсотни раз починял ошибки военных бюрократов, а тут… в банальной щели засела наша настоящая ложка сахара. Елена ударяет ребром ладони ему по колену под столом. Он рефлекторно хватает её руку. Давит кольцом о её кость. Затихает. Армин (шепчет Микасе): — Они как… альбатрос и скала, что разбила ему крылья. Но он не улетает. Микаса (тихо): — Может, мы тоже… через сто лет? Леви толкает тарелку Елене: «Доешь». Она перекладывает последний ломоть картошки ему обратно. Без слова. Микаса замечает: ладонь Елены, когда она отодвигает стакан — дрожит. Армин (собираясь уходить): — Лопаты вам к августу не надо ли? Для колодца… чтобы… огурцов поспешней… хотя бы к вашему сотому заходу по ритуалу «наклонись»… Леви (вставая, держит руку за спину): — Сто огурцов жди, Армин. И я сожгу ту старую кофту. Там теперь вошь резвится… На пороге Елена задерживается. Оборачивается. Глаза Микасы ловят этот взгляд — там тень правила, что она нарушила самим фактом своего хода. Елена (тихо, лишь Армин слышит): — Выживаемость тоже нужна группе организмов. Пыль босая топчется. Пишите вашим теплицам формулы азота не ниже кривого диалога к дверям. Проба налево: выход будет не везде отвесным… Дорога домой: Он несёт её мокрые туфли подмышкой. Она шагает босиком по грязи. — Врёшь, про сотню огурцов? — Из арквизитных семян стебельёв хватит на весь Главштаб! Придётся их жрать несколько лет… У подножия крыльца её кольцо звенит о железную ручку. Дверь скрипит. В этом скрипе — наигрубая версия слов без букв «мы живы, мы рядом», но послушайте этот хрип — он учёный и добрый, для грязи, что стряхивают у порога. Правда: он и сейчас щупает её шрам под белой тканью платья, когда тушит свечу. «Ты — мой шанс долгой рутины без войны...» — он не сказал. Он поставил стакан воды, куда длинная рука протянется утром. Так и живут: громкий бессмысленный шум для сторонних. Тихий гул смыслов — для двух тел у огрызка кровати. Точка.