Когда боги пьяны

Инари никогда за вечность своего бытия не чувствовал настоящего холода. Даже в самые промозглые вечера его грело пламя кицунэ и иногда — саке, и хотя яростные порывы ветра, налетающие на Иногаму с равнины, Инари мало беспокоили, он признавал, что погода была, без сомнений, омерзительна. Наступила зима — настоящая, злая, застывшая в воздухе вездесущим запахом холода и запустения. Инари шагал по щетинящемуся хребту крепостной стены, изрядно потрепанной за последние месяцы, и морщился не то от колких поцелуев ветра, полнящихся белого крошева снега, не то от того, что новая рана на боку, невзирая на обилие повязок, пропитала теплой влагой и без того потасканное кимоно. Мысли в голове, обычно подвижные и податливые, сегодня застыли в странном оцепенении, поднимающем с глубины души неясное чувство. К своему собственному удивлению, Инари обнаружил, что он немало раздражён. Куницуками редко что-то трогало по-настоящему, поэтому зачатки злости, клокотавшие в груди обрывками жара, не имеющего ничего общего с лисьим пламенем, ощущались как-то особенно остро. Инари точно не знал, на кого он злится, на дайтэнгу, не выполнивших его единственную и не очень сложную просьбу, на Тэнгу, который и являлся виновником всего, что творилось вокруг, или на девчонку, которая опять почему-то оказалась в водовороте, из которого ей самой было не выбраться. Может быть, он злился на самого себя за то, что уступил мягкосердечью Узума полгода назад и ввязался во все это. В любом случае он понимал, что злиться уже точно поздно. Инари помнил, как в тот вечер, когда он, пахнущий холодом и долгими спорами, вернулся в обшарпанную комнату в дальнем крыле крепости и в глазах Шайори мелькнул страх от осознания того, что она останется в Иногаме одна. Она действительно постаралась скрыть этот едва заметный проблеск ужаса, но задвигать чувства глубже, чем проникает взгляд постороннего, у неё пока получалось донельзя плохо. Инари сказал, что вернется через несколько дней — он правда так думал, а потому не беспокоился. Он лично просил Тагара проследить за обладательницей вечно тревожного взгляда и острого языка, а, поскольку даже во время сражений Шайори оставалась в крепости, входя в свой магический транс, позволяющий ей видеть поле боя, сделать это было нетрудно. Инари считал так даже тогда, когда несколько дней превратились в несколько недель, и отряд дайтэнгу, побитый ками, но одержавший над ними победу, возвратился в Иногаму позже обещанного. Инари считал, что ничего случиться просто не может. С трудом уцелевшая в общем хаосе створка сёдзи сдвинулась в сторону с особенно громким, почти обиженным хрустом, и Инари шагнул в масляное пятно света, которым озаряла не очень просторную комнату подвешенная к потолку лампа. Слабое пламя рождало на лицах собравшихся глубокие тени, окончательно разрывающие их видимое родво люди. Несколько воронов, включая Тагара, молча склонились над столом, скрытым необъятной выцветшей картой, Юдай, бесстрастный, как и всегда, подпирал стену со скрещенными на груди руками и выражением крайней незаинтересованности на лице. Воздух будто дрожал, прошиваемый мрачными взглядами ёкаев, и не последнюю роль в этом играли глаза, блеснувшие в полумраке холодным серебром. Тэнгу лично явился в Иногаму. Это происходило не в первый раз, но обычно он не оставался дольше, чем на пару дней, а теперь прибыл с намерением задержаться. Инари задвинул за собой створку двери, и лепесток огня в лампе боязненно дрогнул. — Вышли все. Слова вырвались сами собой, Инари не был настроен на более располагающий тон. Куницуками повел головой в сторону незакрытых сёдзи, и в глазах дайтэнгу и Юдая на пару мгновений мелькнуло сомнение. Им было тяжко подчиняться даже Юмэю, но его словам они противоречить не могли, поскольку однажды уже пообещали ему свою верность. О главенстве Инари они благополучно не вспоминали, ведь он сам о нем напоминал редко, пусть и значительно превосходил Тэнгу по силе и прожитым годам. Обычно он позволял ему забавляться столь желанным для него повиновением прочих ёкаев, но сейчас времени на учтивость не было. Комната опустела в несколько мгновений, и когда за спиной Инари неохотно щелкнула задвигаемая створка двери, он двинулся к столу не отрывая взгляда от Юмэя, в то время как сам ворон был слишком увлечен изучением карты. — Нас оттеснили к самым стенам крепости, я не уверен, что мы продержимся хотя бы до рассвета, — Инари оперся руками о край стола, со скрытой досадой признавая, что это движение принесло ему больше облегчения, чем он ожидал. Тэнгу все так же не поднимал глаз, и эта его холодная отстраненность впервые не веселила Инари, а распаляла и без того клокочущее внутри раздражение. — Я осведомлен, — отозвался Юмэй, посчитав этот ответ, видимо, достаточно вовлеченным. — Действительно? — вскинул брови Инари, наклоняя голову так, чтобы лучше видеть особенно бледное в скудном свете лампы лицо напротив. — И что же ты собираешься делать? — Воины Изанаги утомились не меньше дайтэнгу. Подождем их отступления, а затем с новыми силами насядем на их левый фланг. — Тэнгу вскинул как всегда равнодушный взгляд, и под слоями холодной уверенности Инари наконец разглядел то, ожидал увидеть в этих глазах давно. За острыми, как лезвие ножа, отблесками серебра, скрывались вопросы, на которые Тэнгу все же не мог ответить. Он не знал, что делать, возможно, впервые в своей жизни. — Ты очень веришь в своих воинов, Тэнгу, — вкрадчиво протянул Инари, наклоняясь вперед. — Вот только на слепой вере они держались последние пару месяцев, сейчас она уже не поможет. — он заглянул в серебряные глаза, надеясь, что в них наконец проскользнет проблеск не принятия, но хотя бы понимания этих слов. — У нас нет сил. У нас нет времени. — Я знаю, что это проблема. — Проблема, — едва ли не прорычал куницуками, вновь вспоминая испуганный взгляд карих глаз и свое обещание вернуться как можно скорее. — Проблема — это то, что твои недоумки не смогли выполнить наипростейшее мое поручение и теперь мы все будем расхлебывать последствия. — Инари оттолкнулся ладонями от стола, выпрямляясь. — Я оставил им девчонку. Приказал проследить — просто проследить за ней. И где она теперь? Юмэй склонил голову, клокочуще вздыхая, и этот звук напомнил сердитый шелест ветра, запутавшегося в острых скалах. Он знал, что его дайтэнгу, а главным образом он сам, раз распустил их, допустили промах. Тэнгу оступился, но он не признает этого, не теперь, когда в каждом его слове, в каждой черте лица должна была читаться непоколебимая уверенность в победе, уверенность в силах его воска, уже откровенно обессилевшего, иначе этой его авантюре было больше не на чем держаться. — Что ты предлагаешь? — кинул он коротко, скорее как насмешку, а не истинный интерес, но для Инари это было уже неважно. Он подвел его к тому, что заставило его прийти сюда, к той мысли, которая владела его сознанием последние сутки.  — Пойти на условия Изанаги. Линия плеч Тэнгу едва заметно дрогнула, но Инари видел, как в серебряных глазах полыхнуло холодное пламя немедленного протеста. Он знал, что брошенные опрометью, эти слова для Тэнгу будут сродни пощечине, которую он, конечно же, не снесет безропотно, но сейчас не осталось времени думать о его самомнении. Нужно было сделать выбор, причем прямо сейчас.  — Исключено, — отрезал Тэнгу и, покачав головой, вернулся к карте. — У нас нет сил сражаться дальше, Юмэй, мы не удержим крепость, — рвано махнул рукой Инари, незаметно для самого себя повышая голос.  — Если отступим, то, конечно, не удержим.  — Прошло то время, когда можно победить в войне упрямством, Тэнгу. — Инари шагнул ближе, будто хотел, чтобы сказанные слова наконец впечатались в буйную голову ворона. — У нас был шанс, пока мы могли биться, но теперь его нет. Мы отойдем на десять миль, как Изанаги и просил в письме, и у нас появится возможность хоть как-то дать ему отпор.  — Только потому, что он вернет нам дочь Кетсёро? — гневно дернул подбородком Юмэй, делая шаг в сторону так, что широкие рукава его хаори вздрогнули потревоженными тенями. — Она нам не поможет, — отрезал он. — Поможет больше, чем эта несчастная крепость. Твои дайтэнгу не всемогущи, они не справятся сами, но с Шайори смогут хотя бы попробовать. — Я не буду рисковать всем ради твоей очередной забавы, — оскалился Юмэй, и Инари против воли передернул ушами, чувствуя, как прежняя слабая искра злости вспыхивает пламенем настоящего гнева. — Ты развлекался с девчонкой, пока это не препятствовало делу, а сейчас оставь её и свой идиотизм, пока все не стало хуже. Инари коротко выдохнул, мгновение обдумывая то, что он сейчас услышал, не вполне уверенный в том, что ему не показалось. Юмэй хамил ему, да, это было в порядке вещей, неизбежное столкновение его холодной злости от уязвленной гордости и беззастенчивых колкостей Инари всегда веселило бога огня, но сейчас, именно в этот момент, Тэнгу перешел невидимую черту, а у Инари не было сил и желания спускать это ему с рук. Он склонил голову к плечу, чуть прищурившись, хотя слабого света лампы под потолком вполне хватало, чтобы встретиться взглядом с каждой тенью в серебряном омуте глаз ворона. — Не забывайся, Тэнгу. — брови сами собой сошлись на переносице, но не зло, а скорее снисходительно, будто Инари читал нравоучения непослушному ребенку, который напрашивался на наказание. — Я помогаю тебе, потому что не желаю торжества Изанаги, но поверь, я смогу смириться с очередным триумфом ками в ущерб нашему роду так же, как смогу объяснить Сарутахико, почему я проиграл твою войну. Ты, может и его любимый вассал, но Сарутахико среди куницуками сильнейший лишь на словах. — он подался вперед и следующее сообщил уже доверительным шепотом. — Если я сейчас брошу тебя на произвол судьбы, он мне ничего не сделает и совесть моя будет чиста. Серебряные глаза полыхнули ничем не скрываемым безоружным гневом, и Инари усмехнулся. Он и сам был не лучше Тэнгу, если рассудить по честности. Куницуками все это время ссылался на то, что его попросила помочь Узумэ, что это был жест великодушия, но на самом деле правда крылась в том, что ему было самым обыкновенным образом скучно. Он желал развлечься, разгорячить кровь хоть чем-то, вспомнить то сладкое чувство, когда сердце заходится в сладкой истоме от хладного дыхания опасности. Он не учел, что забава окажется лишь головной болью. Не подумал, что подписался на затею, что взбрела в голову Тэнгу, еще горячего, еще безнадёжно глупого ребенка, который не наигрался еще во всемогущего. Инари не подумал, что в его руках окажутся жизни стольких людей, в частности — девушки с испуганными карими глазами и тихой, вскипающей где-то глубоко внутри ненавистью ко всему сущему. Шайори нравилась ему. А еще он ее жалел. Ей вложили в руки дар, которого она не просила, и он обернулся проклятием. Она хотела жить просто, но просто никогда не получалось. Она могла жить дальше, ей нужно было лишь поверить в возможность будущего. Инари возился с ней даже не потому, что она была полезна в войне, хотя эта ставка тоже приятным образом сыграла. Просто куницуками вдруг неожиданно для самого себя понял, что ему не все равно. Ему так долго и так отчаянно было на все плевать, что в тот момент, когда колючие карие глаза воззрились на него с явным страхом и презрением, он не смог себе отказать в удовольствии хоть сколько-нибудь нибудь развеять свою скуку. У него не было объяснений, почему его вдруг озаботила судьба дочери никудышного императора — таких в своей жизни он мог насчитать по меньшей мере полдюжины. В Шайори не было ничего нового — для Инари вообще уже слишком давно в людях не находилось ничего удивительного, и все же помимо жалости он ощутил тогда давно забытое, погребенное глубоко под пластами памяти бессмысленное желание сделать что-то хорошее. Он мог заставить её дышать, открыть глаза, хотеть хоть чего-нибудь кроме затворничества и зыбкого забвения — и он заставил. Девчонка упиралась и показывала зубы, отчаянно жалела себя, но все шла и шла за ним, пока не поняла, что идет сама, по собственному желанию, а не принуждению. Не рассчитал Инари только то, что она подумает, будто действительно идти может только за ним и дышать у нее тоже получается только рядом с ним. Он этого не хотел. Инари не мог пожаловаться на скудность женского внимания, поскольку оно у него было всегда. Утонченная гейша и развязная юдзё, строгая жена императора и дочь нищего рыболова — любая женщина могла подарить ему алчущий взгляд, если бы он его попросил, и он просил, долгие годы утопая в сладостной неге, которая где-то на середине жизни набила оскомину и стала бессмысленной привычкой, а не страстной потребностью, и, сколько бы Шайори ни говорила, что не желает ничего, Инари мог заставить ее желать его. Мог, но не хотел этого делать. Ей действительно было все равно. Ей не было дела до его лица и острых усмешек, до лисьего пламени, срывающегося с пальцев, и искрящихся отблесков в глазах, но она страстно хотела, чтобы он остался рядом. Все это время он заставлял ее говорить, а затем слушал, и поначалу она терпела это, как пытку, не замечая, что ей преподносят то, чего ей очень долго не хватало и что она не сможет потом потерять просто так. Инари знал множество таких людей, которые молчали годами, пожирая себя изнутри каждым невысказанным словом. Они молчали не потому, что им было нечего сказать. Им было некому доверить то, что они скажут. Инари оказал Шайори малую услугу, просто выслушав, ведь он любил хорошие истории. Он помог ей, как случайному попутчику на дороге жизни, как обиженному ребенку, которого стало жаль. Он протянул ей руку помощи легко и не думая, а та решила, что эта рука будет первой и последней в ее жизни, что, отпустив ее, она утратит смысл идти дальше. Юмэй был прав, отчасти Инари с ней играл, ведь она его забавляла. Можно сказать умиляла. Но он не тронул ее и пальцем, и не потому, что вдруг вспомнил о чести или озаботился о ее невинности — об этом Инари не думал уже очень давно. Он просто не хотел ломать еще сильнее то, что и так лежало в руинах. Он лишь хотел, чтобы она встала на ноги и захотела куда-то идти. Он не рассчитывал, что она захочет идти именно рядом с ним. Куницуками провел рукой по лицу, вскидывая взгляд на мрачно безмолвствующего Тэнгу. Он знал, что тому нечего ответить, что все слова он исчерпал уже давно, и теперь ему оставалось только с честью принять неотвратимое. — Мы отступим, — проговорил Инари, не утруждая себя уговорами. — Это не моя прихоть, нам просто больше нечем отбиваться. — Может, лучше тогда сразу сдаться Изанаги? — колко усмехнулся Юмэй. — Зачем же? Мы все еще можем принять бой, но будь готов к тому, что он станет решающим. — Решающим в нашем поражении? — Если мы проиграли сегодня, это не значит, что мы проиграем и завтра. Нам нужен маневр, который позволит победить ками даже с тем, что у нас сейчас есть. — Какой? — отозвался Юмэй зло, но уже без прежнего запала. А действительно — какой? Тэнгу начал эту войну полгода назад, дерзко вторгшись в любимые земли Изанаги. Все это время он плел паутину, стараясь выиграть время у самой судьбы, и у него действительно хорошо получалось, пока он не понял, что оказался в этой паутине сам. Он казнил и миловал, разбрасывался деньгами из казны, одерживал победы, терпел поражения — все эти события были узлами в его сети, и с каждым днем они затягивались все крепче. Тэнгу сделал столько этих узлов, что теперь в них было не разобраться. Что можно сделать с сетью, когда она безнадёжно спутана? Разрезать. Разрезать тот узел, который держит все, с которого все началось, который решит проблему одним разом, не давая и дальше бессильно задыхаться в ожидании исхода. Оставалось лишь этот узел найти. Инари бесцельно поводил пальцем по шершавой поверхности карты, взглядываясь в беспокойный лепесток огня в лампе. В голове тихо дрожала мысль, зародившаяся давно, но не решающаяся перерасти в полноценное намерение. Тени безучастно скользили по по стенам. — Я убью Изанаги. Тишина, до этого царившая в комнате, была густой, глухой, почти отрешенной. Она была полна знания о чем-то неумолимо приближающемся, наползающем мрачной тенью. Тепер она пошла волнами, как гладь руда, в которую со злостью бросили камень. Юмэй уставился на Инари с молчаливым вопросом во взгляде. Его брови поползли вверх и куницуками услышал то, что по его разумению не могло принадлежать Тэнгу — тихий холодный смех, который, отзвучав, растворился в дрожащем полумраке, будто его и не было. — Удачи, — убежденно кивнул Тэнгу. — Змея не сможет укусить, если у неё не будет головы, — задумчиво отозвался Инари, воодушевленно передернув ушами. — Эту голову не отсечь, — Юмэй порывисто взмахнул рукой, что было на него самого не похоже. — От тебя будет больше проку, если ты останешься в сражении. — И да, и нет. Однако если у меня получится, наши шансы на победу заметно возрастут. Юмэй уставился на куницуками даже не озадаченно, а скорее удивленно, будто не верил, что тот был способен изречь что-то настолько безрассудное. Убить Изанаги? Немыслимо. Невозможно. Ещё более невозможно, чем все, что он делал последние полгода, и нужно было быть безумцем, чтобы покуситься не на владения, а на жизнь самого бога солнца. О таком даже помышлять было опасно, но в глазах Инари уже заискрилась неуемным пламенем идея, которая ему очень и очень сильно нравилась. Юмэй сдвинул брови к переносице и покачал головой, пусть и не так уверенно, как прежде. — Это безумие, — тихо проговорил он. Инари склонил голову к плечу и вопросительно приподнял брови, выражая сомнение. Он знал, что Тэнгу еще ничего не сказал, но уже уступил. Он знал, что мысль отвратительная, и никто в здравом рассудке не согласиться на эту авантюру. Он знал, что эта идея вопреки всему пришлась Тэнгу по душе.

***

Отступление происходило небыстро, но дайтэнгу работали с видимым энтузиазмом, ведь им тоже мила была мысль о том, что они покинут наконец эту ненавистную крепость. Куницуками в это время согласно замыслу, созревшему в его сознании еще пару часов назад, обнаружил в темных подвалах Иногамы небольшой запас саке и, довольный своей находкой, двинулся в компании некрепкого вина прочь от крепости по горной тропе. Поскольку помогать дайтэнгу в отступлении Инари нисколько не желал, он принял решение оказать воинам Тэнгу самую лучшую услугу, на которую был способен — не мешать. Ему нужно было подумать над тем, что он только что сказал Тэнгу и, конечно, посетовать на то, что он вообще ввязался в эту историю. Где-то на середине тропы, ведущей к какому-то далекому поселению, особенно сильный порыв ветра ударил ему в лицо с каким-то злорадным весельем, и Инари невольно замер. Ветви деревьев натужно завыли над его головой, звезды в далекой выси перемигивались, то скрываясь за тучами, то вновь являясь взору. Пусто. Пусто и тихо, пусть по спине и пробежала молчаливая дрожь, возвещающая о чем-то присутствии. Ветер снова игриво потянул Инари за длинную прядь на виске, и тот усмехнулся. — Я не в духе, можешь уходить. — Ты для меня всегда в духе, разве нет? — донесся из тени вкрадчивый голос. Инари обернулся, но за ним никого не было, лишь шепот ветра напоминал о том, что он только что слышал мягкий шелест чужих слов.  — Ты что, играешь со мной? — вопросил он в пустоту. Теперь откуда-то слева донесся глухой искрящийся смех, похожий на дрожь ивовых листьев под дождем. Инари окинул взглядом горную тропу. Он был один. По крайней мере именно это ему сообщали его собственные глаза. — А тебе приятнее думать, что лишь тебе дозволено забавляться с чьим-то терпением? — послышалось совсем близко, и Инари краем глаза уловил движение со стороны узловатого клена, укрытого снежной пеленой. Куницуками обернулся, но и там никого не оказалось. С тяжелым вздохом Инари ступил с тропы и прислонился спиной к тому самому старому клену, одним движением руки откупоривая бутыль с саке. — А знаешь, почему ты одна? — лениво поинтересовался он у пустоты, которая все еще дрожала чужим смехом. — Потому что ты невыносима, — заключил он с непоколебимой уверенностью и приложился к горлу бутылки. — Это мне говорит тот, чье имя прокляли в небесных чертогах? — послышалось теперь спереди. Инари прищурился в ночном сумраке, рассматривая тонкую фигуру. Женщина, хотя скорее девушка, потому что этому лицу можно было с натяжкой дать лет восемнадцать, была бледна и немного растрёпана от порывов холодного ветра. Полы белого кимоно, оплетеного вязью искусной вышивки, размокли от подтаявшего снега, тонкие длинные пальцы, явно не знавшие тяжелой работы, побелели от холода, однако это явно не смущало девушку. На ее тонких губах блуждала улыбка — тихая, даже лукавая, непохожая на улыбку вчерашнего ребенка. Куницуками сложил руки на груди и вскинул брови. — Твоя прошлая камигакари была симпатичнее, — заявил Инари без раздумий. — Либо род людской мельчает, либо ты стала не столь разборчивой. — Зато ты такой же, каким был, когда мы виделись в последний раз, — склонила к плечу голову девушка, и в ее глазах мелькнуло беглая искра веселья. — Мне говорили, я совершенен, — с безупречной убежденностью пожал плечами Инари. — К чему менять то, что и так хорошо выглядит? Девушка тихо рассмеялась и ступила ближе.  — Не говори, что не скучал по мне, Инари. — Так уж и быть, сознаюсь, что иногда вспоминал о тебе, — хмыкнул он, разводя руки в стороны. — Не лги, что расстроена моим безразличием, я знаю, что тебе все равно, Аматэрасу. Богиня ветра одним порывистым движением заключила куницуками в объятия, пряча собственную улыбку в складках его кимоно, и Инари все же тихо рассмеялся, обнимая её в ответ.

***

Горная тропа, сокрытая ночным мраком, огласилась переливчатым хохотом, разнесшимся в холодной пустоте зимнего воздуха далеко вокруг. Аматэрасу, забыв о чинной благородности, запрокинула голову, беззастенчиво подставляя лицо лунному свету.  — Что, прямо так и было? Взял и отдал тебе все свои деньги? — с сомнением переспросила она. — Клянусь своей честью, — со значением кивнул Инари, и бутылка в его руке издала веселый плеск недопитого вина. — Чем? — Аматэрасу подалась вперед, будто действительно не расслышала слова куницуками. — Ты жестоко ранишь мои чувства своим недоверием, — Инари склонил голову, картинно прижимая свободную руку к груди, к тому месту, где билось сердце, и Аматэрасу вновь засмеялась смехом, достойным обычной женщины, а не богини. Старый клен, горбящийся у горной тропы, воздевал к небу толстые перекрученные ветви, отбрасывающие на снежное полотно внизу синеватые тени. На этих самых ветвях устроились два божества, успевших развеселиться и без помощи бутыли вина, которой на двоих оказалось безнадежно мало. Инари сидел, прислонившись к шершавому стволу и уперев ногу в крутой изгиб дерева под собой, в то время как богиня ветра восседала на толстом суке чуть выше, свесив ноги в пустоту. Ее дыхание вместе с затихающими смешками вырывалось в ночь теплым паром.  — На самом деле ты так и не ответил на вопрос, который я тебе задала. — Знаешь, я уже не помню, что ты спрашивала, — нахмурился Инари, возводя взгляд к тусклой луне, кутающейся в снежные тучи. — Как ты? — Я? — Инари фыркнул, будто его с искренним недоумением спросили о чем-то не требующем пояснений, а он, найдя в себе немалые душевные силы, удосужился ответить. — Бесподобно, — повел он в воздухе рукой, заставляя колыхнуться разорванный рукав кимоно, пропитавшийся алым. — А остальные? — склонилась ближе Аматэрасу, пропуская мимо ушей его колкость. —Так же, как и всегда. — Инари долго вздохнул, уже заранее утомленный этой темой. Аматэрасу всегда интересовалась прочими куницуками и всегда делала вид, будто ей действительно было до этого дело. Инари не возражал — пусть играет в заботу, сколько ей заблагорассудится, однако сегодня его отчего-то не тянуло на вынужденные откровения. — Сарутахико правит и не покидает свои чертоги, Узумэ делает свои добрые дела в южных городах. Сусаноо угнездился где-то в горах и не желает спускаться — видимо, ищет духовного просветления. Я забредал к нему лет десять назад, чтобы принести саке и свежих вестей из мира людей. Он велел мне убираться, и, кажется, бросил в меня что-то, — Инари зажмурил один глаз, будто усиленно вспоминая встречу с повелителем бурь. — Плохо помню тот год, он был необычайно неинтересным. — А ты как всегда ищешь увеселений, опасных для жизни? — У меня свои добрые дела. Видишь ли, я старательно возвышаю свой род, вместе с Тэнгу задирая ками. — Слышала уже, — со вздохом ответила Аматэрасу. В ее голосе уже не осталось смеха. — И видела. — на ее лице проступила обычная серьезность, которую было не вывести ни вину, ни самым непристойным россказням Инари. Куницуками прикрыл глаза, не желая встречаться взглядом с властительницей ветра, поскольку он слишком хорошо знал это выражение лица. Оно обычно сопутствовало словам, которые ему совершенно не хотелось слушать. — Так что же вы теперь собираетесь делать? — М-м-м. Я расскажу тебе, чтобы ты побежала жаловаться своему братцу Цукиёми, — лениво протянул Инари, не открывая глаз. — Который в свою очередь нашепчет Изанаги, с которым мы и так не в лучших отношениях сейчас. Насколько я по-твоему пьян? — Не будь таким колючим, — обвинительно напустилась на него богиня. — Не будь такой двуличной, — развеселился куницуками. — Тебе не идет. Я давно разгадал все твои тайны, Аматэрасу, не пытайся со мной хитрить. — Ты не веришь, что я пришла просто так? — Отчего же, — пожал он плечами, поднимая взгляд на женский профиль, мягко очерченный лунным светом. — Верю. Просто не помню, когда последний раз подобное происходило. — Колючий, — обиженно повторила она. — Потому что не ведусь на твою благородную загадочность, как это делают смертные мужи? — невинно поднял брови куницуками. — Потому что тихо ненавидишь всех вокруг. — Аматэрасу утвердительно кивнула в ответ на удивлённо приподнятые брови Инари. — Ненавидишь. Пару веков назад ты был мягче. — Пару веков назад и жизнь была приятнее. — Она все так же прекрасна. — О, Аматэрасу, — тихо засмеялся Инари, будто ему только что сообщили нечто забавное. — Жизнь была прекрасна примерно две тысячи лет назад. Потом она была хорошей и иногда — приемлемой. Потом стала терпимой, ну а сейчас, — он задумчиво качнул в воздухе бутылкой, проверяя, сколько еще в ней осталось. — Такая себе. — Может быть это потому, что ты хочешь видеть её такой? — обвинительно отозвалась богиня ветра. — Вокруг столько прекрасного, а ты замечаешь только уныние. Так и постареть недолго — А ты еще молода по своему разумению? — с искренним интересом поинтересовался Инари и усмехнулся, когда Аматэрасу отмахнулась от его колкости. — Я молода душой, — утвердила она без единого намека на сомнение. — Я по-настоящему живу, пока ты пьешь, куришь и разбиваешь чужие сердца. — Я не разбиваю тех сердец, которые мне не отдают добровольно, — пожал он плечами. — Несносный лжец, — шикнула Аматэрасу и вновь склонилась к нему, выражая своим лицом благонравное нравоучение. — Нельзя коротать вечность, скитаясь от одной безумной затеи к другой и занимая время между ними саке и мелкими склоками, — проговорила она, и в её тоне было больше серьезности, чем Инари хотел бы услышать. Аматэрасу воззрилась на него с молчаливым вниманием, будто ожидала ответа, и ёкай вздохнул — И что же ты предлагаешь мне взамен, Аматэрасу? Если уж я откажусь от простейших радостей, что мне нужно будет сделать, чтобы бытность представлялась не столь тоскливой? Аматэрасу отвела глаза в сторону, размышляя. Она покачала в воздухе ногами, поджав губы, а затем по ее лицу пробежал отблеск детского веселья.  — Влюбиться, — выдала она, и ее губы сложились в широкую улыбку. — В кого? — выдохнул Инари с насмешливым сомнением. — В меня, — с готовностью ответила она, все еще улыбаясь, и тут Инари расхохотался по-настоящему. — Я слишком хорошо тебя знаю для этого. Аматэрасу, уже окончательно развеселившись, схватила его за предплечье, сокращая расстояние между их лицами. Ее улыбка казалась особенно сияющей в ночном мраке. — Это ведь лучшее, что с тобой может случиться. Не говори, что ни разу не испытывал любви. — Инари, не понимая, как разговор свернул в это русло, покачал головой, все еще посмеиваясь. Ему впервые за этот вечер, да и за последнюю неделю, стало по-настоящему смешно. — Ужасно! — Аматэрасу отдернула руку, будто куницуками только что доверил ей донельзя ужасную тайну. — У тебя было столько времени. Столько возможностей. Ты был знаком с ками, с ёкаями, — сетовала она. — Даже со смертными женщинами! — Предлагаешь влюбиться в смертную? — вскинул бровь ёкай. — А ты скажешь, что это плохо? — Совсем нет, — ответил он серьезно. — Вручить свое сердце женщине, которая проживет от силы лет пятьдесят, а потом оставит тебя в одиночестве — это замечательно. — Оно того стоит. Любая боль приходит в твою жизнь не напрасно. — Страдания, — с глубоким вздохом отозвался ёкай, но в уголках его губ еще теплилась усмешка. — Как же ты любишь страдания.  — В страдании жизнь, — уверенно пробормотала Аматэрасу скорее для себя, чем для него. — Душа болит у тех, у кого она есть. А мне в последнее время кажется, что у тебя ее уже нет, — с укором ткнула она пальцем в плечо куницуками. Инари вновь протяжно вздохнул, на этот раз устало, и откинул голову назад, упираясь затылком в ствол старого клена.  — Тошно мне с тобой сегодня, — проговорил он в темноту. — Потому что ты уже пьян. — Не смей меня осколять. Аматэрасу отозвалась тихим смехом, который растворился в в мягкой темноте. Замерзшая луна все же высунула нос из своего туманного плаща, осветив ненадолго белеющую пелену, укрывшую все вокруг. Снег засверкал, нетронутый и молчаливый, и тени сделались особенно глубокими, особенно печальными. Где-то в глубине леса вскрикнула и тут же затихла птица. Ночь была густой и тягучей, слишком долгой, хотя и не злой. Инари нахмурился. Он неприлично устал за последние пару месяцев. — Ты хочешь, чтобы я помогла вам? С Изанаги. — послышался тихий вопрос сверху, уже без веселья и хитрой искры. Инари дернул в сторону Аматэрасу одним ухом, но более ничем не выдал того, что он услышал её слова. — Нет, — ответил безразлично. — Раз уж низошла, займись своими делами, а мы разберемся. От вас, ками, помощь всегда боком выходит. Аматэрасу тихо фыркнула, но затихла. Инари вслушался в тяжелое дыхание ночи и чуть качнул рукой с бутылью, заставляя саке внутри с глухим шелестом омыть керамические стенки. Вино было отвратным, допивать не хотелось. Инари все равно не опьянеет, а от питья впустую настроение только портится. Куницуками вздохнул. Ночь тянулась, перекатываясь своим неподъемным телом по горному хребту, а саке нисколько не горячило кровь. Досадно, что ни говори.