Не плачь о тех, кто болен не тобой

Снег выпал рано. Ещё не истлела в пожаре быстрых закатов и рдяной листвы осень, когда с тяжелого глухого купола туч мягко посыпались колкие слезы замерзшего неба. Иногама находилась южнее Идзе, рядом с ней не было моря, напитавшего бы воздух промозглой влажностью, а потому холод в этих местах был не таким пронизывающим. Однако Шайори все же не была к нему готова. Девушка поежилась, задвигая непрочные ставни единственного окна в комнате. Горло вздрогнуло в сухом кашле, и Шайори с досадой потерла лицо ладонью. С осады Идзе прошло полгода, но Шайори казалось, что больше. В последнее время дни оставались позади так быстро и незаметно, что девушка не старалась их даже считать, но отчего-то ей казалось, что пламенеющая столица, иссушающий жар лета, изнуряющий путь в неизвестность — все это случилось очень давно и совсем не с ней. На самом деле это было странно, абсурдно — вполне в духе её сознания. Шайори сделала несколько долгих выдохов, согревших озябшие ладони. Одежда девушки еще пахла трескучим холодом, довлевшим над острыми пиками, и язвительным ветром, мечущимся от горных вершин до промозглых низин и обратно. Шайори почти бегом преодолела необъятную крепостную стену Иногамы, но это едва ли помогло ей справиться ознобом, который стал ее вездесущим спутником в последнее время. Невзирая на погоду, Шайори все же задержалась на мгновение, прежде чем скрылась под суровыми сводами крепости, ради единственного, что ей полюбилось в этом строгом остроге — вида, что открывался на простирающуюся с обеих сторон от горного хребта равнину. Пустошь куталась в сизый мрак, рассеиваемый полуночным мерцанием белого полотна, что укрыло истерзанную битвами землю. Снег падал, и ночь становилась настолько тихой и мягкой, что каждый вздох казался слишком громким для этого согревающе-холодного морока, заставляющего жмуриться от обжигающих поцелуев снежинок и всматриваться в даль, решаясь отыскать границу между небом и землей, слившихся в рыхлой темно-синей туманности. В чернильной дали взгляд выхватывал лишь редкие огни, приютившиеся под сенью отощавшего леса — молчаливое напоминание о близости стана Изанаги и битве, что не прекращалась, а лишь затихала на время, когда солдаты доходили до крайнего изнеможения. Комната встретила Шайори почти таким же колким холодом, как тот, от которого она сбежала, скрывшись в путаных коридорах крепости. Забытое окно впустило дыхание поздней осени, но огонь в круглой жаровне, нетерпеливо щелкающий своими искрами, гнал его прочь, сохраняя тепло. Комната, что Шайори делила с Инари, была чуть больше той, что была отведена девушке изначально, и согревающее пламя в ней не гасло ни днем ни ночью с того момента, как ударили первые сильные заморозки. Шайори повела плечами, удерживая замерзшие ладони над беспокойными языками пламени. Где-то на улице, достаточно близко, судя по звуку, раздался всплеск пьяного хохота, разбившего овеянную мягким мраком тишину, и Шайори хмыкнула. Она не бралась точно определить время, но явно перевалило за полночь. Дайтэнгу не спали, да им это и не было нужно. За минувшее время к ним успели присоединиться прочие разномастные ёкаи, что пришли под началом Юдая, и, пусть многие из них совсем не ладили с воинами Тэнгу, вороны без лишних разбирательств приняли в свои ряды тех, кто готов был помочь им в войне с Изанаги, что с каждой неделей опостылевшей осады казалась все более бессмысленной. В стенах Иногамы царил всеобъемлющий бедлам, мешающийся с беспрестанными приступами армии амацуками — ёкаи без особых перемен в настроении переходили от усердной обороны хребта к праздному безделью, отличавшемуся тем же ожесточением, что и битвы. Коридоры и залы некогда почти царственной крепости утопали в разрухе и беспорядке, и теперь уже сложно было определить, причиной тому была ярость сражений или дух разнузданного веселья ёкаев. Шайори уселась на широкий футон, поджав под себя ноги, и притянула к себе тяжелое покрывало, не сдерживая вздох облегчения. Она предпочитала не вмешиваться в ежевечерние развлечения дайтэнгу, неизменно превращавшиеся в жесточайшие попойки. Земные духи, по всей видимости, тишину не уважали, а вот девушке она была необходима. Она не привыкла быть окруженной таким количеством голосов, запахов, действий. Она уставала от вечной спешки и шума, от бессонных ночей и постоянных волн приступа воинов солнечного бога на удерживаемую крепость, но что-то хорошее в этом все же было. За всем этим гомоном окружающей действительности она с трудом могла расслышать голоса, что звучали в сознании против её желания. Шайори прикрыла глаза, устало радуясь окружившему её долгожданному теплу. Пожалуй, она могла рассчитывать на три часа сна или даже больше. Девушка мысленно усмехнулась: какая роскошь — погрузиться в поверхностную дрему к середине ночи, устроившись на промерзшем полу под колючей тяжестью одеяла. Перед тем, как сознание окончательно угасло, Шайори по привычке напрягла слух, желая услышать тихую поступь за порогом или шелест сдвигаемой створки двери, но ничего не нарушало тишину, кроме отдаленных хмельных возгласов, звона бьющегося стекла и шёпота ветра. Шайори могла бы в очередной раз в одиночку дожидаться позднего осеннего рассвета, но не заметила, как соскользнула за границу вязкого забытья.

***

Дворцовый сад под пологом колющей холодом белизны казался траурно мрачным. Без чадящего солнечного марева и шелеста зеленеющей листвы он казался просторным, но очень скудным, будто всеми покинутая тоскливая пустошь, поющая по ночам о какой-то своей неведомой боли. Юмэй задумчиво постучал когтем по деревянной раме окна, всматриваясь в кружащие в воздухе белые хлопья, кажущиеся особенно яркими в сравнении с наливающимся ночной синевой небом. — От того, что ты будешь мрачно сверлить взглядом снег, проблема сама собой не решится. Юмэй с раздражением выдохнул и обернулся. В покоях нынешнего императора Идзе, несмотря на подбирающееся дыхание холода, были распахнуты все окна, и ветер, колючий от белого крошева первого снега беспрепятственно врывался в просторный зал, тревожа слабые свечные огни. Прежде посередине покоев Тэнгу стоял необъятный стол, заваленный чистыми и замаранными листами бумаги, свитками с донесениями и разного рода записками, о содержании некоторых из них Юмэй не имел ни малейшего понятия. Сейчас этот стол был сдвинут к дальней стене, а на его месте, расстелив тонкую циновку, устроился Курихара Зэнки, безмятежно наполняющий рисовым вином пододвинутую к краю циновки деревянную чашу. — Выпей со мной, Тэнгу, может, и идея годная в голову придет, — усмехнулся дайтэнгу, наполняя саке и свою чашу. Поморщившись, Юмэй за два шага оказался вблизи ворона и резким движением руки опрокинул чашу, упавшую на пол с глухим стуком. — Сколько можно пить, — прорычал Тэнгу, злобно оскалившись. — Сколько можно орать, — ощетинился в ответ Зэнки, а затем с досадой покачал головой. — Такое вино пролил. — Дешевое пойло. — Юмэй, взметнув тяжелые складки черного хаори, сделал несколько порывистых шагов в сторону. — Не ты же за него платил, — хмыкнул ворон, приподнимая ткань широкого рукава, успевшего пропитаться дурно пахнущим вином. Юмэй сомневался что Зэнки, с недавних пор к нему обращались по имени, а не титулу, действительно купил это сакэ. У бывшего даймё не было недостатка в деньгах, однако ему приносила изрядное удовольствие появившаяся с его посмертия возможность наслаждаться бездумным и грубым разбоем. Тэнгу был почти уверен, что где-то в этом городе был обманутый, возможно даже изувеченный торговец, которого сегодня лишили по меньшей мере нескольких ящиков отвратного по вкусу вина. — Ты выглядишь так, будто чем-то удивлен, — проговорил дайтэнгу, прикладываясь прямо к горлу белой бутылки. — По-моему, это было вполне ожидаемо. — Ожидаемо, — рыкнул Юмэй. Он снова сделал несколько резких шагов, а затем усилием воли остановился, ловя себя на мысли, что начинает гневно мерить комнату шагами. — Неужели им чего-то не хватает? — обратился он к Зэнки, вскидывая руку в разъяренном жесте. — Они тебя не любят, — легко ответил дайтэнгу, не отвлекаясь от своего занятия. — Я не пожалел для них денег из казны. Я выстроил новые храмы и улицы. Я отправил с сотю торговых кораблей на материк. — Они тебя не любят, — повторил Зэнки, прерывая вскипающий от гнева поток слов Принца Теней. Дайтэнгу с особым значением выделил каждое слово, буто пытался донести что-то особо непонятливому ребенку, и это злило только сильнее. Конечно, не так сильно как то, что по всему городу стали появляться бездыханные тела, повешенные прямо на ветвях деревьев. Мертвые были одеты в траурные одежды, их лица выражали предсмертный покой и отрешенность. Не нужно было глубоких размышлений, чтобы понять, что для каждого это был жест добровольный, и окончательно это подтверждали ярко-алые символы, выведенные чьим-то пальцами на белой ткани одеяний. Те символы складывались в слова, что славили любимого жителями бога солнца, и люди, что брели мимо развешенных на деревьях тел, не скрывали проступающего в чертах лица уважение. Они все ещё верили, что власть ёкаев в Идзе временна, что отголоски мятежа, что был подавлен летом, смогут возыметь какое-то действие и приблизить возвращение на трон амацуками. Они склонили головы перед Тэнгу, но лишь потому, что у них не осталось иного выбора, и те, кому терять было нечего, решили, что громкий протест им дороже жизни. — Я правлю лучше Никамуры, — снова вскинулся Юмэй. — За полгода я сделал столько, сколько он не сделал за всю свою жалкую жизнь. — Людям все равно, — хмыкнул Зэнки, перекатывая по потрепанной циновке пропахшую скисшим рисом пробку из бутылки. - Им больше мил слабачок из плоти и крови, чем злобная тварь из темных пустошей Цучи. — Подбирай слова. — Ты мне должен, — вскинул бровь ворон в ответ на вспыхнувший злостью взгляд Тэнгу. — Считаю, что в честь этого я могу позволить себе вольность. — Считаю, что ты переоцениваешь свою роль в этой истории. Юмэй грубо выхватил из руки дайтэнгу бутылку и отвесил тому ощутимый удар ладонью по затылку, встретив ответное шипение. Принц Теней не помнил, чтобы за последнюю сотню лет в его окружении оказывался кто-то настолько невыносимый, за исключением куницуками огня, разумеется. Курихара как будто бы был рожден для того, чтобы вступить в ряды дайтэнгу, а потому ему было присуще обычное для них бахвальство. И, пусть Юмэй никогда бы этого не признал вслух, отчасти оно было обосновано. Представление, что разыграл молодой даймё для прихожан храма в горах, дало Тэнгу отсрочку. Замысел Юмэя в любом случае достиг бы своей цели — затишья, но его продолжительность сложно было предугадать. Покой установился в городе почти на шесть месяцев, и как знать, насколько значим был вклад Курихары Зэнки в ту браваду. — Во имя Йоми, я ради тебя восстал из мертвых, — дайтэнгу возмущенно вскинул брови. — Ради меня? — хмыкнул Юмэй, опускаясь на пол напротив раздосадованного ворона. — Ты так и не рассказал, как это сделал. Зэнки сверкнул взглядом, и на его губах появилась острая усмешка.  — Хочешь хорошую историю, Тэнгу? — встретив в ответ протяжный вздох, Зэнки чуть умерил свой пыл. — На самом деле это было не так уж и сложно. — Неужели? — Юмэй с язвительным сомнением приподнял бровь. — По крайней мере мне так показалось, потому что в случае неудачи меня бы постигла незавидная участь. Ты же помнишь, зачем вызвал нас к себе за три дня до Охараэ? Ты хотел пустить слух о праздновании и вычислить, кто из нас донесет Ватанабэ и его энтузиастам весть о том, что великий и непревзойдённый Тэнгу вместе со своим ближним двором предстанет перед народом без оружия в день духовного очищения. Ты был готов к хитрости Ватанабэ, поскольку заранее озаботился о том, чтобы маругата был начерчен неверно. Ты лишь хотел узнать, кто остался верен Изанаги и его последователям. Я это понял, и знаешь, о чём я подумал? Юмэй лишь вопросительно склонил голову, всем своим видом выражая недовольство лишними вопросами. Зэнки усмехнулся. — О том, что меня поставили перед вполне понятным выбором. Будучи откровенным, скажу, что все твои даймё были в сношении с Ватанабэ, поэтому я мог рассказать ему о твоем замысле и лишиться головы, а мог остаться с чином, почестями и твоим доверием. Звучит хорошо, правда? — Смею предположить, что это не конец истории. — Иначе она была бы не такой хорошей, — развел руками дайтэнгу. — Мне стало жаль Ято. Старик был ушлым, но не раз выручал меня. Я сначала даже не поверил, что он не разгадал твоей хитрости, но тут мне подумалось, что рисковать своей шкурой ради зазнавшегося старца я не буду, а вот ради чего-то более интересного попробую. Я задумался, что ещё ты мне можешь предложить помимо своего доверия. — Просвети. — Я не стал предупреждать Хиро Ято, хотя знал, что он уже заключил сделку со смертью, В тот вечер, почти сразу после встречи с тобой, я совершил нечто совершенно непростительное для нашего с тобой общего знакомого и явился в его дом, чтобы сообщить ему об этом. Не буду описывать тебе детали моего надругательства над честью семьи несчастного Ято, скажу лишь то, что я добился того, чего желал - старик убил меня. Тэнгу долго выдохнул, хмуря брови. Слова дайтэнгу звучали как откровенная чушь, и Принц Теней едва ли усмотрел во всем этом рассказе сколько-нибуть ясное изложение былых намерений даймё. — Зачем же тебе это было нужно? — Затем, что я знаю о происходящем в этом городе больше, чем тебе кажется. Тэнгу понадобилось мгновение, чтобы в сознании внезапным проблеском мелькнуло понимание, заставившего Юмэя в редком для него удивлении нахмурить брови. Он недооценил задумку Зэнки, лишь потому что не предполагал, что желания юнца были гораздо более внушительными, чем могли показаться изначально. Курихара ясно понял скрытую угрозу предложения Тэнгу и принял решение заблаговременно порвать связь с Ватанабэ, чтобы выйти сухим из воды, но в воспаленом разуме жадного до почестей даймё родился план, как получить в качестве вознаграждения в этой игре не только свою жизнь — без малого выторговать себе бессмертие. — Как ты мог знать, что это сработает? — Я не знал, - легкомысленно пожал плечами дайтенгу. — Задумка была сомнительная, да и времени было мало, но, как видишь, меч великого Тэнгу отнял одну мою жизнь, чтобы подарить другую. Риск был вполне оправдан. Связь с Ватанабэ и прочими мятежниками для Зэнки стали не столь важной частью замысла, они были лишь способом склониться перед Тэнгу в благодарности за дар, который, по сути, был взят без спроса. Гораздо больше Зэнки беспокоил меч, что Юмэй передал Хиро Ято как плату за мнимое умалчивание об Охараэ и участие в нем ёкаев. Убийство даймё в его собственном поместье, прилюдная казнь Хиро Ято, даже его нынешнее служение войску Принца Теней — всё это было мелочами, сыгравшими в угоду совершенно иных желаний Курихары Зэнки. —  Скоротать вечность в облике демона, — колко поддел Юмэй бывшего даймё. — Считается для тебя оправданием риска? — Ты верно выразился — вечность, — Зэнки со значением поднял палец. — Это не просто титул и поместье, это возможности, о которых я прежде и помышлять не смел. Имея неиссякаемую молодость и силу, презрение общественности я уж как-нибудь переживу. — дайтэнгу вновь пожал плечами, а затем в его глазах блеснуло полупьяное веселье. — Если так подумать, то я теперь всех в этом городе переживу. Юмэй покачал головой, с сомнением смотря на развеселившегося Зэнки. Дайтэнгу рассмеялся, упираясь рукой в согнутое колено, а затем вновь посмотрел на Юмэя. — Так что Тэнгу, посетили новые идеи твою мрачную голову? Юмэй неопределенно покачал головой, а затем подпер подбородок кулаком. Единственное решение — закончить войну как можно скорее. Пока воины Изанаги бьются на границе, у людей остается надежда на возвращение их любимого амацуками на трон Идзе. Вместе с надеждой пропадет и воинственный дух, город подчинить станет в разы легче. Осталось лишь изыскать способ и обмануть судьбу, чтобы увести прямо из-под носа бога солнца его лучшей земной обители. Юмэй отвел взгляд, задумчиво хмуря брови. — Несколько идей все же есть, — отстраненно пробормотал он.

***

Сон был тяжелым и совсем не облегчал тяжесть минувших дней без отдыха. Несмотря на скопившийся в комнате жар, под шерстяное покрывало всё же пробирался неуемный холод, от которого ломило спину. Где-то на краю сознания вспыхивали и угасали образы ускользающих тревожных снов, сплетающихся с отголосками действительности, которая не хотела до конца отпускать. Было душно, на грудь давила странная тяжесть. Шайори то погружалась в рваную дрему, то всплывала на её поверхность, хватаясь за лоскуты яви, поэтому она не поняла, в какой момент окончательно проснулась. Голова кружилась, а перед глазами плыли темные пятна, будто Шайори и не пересекала границу сна. Все тело болело. С натужным вздохом девушка села, зажмурившись на пару мгновений от отвратительного ощущения закачавшегося вокруг неё пространства. Притянув к себе ноги, Шайори обхватила колени руками и уткнулась в них подбородком. Кажется, она стала чувствовать себя куда хуже, чем до того, как она уснула. Бросив из-под завесы спутанных черных волос взгляд на ставни, которые успели чуть приоткрыться от порывов ветра, Шайори увидела за окном всю ту же непроглядную мглу. Рассветы в последний месяц осени приходили очень поздно, поэтому сложно было определить, сколько прошло времени - несколько часов, или может, минут, однако беспутные крики с улицы поутихли и отдалились. Возможно, скоро настанет утро. Шайори вдохнула поглубже, но грудь вдруг содрогнулась в дребезжащем кашле — в последнее время он посещал девушку довольно часто. Шайори прижала к губам ладонь и зажмурилась. Воздух будто входил в легкие, цепляясь за все острые выступы ребер — шершаво, дробно, заставляя в уголках глаз выступить влагу. Шайори была единственной в этой крепости, кого беспокоил холод, а потому от заморозков она была защищена лишь греющим огнем во всегда тихой и отдаленной комнате и теплым хаори, что отыскалось здесь среди старой одежды. За неимением выбора приходилось довольствоваться малым, но каждый раз, когда пальцы ног сводило судорогой, а виски прошивало болью от слишком холодного воздуха, Шайори задумывалась о том, как далеко находится хоть какое-нибудь людское поселение, в котором можно разжиться более пригодной для такой погоды одеждой. Когда Шайори наконец смогла с облегчением вдохнуть полной грудью, она раздосадованно поморщилась и сжала ладонь. А затем замерла от ощущения влажной теплоты, склеившей пальцы. Помедлив, Шайори отвела руку чуть дальше от лица, чтобы подернутое туманом зрение собрало воедино смазанные очертания. В неверных отблесках пламени блеснуло темно-алым. — Вот же, - пробормотала девушка, стараясь не обращать внимания на то, что ладони задрожали против её воли. Тяжело опершись на стену, она поднялась на ноги, борясь с очередной волной головокружения. Пол на мгновение ушел из-под ног, и пришлось снова зажмуриться, пока не вернулись прежние ориентиры в пространстве. Путь до окна составил ровно три шага, а после — короткий скрип ставней и легкий порыв ветра, охладившего лицо. Дрожь пальцев слегка унялась, встретившись с обжигающим холодом колкого снега, собравшегося на узком карнизе за окном. Вдох, выдох — все по-старому, ничто не изменилось в действиях, привычных с детства. Шайори потерла ладони, смывая потекшими холодными струями алые пятна, на белой коже смотревшиеся особенно ярко. Ровное дыхание вернулось, позволяя ослабить на горле удушливую хватку тревоги. Спокойствие еще не слишком уверенно захватывало власть над сознанием девушки, но в последнее время Шайори стало куда легче заставлять себя дышать, когда страх охватывал болезненной лихорадкой, лишая права мыслить и чувствовать. Пусть даже для страха были все основания. Замерев у окна на несколько долгих минут, Шайори упустила из внимания звук приглушенных шагов за дверью, поэтому резкий и короткий треск свинутой в сторону створки сёдзи заставил её едва заметно вздрогнуть. До девушки донесся запах рисового вина и терпкого дыма трубки. — Долго ты сегодня, — пробормотала она, оборачиваясь. Ёкай поморщился, задвигая за собой сёдзи. Озабоченная складка между его бровей и неясное чувство не то тоски, не то досады в алых глазах делали Инари непривычно серьезным, хотя для Шайори это уже почти стало в порядке вещей. Последние две недели кицунэ пребывал в преотвратном расположении духа, и мрачность его взгляда никак не могла развеяться. Шайори знала о причинах недовольства ёкая, но от того его молчание не становилось менее удручающим. Инари бесшумно прошествовал в глубь комнаты, а затем, приблизившись к Шайори, движением руки отстранил её от окна, закрывая ставни. Шайори плотнее укуталась в хаори, чувствуя, что она снова замерзла, но в голове впервые с момента пробуждения прояснилось. — Очередное собрание? — М-м-м. — опершись спиной о стену, Инари устало потер лицо ладонью. — Как всегда познавательное. — Ясно. — Шайори опустилась на футон перед ёкаем, подобрав под себя ноги и прижав прохладные пальцы к пульсирующим вискам. За полгода эта война нисколько не сдвинулась. Это удручало и, если размышлять без прикрас, постепенно отбирало надежду на то, что удача вновь вернется на сторону войск Тэнгу. Шайори стала хорошим подспорьем в сражениях — дайтэнгу получили возможность какое-то время пользоваться неожиданностью нападения почти со всех флангов. Армия бога солнца больше чем наполовину состояла из людей, а они, пусть и были бравыми воинами, не побоявшимися выступить против легиона земных духов, встретиться на поле боя лицом к лицу с мертвыми были не готовы. К тому же, к войску воронов присоединились прочие ёкаи и сам куницуками огня, что решительным образом меняло расстановку сил. Первые несколько месяцев воины Тэнгу одерживали блестящие победы одну за другой, отбрасывая врага на целые мили от границы. Но все это было временно. Пришла осень, и воодушевляющие победы стали меркнуть так же, как небо после пламени заката. Пока войско Тэнгу исхищрялось и продолжало биться, держась исключительно на браваде и ярости, на стороне ками и людей оставались численный перевес и вера в праведность их миссии. Воины Изанаги наловчились сражаться с духами, они беспрестанно меняли направления своих ударов и прекращали осаду не более, чем на несколько дней. Порой сражение длилось не часы, а дни, перетекая от рассвета до заката кроваво-красным маревом, исполненным огня и криков. Когда такие битвы заканчивались и наступали вечера, подобные сегодняшнему, Шайори надолго оставалась в комнате, чтобы прийти в себя. Она не спала, даже не закрывала глаз, чтобы не увидеть вновь то, что из памяти стереть уже не получится. Она просто надеялась, что ей и всем, кто еще удерживал крепость в горах, хватит сил отразить следующий приступ армии солнца. Особенно сильно ее уверенность в этом пошатнулась тогда, когда на равнине, простирающейся у подножия горы, запылали необъятные костры. Люди умеют приспосабливаться лучше, чем кто бы то ни было. Поняв, что яростнее, чем ёкаи, сражаются те, кому с этого поля уйти уже не суждено, служители амацуками вполне ожидаемо решили, что в их интересах не давать дайтэнгу воспользоваться этим преимуществом. Всех мертвых после сражения они стали обращать в прах. — Меня не будет несколько дней, - проговорил Инари, и Шайори ощутила, как внутри что-то тревожно сжалось. — Куда ты уходишь? — тихо спросила она. — Многие уходят. Ками собрались пересечь хребет чуть западнее от крепости. Нужно перехватить их, чтобы нас не ударили в спину. Шайори нахмурилась. Куницуками и половина армии покинут Иногаму, когда на нее ведется почти беспрерывная атака с равнины. Не слишком ли это было опасно? — Я сомневаюсь, что нам дадут здесь передышку на то время, что вас не будет. — В Иногаме останутся Юдай и Тагар, вы справитесь в случае чего. Куницуками вздохнул, уставившись в неуемное пламя, рассыпающее в ночном мраке золотистые отсветы. В глазах ёкая бродила некая мысль, но Шайори не могла понять, какая. За время осады она не раз видела кицунэ мрачным, излишне язвительным и откровенно злым. Его, как и всех, выводила из себя невозможность сдвинуться хоть куда-нибудь в войне, в которой победа Тэнгу была почти предрешена, но Шайори слабо верилось, что Инари посетила такая озабоченность из-за неудачных сражений. Девушка закусила губу. — Что случилось? Ёкай обратил к ней сверкнувший алым взгляд, но не ответил, будто раздумывал, стоит ли посвящать Шайори в свои мысли. — Изанаги в скором времени прибудет на границу, — ответил Инари, и Шайори почувствовала ещё один укол тревоги. — Прежде он не участвовал в этой войне, потому что вел другие сражения на юге. Теперь же он готов предстать перед нами во всем великолепии амацуками, вот только мы едва справляемся с натиском его военачальников. Если нам придется столкнуться с мощью самого солнца, нам конец. Это действительно всё меняло. Шайори, пусть чаще всего и находилась вдали от сражений, ввиду своей бесполезности в настоящем бою, видела противостояние сил ками и ёкаев. Пожалуй, ни в одной поэме, ни в одном сказании людей никогда не была описана истинная мощь столкновения неба и земли. Возможно, это даже к лучшему. Как можно было бы жить со знанием того, что совсем рядом, в тени и на свету, обитают существа, неизмеримо могущественнее любого воина и императора? Законы мироздания были им не писаны, и человеческая жизнь для них была лишь кратким мигом. Ёкаи были безрассудны и яростны в битвах, и, если бы их было больше, ками давно бы пали, но Изанаги - не просто ками, он безраздельный хозяин неба, и, если дайтэнгу подчас захлебывались в атаках людей, вооруженными знаменами и офуда, у них не было шансов противостоять ярости бога солнца. Потому Инари и злился — эта война должна была быть мелочью, недоразумением, которое быстро разгорелось и так же быстро закончилось, но теперь оно влекло за собой последствия, которые лягут на плечи куницуками. — Мне жаль, — почему-то сказала Шайори, хотя она не знала, кому предназначена эта жалость. Инари только поморщился, и девушка уткнулась подбородком в колени, не отводя взгляда от ёкая. По лицу Инари скользили отсветы огня, оседающие на дне его задумчивых глаз живыми искрами так, что казалось, будто алая глубина занялась настоящим пламенем. Без вечной бравады в колком взгляде и наглой усмешки ёкай выглядел совсем иным. Не просто лукавый кицунэ с горячим ветром вместо мыслей — божество, усталое и тоскующее, не желавшее брать на себя ответственность за чужую глупость. Шайори не признавалась самой себе, но она скучала, действительно скучала по острой усмешке, принадлежавшей обычному лису, а не богу. С момента, как девушка и ёкай прибыли в Иногаму, прошло столько времени, но Шайори нисколько не приблизилась в своих размышлениях к относительно истинному определению природы её взаимоотношений с богом огня. Каждый шаг, что они сделали навстречу друг другу, был сделан молча: не было обсуждений, признаний, договоренностей. Слова были бы до смешного определенными для того хаоса, что их сейчас окружал. На самом деле почти ничего не изменилось. Шайори редко задумывалась прежде о вещах подобного рода, но ей казалось, что, перешагнув определенную черту, двое ступают туда, где всё необычным образом становится совершенно иным. Шайори этого не почувствовала. Не случилось магических изменений в её душе, и не стало сердце биться чаще и легче. За минувшие полгода Шайори пришла к выводу, что для них с Инари не подходят все те слова, из которых люди слагают песни и поэмы, поскольку они не были «вместе», они скорее были «рядом», и это обоих устраивало. Инари не поменялся в своем отношении к Шайори. Он оставался все той же острой на язык головной болью, не считающейся с какими бы то ни было правилами приличия и границами морали, и лишь иногда колкость его иронии смягчалась. Он не жалел Шайори, да она его об этом и не просила. Он не ограждал её ни от усталости, ни от боли, лишь от страха, и ей этого хватало, ведь со всем остальным смириться было можно. В Иногаме было не слишком много спокойных вечеров, но когда они все же наставали, появлялась возможность заняться столь любимым Инари праздным бездельем. Ёкай учил Шайори пить обжигающее горло сакэ, играть в кости и не слишком часто проигрывать. Он рассказывал ей истории — по большей части странные и глубоко неприличные. Шайори пила, смеялась и уличала лиса в лжи тогда, когда его рассказы совсем переставали походить на правду. Она была вдади от прошлого дома, вдали от тягостных мыслей и даже от самой себя, она впервые чувствовала что-то, отдаленно напоминающее свободу, но не ту, что была похожа на вольный ветер степей, пронизывающий холодом, а ту, которая наставала, когда после долгого ночного кошмара, давившего на грудь неподъемным грузом,страх отступал, позволяя сделать первый вдох. Шайори понимала, что время утекало сквозь пальцы и каждый день невольно задавалась вопросом: а сможет ли она дышать, лишившись всего этого? — Как думаешь, когда все это закончится? — девушка устало посмотрела на ёкая снизу вверх. — Скоро точно закончится, — невесело усмехнулся Инари. — Представляешь, — Шайори бездумно сминала и разглаживала угол теплого покрывала. — Если Тэнгу всё же победит? — Тогда все ками в Такамахаре умоются слезами, - хмыкнул ёкай. — Юмэй и прежде был высокомерным паршивцем, а после такого триумфа задерет нос выше некуда. — Возможно, он будет править лучше Кетсёро, — тихо проговорила Шайори, чувствуя отвращение к этим словам, а главное к тому, что ей не было за них стыдно. — Возможно. Война закончится вне зависимости от того, кто одержит победу. Оставшиеся в живых люди вернутся домой, озаренные славой самого Изанаги, ками и ёкаи либо перегрызут друг другу глотки, либо придут наконец к соглашению, что маловероятно. Все разбредутся в свои концы. Все, кроме Шайори, если, конечно, ей доведется узреть конец этой бессмысленной резни. Ей некуда было возвращаться. Некуда и не к кому. У неё не осталось совсем ничего, кроме чужого пути, у которого не было конца, а потому не было и вероятности того, что по нему может пройти существо конечное. Шайори это понимала. Ей недоступен был мир бессмертных, но ей нестерпимо хотелось, чтобы один из них протянул ей руку, позволяя остаться до самого конца. Ей нестерпимо хотелось, чтобы у неё осталось право смотреть в кровавый омут чужих глаз, в которых она могла растворить все то, что не позволяло ей дышать. Шайори впилась ногтями в ладони, поднимая лицо. — А потом... — она посмотрела на ёкая, замолкая на мгновение. — ...что? Три слова, в которых было гораздо больше одного вопроса. На несколько мгновений воцарилась тишина, такая густая, что, казалось, можно было услышать шелест, с которым танцевали на стенах тени. Две пары глаз встретились во взгляде, в котором с губительным спокойствием с обеих сторон расцвело равнодушное понимание всего, что не было сказано. Темно-карие глаза утопили в себе бессмысленную просьбу, отьявленную наглость посягательства на то, что им по определению принадлежать не должно было. В них не было надежды, только лишь просьба, и ярко-алые глаза напротив эту просьбу услышали. Шайори была благодарна молчанию. Оно укрыло знание того, что в эти несколько секунд двое поняли друг друга, но понимание это не имело смысла. Не могло иметь. Инари скрестил руки на груди, чуть опуская подбородок. — А что потом? — тихо спросил он, и его голос растворился в блеклой темноте, напитавшейся теплым светом пламени. Ёкай так же смотрел на Шайори, но в его взгляде было лишь напоминание. Шайори отвела глаза. Она и без этого взгляда помнила о словах предупреждения, сказанных на закатном лугу, о том, как она бездумно отринула их в высокую сухую траву, спасаясь тогда от куда большего мучения. На губах сама собой выступила слабая улыбка. — Вернешься к праздному безделью? — она глянула из-под ресниц на Инари. Тот усмехнулся. — Напьюсь в сэнто Юдая так, что забудусь на пару месяцев. Шайори движением руки отвела от глаз пряди, которых давно не касался хороший гребень. К ней вновь подступал озноб. — Что с тобой? — Шайори вскинула удивленный взгляд на ёкая, но тот не смотрел ей в глаза. Он смотрел на мелко подрагивающие белые пальцы, запутавшиеся в темных, запутанных прядях, и Шайори закусила губу. — Здесь холодно, — ответила она, сама удивляясь, как правдоподобно могут звучать слова, в которые она сама не верит. Инари окинул её внимательным взглядом. По лицу ёкая сложно было что-то прочесть, но одно для Шайори все же было предельно ясно. Он ей не поверил. Он всегда знал, когда её слова были далеки от истины, он знал об этом и сейчас. Молчал. Шайори знала, что он ничего не скажет ни сейчас, ни позже, и от этого какой-то очень малой части её существа необъяснимым образом становилось легче. Жаль, что лишь части. Инари шагнул ближе и склонился над девушкой. — Мне нужно закончить дела. — мягким движением он накинул Шайори на плечи тяжелое покрывало, и девушка прикрыла глаза не то от усталости, не то от нежелания встретиться взглядом с кицунэ. — Не заболей, пока меня не будет. Шайори слышала тихие шаги и звук сдвигающейся в сторону створки двери. Спустя несколько мгновений в комнате воцарилась тишина, и Шайори, обхватив саму себя руками, уткнулась лицом в согнутые колени. Внутри расцветало что-то холодное и острое, что-то, что напоминало болезненную тоску по кому-то, кого никогда рядом не было, но в ком была отчаянная необходимость. Шайори припомнила собственные слова и мысленно усмехнулась. «Пусть будет хотя бы больно,» — говорила она тогда, не понимая, что меняет одно мучение на другое. Она никому не сделала лучше, лишь в очередной раз загнала себя в тупик, из которого не удастся выйти, и с этим оставалось только смириться. Через час за окном начал заниматься рассвет — холодный, синеватый, почти зимний. Горные ветра пели о своем одиночестве и им вторили уставшие тысячелетние пики, оставленные даже легкими облаками для вечного холода и пустоты неба.