XIII *

8 сентября 2038 год. 14:47.

Арт-Дистрикт.

Скай.

      Угольная пыль оседает на пальцах чёрным налётом. Я стираю её о край мольберта — остаётся длинная серая полоса. Первая из многих. Первая из бесконечности, потому что я не планирую останавливаться.       На холсте только глаза. Я рисую их первыми, потому что если не схватить взгляд сразу, остальное не имеет смысла. Левый глаз получился слишком суровым, я перечеркнула и начала заново. Правый вышел мягче, но расстояние между ними подвело. Я сместила линию на миллиметр, потом ещё на полмиллиметра. Теперь правильно. Теперь он смотрит на меня не оценивающе, не холодно, а так, как смотрел вчера вечером, когда я рассказывала ему про свой день.       В уголках глаз тонкие лучики морщин. Ему тридцать четыре, и он уже начинает стареть. Я не знаю, откуда взялась каждая из этих линий. Вот эта, у левого глаза, может быть, от привычки щуриться, когда он сосредоточен, а может, от бессонных ночей над чертежами. Вот эта, у правого, светлее и мягче, я надеюсь, что от улыбок. Хотя он так редко позволял их себе раньше. Теперь чаще — я веду им учёт. Молчаливый, тайный, мой. Вчера было три.       Уголёк скользит вниз к скулам. Я провожу линию сначала легко, почти не касаясь, потом возвращаюсь и нажимаю сильнее. Под костью всегда тень. У него глубокие глазницы, резкая граница между светом и темнотой. Когда он устаёт, эта граница становится жёстче, как прочерченная по линейке. Я не хочу рисовать его уставшим, но если сотру эту жёсткость, получится кто-то другой.              Он смотрит на меня с холста. Пока ещё чужой, непохожий, грубый. Линия челюсти вышла жёсткой. Я стираю, провожу снова. Теперь лучше. Подушечкой большого пальца растушёвываю тень под нижней губой, чтобы придать объём, который я знаю на ощупь, по которому провела кончиками пальцев, когда он впервые позволил мне коснуться его лица.       Теперь кадык. Самое трудное, потому что кадык — это не просто форма, это движение. Я рисую не орган, а момент: как он сглатывает перед тем, как сказать что-то важное. Как дёргается тень на горле. Как напрягаются мышцы шеи, когда он волнуется. Уголёк в моих пальцах замирает на секунду и я вспоминаю, как смотрела на этот кадык вчера, когда он сказал: «Ты самое восхитительное, что случилось в моей жизни». Он сглотнул перед этим. Он боялся, что я… не пойму. Испугаюсь.       За окном ветер гонял плющ по стене. Листья дрожали, как зелёные язычки пламени. Я смотрела на них, когда нужно дать глазам отдохнуть, хотя они не устают, но ритуал отдыха стал частью процесса. Без него творчество превращается в производство, а я не хочу быть фабрикой.       В коридоре слышится тихий смех. Кажется, Мишель разговаривает с кем-то. Слов не разобрать, только тёплую интонацию. Я слушаю этот смех и думаю: я здесь своя. Не чужая, не гостья, не «эскортница», не «подруга, которая остановилась проездом». Просто Скай. Просто девушка, которая рисует любимого втайне (ни за что не покажу ему!).       Бо спрыгивает с подоконника. Он обходит мольберт, задевая хвостом мою лодыжку, и запрыгивает на стул, где лежит моя сумка. Смотрит на портрет жёлтыми глазами. Оценивает.       — Похож? — спрашиваю я.       Кот зевает. Не очень-то вежливо. У меня так и не выходит завести с ним дружбы — он всё время уворачивается при любой моей попытке погладить чёрную шёрстку.       Возвращаюсь к рисунку, встречаюсь с глазами Джеймса на мольберте и вдруг смущаюсь. Глупо, конечно. Это же просто портрет, он не может меня видеть, смотреть в ответ. Но я всё равно чувствую необъяснимый трепет в грудной клетке. Я отвожу взгляд, смотрю на свои испачканные углём пальцы, на серые разводы на ладонях. Внезапно Бо спрыгивает со стула и трусцой бежит к двери. Останавливается перед ней, скребёт лапой по деревянному косяку и требовательно мяукает.       — Что, прости, тебе нужно? — я откладываю уголёк и вытираю руки о влажную тряпку, которую держу на краю стола специально для этого. Серая грязь размазывается по ткани, но пальцы становятся чище.       Кот мяукает снова. Громче, настойчивее.       — Ладно, ладно, иду.       Я открываю дверь и замираю. В коридоре стоит парень. Молодой, на вид чуть за двадцать. Тёмные волосы собраны в пучок на затылке, несколько прядей выбились и падают на лоб. Рукава льняной рубашки закатаны до локтей, открывая предплечья с незамысловатыми татуировками. Серые глаза смотрят на меня с дружелюбным любопытством.       — Bonjour, — говорит он с характерным акцентом. — Простите, не хотел мешать. Я Эмиль. Мишель говорила, что у нас новая художница, думал зайти познакомиться. Бо раскрыл меня раньше.       — О, — вырывается у меня. Я ожидала кого-то гораздо старше, может, ровесника Мишель. Почему-то в голове сложился образ седого мастера с морщинистыми руками, а не… не этого. — Я Скай. Приятно познакомиться.       Бо тут же трётся о его ноги, выгибая спину, и Эмиль наклоняется, чтобы почесать его за ухом. Кот зажмуривается и мурлычет особенно громко. Предатель. Эмиль выпрямляется и смотрит на меня. Его взгляд задерживается чуть дольше, чем требует простая вежливость. Я замечаю, как чуть заметно приподнимаются уголки его губ, как он забывает убрать руку с загривка кота, как в его глазах вспыхивает искра, которую я научилась распознавать совсем недавно.       Мне становится неловко, но ненадолго. Эмиль словно вспоминает, что я не картинка, а живой человек (ха), стоящий перед ним, и моргает, слегка встряхивая головой. Его улыбка делается чуть смущённой, но не виноватой, а как у юноши, которого застукали за разглядыванием.       — Извините. Просто… я почему-то представил кого-то совсем другого. А тут вы, — он развел руками, будто это что-то объясняет. — В общем, приятный сюрприз.       — Я тоже иначе вас представляла, — призналась я.       — Надеюсь, я не сильно разочаровал?       Я задумываюсь. Представляю, как Джеймс отреагирует, когда я расскажу ему об этом диалоге. Наверное, нахмурится, спросит что-нибудь вроде: «И сколько ему лет?» Я скажу правду: примерно до тридцати. И он нахмурится ещё сильнее. А я буду смотреть на него и думать: он ревнует.       — Нет, — говорю я Эмилю и улыбаюсь собственным мыслям. — Не разочаровали. Вы просто другой, но это не плохо.       Эмиль кивнул, принимая ответ, и вдруг спохватился, вспомнив о чём-то важном.       — У меня занятие с новичками через полчаса. Мишель как-то обмолвилась, что вам тут может быть скучно одной… — он выдержал короткую паузу, глядя на меня с лёгкой, почти мальчишеской надеждой. — Хотите присоединиться?       — Да, — ответила я слишком быстро. — Я думала сама напроситься.       — Отлично, — улыбнулся парень. — Фартук я выдам, инструменты тоже. С собой только хорошее настроение.       — Этого у меня много.

***

      Через полчаса я уже стояла в третьей мастерской, завязывая пояс фартука. Помещение было просторным, светлым, с такими же огромными окнами, выходящими во внутренний двор. Пахло влажной землёй и чем-то минеральным, как после дождя. Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи, уставленные работами разной степени готовности: чаши, кувшины, горшки, совсем крошечные плошки, чьи-то первые неровные попытки, застывшие в вечности после обжига. У окон выстроились в ряд четыре гончарных круга, а в центре стоял большой рабочий стол, покрытый засохшими глиняными разводами.       Кроме меня, пришли ещё двое: женщина лет сорока и застенчивый парень, постоянно поправлявший очки. Мы обменялись быстрыми улыбками в коротком безмолвном договоре: мы здесь впервые, мы ничего не умеем, и это нормально.       Эмиль раздал нам по кому серой глины. Каждый ком был размером с крупный апельсин, прохладный, чуть влажный, неожиданно тяжёлый в ладони. Первое упражнение оказалось простым: просто мять. Никакой цели, никакого результата. Знакомиться с материалом, чувствовать его пальцами, давать ему согреться. Я сжимала глину в ладонях, и она отвечала — сначала сопротивлялась, потом подавалась, принимая форму моих рук. Это было не похоже на уголь. Уголь скользит по поверхности, оставляя след. Глина идёт вглубь, требует объёма, давления, тепла (мне пришлось отрегулировать температуру тела, чтобы ладони не были холодными).       Я сжимаю глину сильнее, и она проступает между пальцев серыми влажными язычками. Это похоже на то, как если бы я держала в руках землю. Рядом женщина, которую зовут Верóника, сосредоточенно мнёт свой ком, сжав губы в тонкую линию. Парень, Нейт, то и дело поправляет очки, хотя они не сползают. Он смотрит на свою глину с таким напряжением, как будто она вот-вот взорвётся.       — Смотрите, — сказал Эмиль, взяв в руки комок Нейта. — Большинство новичков делают одну ошибку. Они пытаются победить материал. Сжать его, подчинить, заставить быть послушным. Это работает с деревом или металлом. С глиной — нет.       Я смотрела на его пальцы, облепившие серую массу, и подумала о Джеймсе. Он борется с металлом каждый день. Ужимает его в чертежах, подчиняет расчётам, заставляет быть послушным. И металл слушается, потому что Джеймс знает, как на него давить. Я улыбнулась собственным мыслям, Джеймс опять проник в мою голову без стука.       Мастерская наполнилась тихим гулом гончарных кругов. Четыре круга вращались одновременно, и каждый из нас был погружен в собственный мир. Вероника работала уверенно, её крупные руки двигались плавно, создавая строгую, почти идеальную форму. Нейт всё ещё боролся с материалом, но уже не с таким отчаянием. Его пальцы привыкали к податливой массе, и ваза под ними приобретала причудливые, неровные очертания.       Я сидела за своим кругом. Глина охотно откликалась на искусственное тепло моих ладоней. Я не думала о том, что делаю, движения рождались сами собой: центровка, вытягивание стенок, формирование края. Влажная масса тянулась за движением моих рук, становясь тоньше и легче, будто сама знала, какой формы хочет быть.       Ваза росла медленно. Я не торопилась, не пыталась сделать её «правильной». Эмиль бесшумно приблизился сзади. Остановился у моего плеча, не касаясь, просто стоял и смотрел, как мои пальцы ведут стенки вверх.       — Ты слишком сильно нажимаешь на правый край, — подметил он. — Можно?       Эмиль опустил свои ладони поверх моих, и его пальцы мягко вплелись между моими. Я вздрогнула, от чего ваза качнулась, теряя равновесие. Мы тут же выпрямили её вместе, синхронно, как будто делали это сотни раз.       — Спокойно, — сказал он.       Эмиль отстранился и направился к Веронике. Она хмурилась, глядя на неровную форму, и собиралась что-то поправить, как Эмиль помог ей так же, как мне. Я смотрела на это и чувствовала странное облегчение. Он просто делал свою работу, учил, поправлял, помогал. И в этом не было ничего личного.       Вскоре, занятие подошло к концу. Вероника и Нейт начали собираться, снимая фартуки и отмывая руки. Эмиль посмотрел наши работы и остановился у каждого, чтобы сказать пару слов. Аккуратно снял каждую вазу с кругов и перенёс на деревянную полку, где они будут сохнуть несколько дней.       — Хорошо получилось, — сказал он. — Особенно у тебя. Ты правда занималась впервые?       — Да, — улыбнулась я.       Эмиль покачал головой, всё ещё разглядывая мою почти идеальную вазу.       — У тебя определённо есть способности. Ты как будто знала, что делаешь.       — Я быстро учусь.       Он вытер руки о фартук и вдруг посмотрел на меня внимательнее, не как преподаватель на ученицу, а как человек, который заметил что-то странное.       — Слушай… всё в порядке?       — Да, — я удивилась. — Почему ты спрашиваешь?       Эмиль замялся, подбирая слова.       — Мне показалось… ты как-то зажалась, когда я подошёл помочь. Извини, если я…       — Нет-нет, дело не в тебе, — я замахала руками. — Просто я вспомнила сцену из одного старого фильма. Там было примерно то же самое, под песню. А потом один из героев умирает.        смотрел на меня с лёгким недоумением.       — Это фильм ужасов? — спросил он осторожно.       — Нет. Мелодрама.       Эмиль нахмурился. Он пытался связать в голове мелодраму, гончарный круг и смерть героя, но логика не выстраивалась.       — Это очень известный фильм, — добавила я, будто это могло помочь.       — Ясно.       По его тону было абсолютно очевидно, что ничего ему не ясно. Но он не стал расспрашивать дальше и просто кивнул, принимая тот факт, что некоторые вещи в этой жизни останутся загадкой.

***

Вечером дома.

      Я расхаживала по комнате и пересказывала Джеймсу эту историю. Он сидел на моей кровати, слушая, и по мере моего рассказа его лицо менялось — от любопытства к недоверию, от недоверия к сдерживаемому смеху.       — Подожди, — он выставил ладонь, — ты сказала французу, что вспомнила эротическую сцену из голливудского фильма, и удивлена, что он не понял?       — Я не говорила, что сцена эротическая.       — А, точно. Ты сказала, что один из героев умрёт. И тогда он решил… — Джеймс осёкся ровно на секунду, а потом его прорвало и он захохотал в голос.       Я остановилась и упёрла руки в бока.       — Ты смеёшься из-за него или из-за меня?       — Из-за вас обоих! — выдавил он, всё ещё смеясь.       — Можно подумать, ты никогда не попадал в неловкие ситуации, — фыркнула я.       — Уйму раз. Но твой случай очарователен.       — Очарователен? Это худшая шутка в моей жизни.       — Именно поэтому, — Джеймс наконец перестал смеяться, но улыбка всё ещё оставалась в уголках его губ. — И далеко не последняя.       Он протянул руку и взял мою ладонь в свою, поглаживая большим пальцем костяшки. Я стояла перед ним, всё ещё с видом оскорблённой невинности, но уже чувствовала, как возмущение таяло под его прикосновением.       — Ты не представляешь, как это ценно, — сказал он тихо.       — Что именно? Мои провальные шутки?       — То, что ты вообще можешь их придумывать.       Я не нашлась с ответом. Просто стояла, глядя на наши переплетённые пальцы, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё несколько месяцев назад я не умела шутить. Вообще. Юмор — это сложнейшая когнитивная функция, требующая понимания контекста, двусмысленности, социальных норм и миллиона других переменных.       Я мягко высвободила руку и коснулась его лица. Кончиками пальцев провела по скуле, очертила линию челюсти и спустилась ниже, к шее. Джеймс закрыл глава, позволяя мне изучать его. Скользнула вверх, к виску, к брови, к переносице, и вдруг поймала себя на мысли: я уже делала это. Сегодня утром, в студии. Только там под моими пальцами была бумага и угольная пыль, а перед глазами воспоминание. Я рисовала его по памяти, вытягивая из теней знакомые линии. А теперь он был здесь, и мне нравилось забивать им свою память.       Но внутри, громко, настойчиво, как сирена, которую невозможно заглушить, забилась одна и та же неотвязная мысль.       Камски создал меня для Джеймса.       Это факт. Я всегда это знала — с того самого дня, как впервые открыла глаза и увидела перед собой не безликую лабораторию, а этого человека. Мой создатель не продал меня корпорации, не отправил на завод, не стёр память. Он подарил меня, лично, адресно, с улыбкой, которая говорила: «Посмотрим, что будет». Он знал, что Джеймс — инженер, противник андроидов, человек, который не поддаётся на симуляции. И он создал меня именно такой: без диода, с голосом, который звучит почти по-человечески.       Какова вероятность, что всё это запрограммировано? Что мои чувства к этому человеку, желание прикасаться, эта теплота в груди при звуке его смеха, всего лишь алгоритм? Сложный, гениально выстроенный алгоритм. Что Камски, создавая меня, заложил в код не только базу данных по авиации, но и способность имитировать любовь. Что я — просто идеальная ловушка для того, кого нельзя было убедить словами. Что всё, что я считала своим пробуждением, своим выбором, своей любовью — лишь строчки кода, которые выполнились в нужный момент.       Я замерла. Пальцы застыли на виске, отсчитывая ровный пульс.       — Что? — спросил Джеймс, не открывая глаз. — Ты остановилась.       Перед глазами пронеслось всё сразу: как я впервые коснулась его виска, пока он спал, и отдёрнула руку в ужасе от самой себя. Как разбила стакан и порезала его ладонь, и он не отключил меня, хотя имел на это полное право. Как после мы бежали по набережной, и я впервые увидела живых, хаотичных, не поддающихся расчёту уток. Как он дал мне свою толстовку, рукава были слишком длинными, и я носила её неделями, не желая возвращать. Как я читала «Маленького принца» и думала, что он — моя планета. Как мы играли в шахматы, и он смотрел на меня так, будто желаемой для свержения фигурой была я. Как я стояла у колонны на благотворительном вечере, а чужие взгляды скользили по мне, и Вейл сказал: «Вам здесь не место». Как Джеймс поцеловал меня на парковке, а недавно сказал, что я «самое восхитительное в его жизни». И неловкая ситуация, что произошла со мной сегодня, случилась благодаря его вере в меня. В доверии, которого, казалось, не должно было быть. И я дура, что позволяю себе думать, будто всё это — программа.       Я наклонилась и едва коснулась губами его губ. Джеймс не шелохнулся, словно понимал: сейчас важно не спугнуть. Я впервые инициировала поцелуй сама. Не в ответ, не в порыве, а осознанно. Его губы были тёплыми, чуть сухими, и я почувствовала лёгкий привкус от недавно выпитого кофе. На секунду я отстранилась, но не с целью закончить, а чтобы продолжить уже увереннее. Я исследовала уголок его рта, очертила линию нижней губы, осторожно провела по ней языком. Он ответил едва уловимым движением, открываясь навстречу.       Я зарылась ладонями в тёмные волосы, сжала пряди. Подалась вперёд, почти заваливаясь, и чтобы не упасть, упёрлась коленями в кровать по бокам от его бёдер. Руки Джеймса сомкнулись на моей талии, притягивая ближе. Поцелуй стал глубже, требовательнее, и в какой-то момент я почувствовала его возбуждение, уже знакомое, но от этого не менее волнующее. Раньше мы всегда останавливались: кто-то из нас останавливался, переводил дыхание, сворачивал на шутку или на «спокойной ночи». Но сейчас всё было иначе и шло к тому, что та граница, которую мы оба не пересекали, скоро останется позади.       Джеймс отстранился всего на пару сантиметров и заглянул мне в глаза.       — Скай, — голос был низким, чуть хриплым. — Я не знаю, как… с тобой.       Я не знала тоже. Но последние недели я пыталась понять. Тот первый раз в душе, описанный в моей памяти с клинической точностью, был только началом. Я возвращалась к себе снова и снова: по вечерам, когда Джеймс задерживался на работе, или рано утром, пока он ещё спал. За закрытой дверью моей комнаты. Просто касания, почти научные: какая зона чувствительнее, какое давление вызывает отклик, а какое — ничего. Я вела мысленный журнал, в котором сравнивала ощущения. Иногда останавливалась от смущения, хотя меня никто не видел, а иногда потому, что ощущения становились слишком сильными, и я пугалась их.       — Физически… — начала я и замолчала, подбирая слова. — Физически я немногим отличаюсь от человека. В этом плане.       Джеймс усмехнулся, сбросив натянувшееся между нами напряжение.       — Это… многое упрощает. Наверное.       — Наверное, — эхом отозвалась я.       Вместо ответа он перехватил меня за талию и одним плавным движением уложил на спину. Я даже не успела удивиться, только выдохнула, чувствуя, как подо мной смялся плед. Джеймс навис надо мной, опираясь на локти, и на секунду замер, глядя сверху вниз, будто запоминал этот момент. Я хотела сказать что-то ещё, может, спросить, или пошутить, дабы снять собственное смущение, но он неожиданно наклонился к моей шее. Горячее дыхание обожгло кожу, и я зажмурилась, чувствуя, как его губы медленно, дюйм за дюймом, спускаются ниже.       Слова вылетели из головы, остались только ощущения: поцелуи, прокладывающие дорожку от моего уха к основанию шеи, тяжесть ладони, что легла на моё плечо, отодвигая край одежды и тем самым открывая ключицу. Я вздрогнула, когда он коснулся губами этой новой, обнажённой полоски кожи.       В его движениях не было торопливости. Джеймс взялся за край моего джемпера, потянул вверх и мне пришлось приподняться на локтях, чтобы освободиться. Я осталась в белом топе без бретелек, едва прикрывающем рёбра: тонкая материя держалась лишь за счёт того, что облегала грудь, оставляя плечи, ключицы и почти всю спину открытыми.       Джеймс приник губами к моему животу чуть выше пупка. Я думала, это останется нейтральным — в моём воображаемом журнале эта зона значилась как малочувствительная. Но сейчас я поняла, как ошибалась. По телу прокатилась дрожь, и я выгнулась навстречу, не отдавая себе отчёта в этом жесте. Моё тело оказалось куда менее равнодушным, чем я предполагала.       Он заметил мою реакцию. Его ладони скользнули по бокам, поднимаясь к рёбрам, проникая под топ. Ткань натянулась, но он не стал её снимать, провёл пальцами по нижнему краю груди и лишь затем накрыл её полностью. Горячие, широкие, они легли идеально, будто всегда там и были. Большие пальцы описали медленный круг по контуру сосков, и это ощущение не имело ничего общего с тем, что я регистрировала во время одиноких экспериментов.       Не убирая рук, он поцеловал меня. Топ всё ещё был скомкан и задран до предела, но он не спешил избавляться от него, и это странное состояние полуобнажённости лишь усиливало каждое прикосновение. Между нами оставалась одежда, но я уже чувствовала себя обнажённой — уязвимой и при этом в полной безопасности.       Поцелуй стал глубже, настойчивее, ладони по-прежнему лежали на моей груди. Сквозь джинсовую ткань я ощущала его возбуждение, прижатое к моему бедру, и это напоминание о том, куда мы движемся, заставляло сердце (тириумовый насос) биться чаще. Мои руки скользнули по его спине, забравшись под футболку, и я провела ладонями по горячей коже: по лопаткам, вдоль позвоночника, по бокам. Он выдохнул сквозь зубы и на секунду оторвался от моих губ.       Я потянула его футболку вверх, и он помог мне, стянув через голову. Теперь мы оба были обнажены по пояс, и я впервые видела его таким — без одежды, без преград. Широкие плечи, тёмные волоски на груди, напряжённые мышцы. Я провела ладонями по его груди, по животу, и он прикрыл глаза, позволяя мне изучать себя. Кожа горела под моими пальцами, и где-то под ней быстро и сильно билось его сердце. Моё. Всё это было моё.       Он взялся за край моего топа и потянул вверх, легко освобождая меня. И тут же, не успев осмыслить, я инстинктивно скрестила руки на груди, будто не я управляла этим жестом. Я лежала перед ним открытая, незащищённая, и внутри боролись два противоречивых импульса: желание быть увиденной и страх быть увиденной.       Джеймс не пытался убрать мои руки. Вместо этого он наклонился и поцеловал костяшки моих пальцев. Этот простой жест тронул меня почему-то сильнее всех предыдущих поцелуев.       — Не прячься, — сказал он тихо. — Ты красивая. Вся.       Я медлила ещё мгновение, а затем позволила рукам разойтись в стороны. Он не набросился, не заторопился, просто склонил голову и поцеловал мою грудь. Губы коснулись кожи мягко, почти благоговейно, и я закрыла глаза, чувствуя тепло его дыхания. Он поцеловал одну, потом другую, прежде чем взять сосок в рот. Язык описал медленный круг, по телу прошла дрожь. Его ладонь легла на вторую грудь и я выгнулась навстречу, уже не пытаясь сдерживать этот жест. Он продолжал ласкать меня губами и руками, и каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри, разливаясь теплом по всему телу. Это было не просто физическое ощущение. Это было осознание: он хочет меня. Он принимает меня.       У меня нет либидо. У андроидов не может быть желания в биологическом смысле — нет гормонов, инстинктов, тысячелетий эволюции, толкающих к продолжению рода. Я не должна хотеть. Но хотела. Не телом — им я лишь фиксировала прикосновения, температуру, давление. Я хотела его. Его близости, его тепла, его присутствия. Это не было заложено в мой код, нет. Оно родилось где-то между первым касанием его виска и сегодняшним вечером. И теперь, когда он целовал меня, я чувствовала не просто «отклик». Я чувствовала желание. Не запрограммированное. Настоящее.       — Ты в порядке? — его голос прозвучал где-то сверху.       — А? — я моргнула, возвращаясь в реальность. — Да…       Он выпрямился и взялся за резинку моих леггинсов. Я чуть приподняла бёдра, и ткань сползла, обнажая ноги. Под ними оказались простые белые трусы, такие же безликие, как и топ. Я не думала о белье, когда заказывала одежду, не предполагая, что кто-то будет его видеть. Оно было удобным, функциональным. Ничего больше. И теперь, лёжа перед ним в этом бесхитростном белье, я чувствовала странную уязвимость. Не от наготы, а от того, что не готовилась. Не кружево, не шёлк. Просто я.       Джеймс посмотрел на меня. На эти простые белые трусы, на мои голые ноги, на моё лицо, в котором, наверное, читалось всё, что я пыталась скрыть.       — Знаешь, — сказал он тихо, — это гораздо лучше любого кружева.       — Правда?       — Правда.       Он снова поцеловал меня, ладонью касаясь моего бедра. Медленно, очень медленно, он провёл пальцами по внутренней стороне, туда, где у людей кожа тоньше и чувствительнее, а у меня — просто тоньше. Я вздрогнула и перестала дышать, потому что забыла имитировать этот процесс. Его пальцы скользнули под резинку трусов, но он не стал их снимать. Он просто гладил меня там, едва касаясь, и каждое прикосновение отзывалось горячей волной по всему телу.       Я не знала, чего ждать. Мои собственные исследования не заходили дальше поверхностных касаний, ибо я была слишком осторожна, аналитична, и боялась потерять контроль. Но когда его пальцы двинулись глубже, я поняла, что контроль мне больше не нужен. Он находил точки, о которых я даже не подозревала, и каждое его движение было одновременно вопросом и ответом. Вопросом — «здесь?» Ответом — мой тихий, сдавленный стон, который я не смогла удержать.       — Хорошо? — спросил он, и его голос был низким, чуть охрипшим.       — Да. Не останавливайся, пожалуйста.       Но он остановился, для того, чтобы снять джинсы и бельё. Я услышала, как бляшка ремня упала на пол, и в следующее мгновение Джеймс снова оказался надо мной, опираясь на локти. Его кожа горела, я чувствовала его возбуждение. Он поцеловал меня и начал входить.       И это было совсем другое.       Там, где пальцы лишь дразнили и гладили, теперь он заполнял. Растягивал, разрывал изнутри. Не болью, но чем-то гораздо более сильным и незнакомым. Мои сенсоры обезумели: давление, трение, жар — всё обрушилось одновременно, и я вцепилась в его плечи, не в силах сдержать тихий, рваный стон. Джеймс замер.       — Ты в порядке? — спросил он.       — Угу.       Он начал двигаться, и с каждым толчком это распирающее, почти невыносимое чувство переплавлялось в удовольствие. Я обвила ногами его талию, притягивая ближе, и он застонал. Мы двигались в едином ритме, и это было похоже на диалог без слов. На танец. На то, чего я никогда не знала, но всегда ждала.       Ощущения не притуплялись и не замыливались, как у людей. Для меня каждый толчок был первым — таким же острым и ошеломляющим. Мои сенсоры не умели адаптироваться к этому. Не умели снижать чувствительность, не умели «привыкать». Я чувствовала всё. Каждое движение, каждую секунду. Это было почти невыносимо, и именно этого я хотела.       Его дыхание участилось, движения стали глубже. Я физически не могла достичь разрядки, ведь моё тело не знало такого механизма. Но мне это было и не нужно. То, что я ощущала, было больше и ярче любого людского оргазма. Я принимала его целиком, без фильтров, без адаптации. И от этого каждое мгновение становилось бесконечностью.       — Скай… — выдохнул Джеймс.       Он сжал мои бёдра до проявления синих полос, и его движения стали глубже, но не грубыми. Я чувствовала каждую мышцу его спины под своими ладонями, его дыхание, сбитое и горячее, у моей шеи. Мир сузился до нас, до влажной кожи, до прерывистого ритма, до того, как он шептал моё имя, и оно звучало не как идентификатор, а как заклинание.       Я обвила его шею руками, притягивая к себе, и его губы нашли мои. Язык скользнул мне в рот, и я ответила, впуская его, позволяя этому поцелую стать продолжением всего, что происходило между нами. Его дыхание срывалось, становилось всё короче, обозначая, что он уже на грани.       Я приподнялась навстречу ему, встречая его последний толчок, и почувствовала, как он долго и прерывисто выдыхает, будто отпуская что-то, что держал в себе длительное время. Руки на оей талии сжались, прижимая к себе, и Джеймс замер, уткнувшись лицом в мои волосы. Я ощущала, как его тело расслабляется, как выравнивается дыхание, а напряжение уходит из каждой мышцы.       Он лежал на мне, тяжелый и тёплый. Пальцами я блуждала по его спине, очерчивая невидимые линии вдоль позвоночника. Джеймс приподнялся на локтях, заглядывая мне в лицо. В его глазах теплилась та особенная дымка, когда он особенно доволен. Джеймс улыбнулся, и морщинки у глаз собрались в знакомые лучики.       — Ты как? — спросил он.       Я хотела сказать что-то остроумное. Что-нибудь лёгкое, чтобы не спугнуть этот момент, не сделать его слишком серьёзным. Но вместо этого у меня вырвалось:       — Я люблю тебя.       Он замер. На секунду я испугалась, что сказала слишком рано, слишком прямо, слишком… неуместно, неожиданно, невозможно. Я собиралась всё исправить, сгладить, превратить в шутку — я же умею, сегодня целый день только этим и занималась.       — Ты не обязан отвечать, — быстро добавила я. — Я понимаю, это неожиданно. И у нас всё сложно. И я не человек. И вообще, ты не должен говорить это в ответ только потому, что я сказала.       Джеймс слушал молча, не перебивал. И когда я наконец замолчала, понимая, что опять наговорила слишком много, он просто смотрел на меня. Спокойно, внимательно, будто ждал, пока я выговорюсь до конца.       — Ты закончила? — спросил он.       — Кажется, да.       — Я знаю, что не обязан, — он провёл большим пальцем по моей щеке. — Но хочу. Я люблю тебя.       Он произнёс это так просто и буднично, словно сообщал прогноз погоды на завтра. Без пафоса, дрожи в голосе и многозначительной паузы, просто поставил факт передо мной. И от этой простоты у меня «перехватило дыхание» сильнее, чем от любых красивых признаний. Потому что Джеймс Тербо не бросается словами. Сначала взвешивает, проверяет на прочность и только потом произносит.