Глава 13. Моя победа.

Беатрис сидела в покоях короля. Здесь было тихо и душно. Мейстеры велели держать окна закрытыми, чтобы сквозняки не навредили больному, и воздух оттого стоял здесь тяжёлый, пропитанный маковым молоком, травами и ещё чем-то сладковатым, от чего кружилась голова. Беатрис давно привыкла. Она сидела в кресле у постели, раскрыв на коленях книгу о завоеваниях Эйгона, но не читала. Слова плыли перед глазами, а мысли были далеко отсюда. Еще совсем недавно, до того, как Эймонд созвал Малый Совет, мейстер Орвиль и его помощники суетились у постели короля Эйгона, поднося ему лекарства. А теперь здесь остались только двое - король, что лежал в забытии, и его невестка, что сидела в кресле около него. Она думала не о нем, а о сестре. О том, как Кассандра пробиралась в эти покои ночами, когда король ещё мог подняться с постели. О том, как тайком возвращалась на рассвете, обманывая её, обманывая королеву, обманывая весь двор.  Беатрис мотнула головой, отгоняя воспоминания. Не сейчас. С постели донёсся шорох. Она подняла голову и увидела короля. Тот лежал с закрытыми глазами, лицо его было бледным, правая сторона, покрытая свежими шрамами, выглядела хуже левой, но он дышал ровнее, чем неделю назад. Мейстер Орвиль говорил, что кризис миновал, и что Его величество идёт на поправку, но Беатрис не знала, верить ли в это.  — Воды, – прошептал он. Голос его был сухой, хриплый, едва различимый. Беатрис отложила книгу и встала. Рука потянулась к кувшину с водой, и замерла. Рядом, чуть ближе, стоял другой кувшин, с вином, и Беатрис схватилась за него. — Сейчас, Ваше величество, — сказала она тихо, наполняя кубок. Она приподняла его голову, поднесла вино к губам. Эйгон пил жадно, не отрываясь, и она чувствовала, как дрожит его рука на её запястье. — Мейстер велел не давать вам много. – сказала она, но осмелилась сделать это только тогда, когда кубок совсем опустел. Эйгон снова закрыл глаза, и она укрыла его одеялом, поправляя подушку. Вино сделало своё дело – его дыхание стало глубже, лицо расслабилось. Беатрис села на край кресла и снова взяла книгу, но так и не раскрыла. Она держала её на коленях, смотрела на обложку и думала о том, что Кассандра, наверное, пила бы с ним сейчас, если бы могла. Если бы он её помнил. В дверь постучали — три коротких удара. Беатрис выпрямилась, отстранилась от постели и обернулась ко входу. Два гвардейца в белых плащах вошли и поклонились. — Миледи, – голос одного из них звучал глухо, — принц-регент ждёт вас на Малом Совете. — Меня? – Беатрис замерла. — Да, миледи. – ответил он. —Приказано проводить вас немедленно. Она отложила книгу, поправила платье, бросила последний взгляд на короля и вышла. Эйгон не открыл глаз.

***

Гвардейцы распахнули двери медленно, и Беатрис шагнула в зал Малого совета. Она никогда здесь раньше не была. В воображении это место рисовалось иначе — мрачным, тесным, полным шепота и теней. Но зал оказался просторным, светлым, с высокими окнами, сквозь которые лилось послеполуденное солнце. Длинный стол из тёмного дерева, тяжёлые кресла, карты на стенах — всё это дышало властью, спокойной и уверенной.  Но главное было не в этом. Лорды Совета, все до единого, поднялись, когда она вошла. Уайльд, Тиланд, даже Ларис Стронг опёрся на трость и выпрямился. Они смотрели на неё. Не с удивлением, не с возмущением, а с чем-то похожим на интерес. Беатрис сделала несколько шагов вперёд, чувствуя, как взгляды скользят по её лицу, по платью, по руке, которую она почти незаметно положила на живот. Она шла медленно, стараясь дышать ровно. Эймонд сидел на своём месте — во главе стола, там, где прежде сидел король. Он не поднялся, когда она вошла. Только смотрел на неё. — Мои леди и лорды, – начал принц-регент, и голос его прозвучал ровно, буднично, словно они обсуждали погоду. — Сир Аррик Каргилл сумел проникнуть в Харренхолл под видом брата, - продолжал он. — Стараниями моей леди-жены, письмо, написанное почерком принцессы Рейны, было передано адресату. Беатрис чувствовала, как сердце колотится где-то внутри, как пальцы, лежащие на животе, начали дрожать. Она затаила дыхание. — Принц Деймон Таргариен мёртв, – сказал Эймонд. — Харренхолл наш. В зале повисла тишина. А потом – голоса. Лорды заговорили разом, и в их шепоте, в их скупых кивках было что-то, похожее на ликование. Ларис Стронг первым повернулся к Беатрис и склонил голову. — Я должен выразить вам своё восхищение, леди Беатрис. Это был... изящный ход, достойный самого искусного игрока. – сказал он, и это заставило Беатрис лишь насторожиться. Слишком сладко, слишком вкрадчиво. Беатрис знала, что за этим стоит: хитрость, расчёт и желание понять, насколько она опасна. Она ответила коротким кивком — не больше, чем требовали приличия. Эймонд не обратил на это внимания и жестом подозвал её к себе. — Иди сюда. – голос его был тихим, почти незаметным в гуле голосов, но Беатрис услышала. Она обошла стол, чувствуя, как лорды провожают её взглядами, как шепчутся, переглядываются. Эймонд сидел на своём месте, не поднимаясь, но когда она оказалась рядом, его рука легла ей на поясницу, притягивая ближе. Он обнял её — осторожно, как хрупкую вещь, и Беатрис почувствовала, как тепло разливается по телу, прогоняя дрожь. Лорды снова заговорили, обсуждая новости, планы, следующие шаги, и никто из них не смотрел на принца и его жену. — Как король? – спросил Эймонд тихо, наклоняясь к её уху. — Ты была у него. — Приходит в сознание чаще, – ответила она так же тихо. — Пил сегодня вино. Эймонд коротко усмехнулся.  — Значит, жив.  Он замолчал, и Беатрис почувствовала, как его рука на её талии чуть сместилась, опускаясь ниже. — А ты? – его рука скользнула и легла на её живот. — Как ты? Она не успела ответить. Джаспер Уайльд, повысив голос, перекрыл шум: — Ваше величество, что с блокадой Глотки? Если лорд Корлис не отзовёт флот после смерти принца Деймона.. Эймонд поднял голову, не убирая руки. — Отзовёт. – сказал он, и в его голосе прозвучало спокойное, уверенное торжество. — Рейнира потеряла главных союзников — своего мужа и принцессу Рейнис. Её флот стоит у наших берегов, но у неё больше нет ни дракона, который мог бы защитить эти корабли, ни мужа, который держал бы в руках Морского Змея. Лорд Корлис — умный человек. Он не станет топить свою флотилию в войне, которая уже проиграна. — А если всё же станет? – не унимался Уайльд. — Тогда мы сожжём его корабли, – Эймонд сказал это так спокойно, будто речь шла о том, чтобы выбросить старый хлам. — Вхагар соскучилась по большой воде.  В зале зашумели снова, но теперь в этом шуме слышалось что-то иное — облегчение, предвкушение. Беатрис чувствовала, как рука мужа лежит на её животе, тёплая, тяжелая, и как его пальцы чуть сжимаются, когда он говорит о победе. — Мы ещё поговорим о блокаде, –сказал Эймонд, и голос его не допускал возражений. — Но сегодня – день победы. Лорд Стронг, подготовьте письмо в Штормовой предел. Лорд Баратеон должен узнать, что его дочь помогла нам сокрушить врага. Беатрис подняла голову. Эймонд перевел на неё взгляд и коротко, довольно улыбнулся краем губ. Королева Алисента, сидевшая в дальнем конце стола, смотрела на них. На сына, на невестку, и улыбнулась. Коротко, едва заметно, но Беатрис увидела. И почувствовала, как внутри, под рёбрами, разливается тепло. Эймонд наклонился к ней, совсем близко, и прошептал: — Ты моя победа, – так тихо, что никто не услышал. Беатрис не ответила словами. Она лишь улыбнулась устало, краешком губ, и на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе эту маленькую слабость посреди зала, полного чужих глаз. Он увидел. И улыбнулся в ответ.

***

130 год от Завоевания Эйгона.

Красный Замок.

Война ещё не кончилась. Рейнира бежала, оставив Драконий Камень. Лорды переметывались с одной стороны на другую, а в столице по ночам всё ещё боялись зажигать свечи. Но в покоях принца-регента всегда горел свет. Беатрис сидела у окна, глядя на Черноводный залив. На руках у неё лежал маленький свёрток из дорогих тканей — девочка, появившаяся на свет на исходе второй луны после падения Рейниры. Роды были тяжёлыми, в тот день Беатрис узнала о смерти своей сестры Флорис. Та погибла от родильной горячки, родив мертворожденного мальчика. Новость об этом ухудшила положение Беатрис. Мейстеры и повитухи твердили, что ей нельзя нервничать, но от вестей о сестре леди не могла даже подняться на ноги. Эймонд в тот день покинул замок. Улетел на Драконий камень для решения оставшихся политических проблем. Это было вынужденое решение, но Беатрис, если и могла размышлять в тот момент, то понимала, что не хотела бы, чтобы муж видел её в таком положении. Девочка спала на руках матери — тихо, ровно, только ресницы иногда вздрагивали, будто ей что-то снилось. Беатрис смотрела на неё и не могла насмотреться. Тёмные кудри, как у неё самой. Тонкие черты, как у Эймонда. И глаза — пока ещё младенчески-синие, но уже обещающие ту самую глубину, которую Беатрис видела в зеркале всю жизнь. Королева Алисента выбрала ей имя. Не спросила — просто вошла в покои на третий день после родов, посмотрела на девочку и сказала: «Дейнора Таргариен». Беатрис хотела назвать дочь в честь матери, или в честь Флорис, и известила о том королеву. Но Алисента посмотрела на неё — устало, но твёрдо — и добавила: «Не нужно привязывать ребёнка к мёртвым. Пусть живёт своей жизнью». Беатрис не стала спорить. У неё тогда не было сил. — Ты смотришь на неё так, будто боишься, что она исчезнет, — голос Эймонда вернул её в настоящее. Беатрис подняла голову. Он стоял в дверях, скинув плащ, — усталый, запылённый, но живой. — Она не исчезнет. – ответила Беатрис. Эймонд подошёл, опустился на край кресла, заглянул в лицо дочери. Девочка спала, не подозревая, что на неё смотрят столько глаз. — Дейнора, – сказал он, словно слыша в первый раз. — Мать выбрала хорошее имя. Беатрис коротко вздохнула. — Ты не против? — Я против того, чтобы ты рожала без меня, – ответил он твердо. — Больше никогда. Она не стала спорить. Только улыбнулась и прижалась к нему, чувствуя, как тепло его тела смешивается с теплом дочери, и поняла: ради этого момента стоило пережить всё — и боль, и потерю, и страх. — Я был у короля, Беатрис. – прервал вдруг тишину Эймонд, отстраняясь. — Он принял важное решение, касающееся нашей дочери. Беатрис напряглась. Её пальцы сжали ткань одежды дочери чуть сильнее, но она не подала виду. — На днях в столицу привезут принца Эйгона. Он остался один на Драконьем камне с тех пор, как мы его завоевали. Мой брат объявит его своим наследником, а наша дочь будет с ним обручена. — С наследником Железного трона? – Беатрис перевела взгляд сначала на мужа, потом на дочь, и робко поджала губы. Ей вдруг вспомнилась ведьма из Штормовых земель. Вспомнились её слова. «…женишь дитя свое на железных мечах». — Эйгон поберег свою дочь от раннего замужества. – ответил Эймонд. — Тем более, мейстеры не верят, что после всего пережитого за войну Джейхейра сможет стать матерью и выдержит роды. Впомнив о маленькой девочке, Беатрис опустила глаза. — Она совсем плоха в последние дни. Эймонд ничего на это не сказал. Только придвинул жену ближе к себе, укладывая её голову себе на плечо. Беатрис прижалась к нему и закрыла глаза, чувствуя, как маленькая ручка дочери сжимает её палец. И впервые за долгое время ей показалось, что всё будет хорошо. Не потому, что она знала будущее. А потому, что настоящее рядом. За окном смеркалось. В гавани зажигались первые огни, и в их дрожащем свете Беатрис увидела то, чего ждала всю жизнь: мир. Не тот, который дарят короли, а тот, который она нашла сама.

***

Десять лет спустя.

Король Эйгон II Таргариен умер в своей постели на исходе сто сорокового года от Завоевания Эйгона. Он так и не оправился до конца после битвы у Грачиного приюта — ходил с трудом, правая рука не слушалась, а боль не утихала ни на день, сколько бы макового молока ни вливали в него мейстеры. Он пережил войну, пережил сестру-соперницу, пережил даже собственного сына-бастарда, прижитого от леди Кассандры Баратеон, — мальчик умер во младенчестве, не прожив и года. А потом ушла и Джейхейра. Единственная законная дочь короля, его маленькая принцесса, которую он так редко держал на руках, — она упала на пики замка прямо из своих покоев в башне Мейгора. Точно так же, как и её мать годами раньше. Ей было всего одиннадцать. «Зелёные» переживали эту потерю с трудом. Королева Алисента, уже совсем седая, осунувшаяся, замкнулась в своих покоях, допускала к себе только септу и почти не появлялась при дворе. Эймонд не проронил ни слова на похоронах племянницы, только стоял у костра, сжимая руку жены так, что у Беатрис остались синяки на запястьях на долгие дни. А король Эйгон после смерти дочери уже не поднялся. Он угас за две седмицы — тихо, почти незаметно, словно его тело только и ждало повода, чтобы сдаться. Наследников у него не осталось. Только племянница — Дейнора Таргариен, дочь принца-регента и леди Беатрис Баратеон. И её наречённый — принц Эйгон Таргариен, сын покойной Рейниры, взятый в Красный замок ещё ребёнком. Мальчик, выросший среди тех, кто уничтожил его семью. Мальчик, которого воспитывали как наследника, но никогда не любили как сына. Теперь он должен был стать королём. А она — его королевой. Тронный зал гудел, как улей. Лорды и леди Семи Королевств собрались здесь, чтобы увидеть, как на голову сына Рейниры наденут корону Джейхейриса Миротворца — ту самую, что когда-то сжимал в пальцах Визерис Мирный. А на голову дочери Эймонда Таргариена — корону Завоевателя, ту, что носил её дядя, король Эйгон II, до последнего дня своей жизни. Две короны. Двое наследников враждующих ветвей. Один трон. Дейнора шла по проходу между рядами, и каждый шаг отдавался в ушах глухим стуком сердца. Она смотрела прямо перед собой — на Железный трон, на мальчика, стоявшего у его подножия, на великого мейстера с короной в руках. Она не смотрела по сторонам. Но чувствовала. Чувствовала, как взгляды скользят по её лицу, по её чёрным кудрям, по голубым глазам — глазам Баратеонов, не Таргариенов. Чувствовала, как за спиной шепчутся самые смелые, прикрывая рты ладонями, но всё равно слишком громко, слишком отчётливо. «Говорят, яйцо в её колыбели так и не проклюнулось». «Единственная наследница партии, а так и не обзавелась драконом. Стыд». «Даже отцовских фиалковых глаз не получила. А так похожа на голубоглазого сира Риккарда Торна из Королевской гвардии. Он-то за леди Беатрис ходит тенью уже который год». Дейнора сжимала зубы так, что желваки ходили под кожей. Она не оборачивалась. Не показывала, что слышит. Мать учила её: лицо должно оставаться спокойным, что бы ни происходило. Лицо — это щит. Лицо — это оружие. Если ты покажешь, что ранена, тебя добьют. Она шла, и чёрный бархат её платья волочился по каменным плитам. На плечах лежала мантия, подбитая алым шёлком, и в волосах, убранных в высокую причёску, поблёскивали сапфиры. Подарок отца. Единственное, что напоминало о нём в её облике. Она думала не о коронации. Она думала о драконьем логове. О том, как месяц назад, когда замок спал, она снова пробралась туда. Как стояла перед Пламенной Мечтой — драконницей покойной королевы Хелейны, прекрасной и ужасной, с чешуёй цвета расплавленного золота. Как протянула руку и произнесла слова, которые учила с детства, слушая, как отец говорит с Вхагар. «Lykiri. Dohaerās». Драконница посмотрела на неё. Долго, пристально, немигающим взглядом. А потом разверзла пасть, и Дейнора едва успела отскочить — пламя лизнуло камень в том месте, где она только что стояла. Она бежала из логова, задыхаясь, но поклялась себе, что вернётся. Что попробует снова. Что не позволит никому — ни лордам, ни леди, ни самим богам — называть её бастардом. Теперь она думала о Караксессе. Кровавый Змей. Дракон принца Деймона, оставшийся без всадника после его смерти. Самый свирепый, самый непокорный из всех, кто ещё жил в логове. Никто не смел приближаться к нему. После смерти принца Деймона зверь не признавал никого. Но Дейнора знала: дракон без всадника — это вызов. А она, дочь Эймонда Таргариена и Беатрис Баратеон, никогда не отступала перед вызовом. «Сегодня ночью, – думала она, шагая к трону. — Сегодня ночью я пойду к нему. И либо он сожжёт меня, либо признает. Третьего не дано». Она дошла. Железный трон возвышался перед ней — громада из мечей, острых, ржавых, перекрученных в единое целое дыханием Балериона Чёрного Ужаса. У его подножия стоял Эйгон. Она посмотрела на него и не почувствовала ничего. Он был красив, по-валирийски, с серебристыми волосами и фиалковыми глазами, но в этих глазах не было ни тепла, ни жизни. Только усталость. Только покорность судьбе, которую ему навязали. Он не смотрел на неё. Он смотрел в пол, и губы его были сжаты в тонкую линию. Он не хотел этой короны. Он не хотел этой свадьбы. Он не хотел быть королём среди «зелёных», которые убили его отца. Но выбора у него не было. Как и у неё. Дейнора опустилась на колени перед великим мейстером. Каменные плиты холодили кожу даже сквозь ткань платья. Она склонила голову, чувствуя, как волосы, собранные в высокую причёску, касаются шеи. В зале воцарилась тишина — такая глубокая, что она слышала собственное дыхание. Великий мейстер поднял корону. Корону Эйгона Завоевателя — ту, что когда-то венчала голову мужчины, летавшего на Балерионе Черном Ужасе, мужчины, чья кровь текла в жилах Дейноры, даже если никто в это не верил. Валирийская сталь сверкнула в свете факелов, и Дейнора затаила дыхание. И тогда раздался голос. — Это неслыханно! Она вздрогнула. Корона замерла в дюйме от её головы. — Надевать корону Завоевателя на чёрную голову этого бастарда! – кричал кто-то из толпы. Голос был старым, но звучным, привыкшим перекрывать шум. — Она не Таргариен! В ней нет ни капли драконьей крови! Посмотрите на неё – она больше похожа на личного стража леди Баратеон, чем на принца-регента! По залу прокатились вздохи и возгласы. Лорды и леди расступились, и Дейнора увидела его. Мейстер Герардис. Старик, служивший когда-то Рейнире, носивший цепь великого мейстера, пока Орвиль не вернул её себе после падения Драконьего Камня. Он стоял, опираясь на посох, и лицо его пылало яростью — яростью, которую он копил десять лет. Десять лет молчания, десять лет притворной покорности, и, наверное, безумства. — Она бастард! – выкрикнул он снова, и его голос эхом разнёсся под сводами зала. — Дочь изменницы и убийцы принца Деймона. В ней нет ничего от драконов! Даже яйцо в её колыбели осталось холодным! А вы хотите надеть на неё корону Завоевателя? Корону, которую носил истинный Таргариен? Это святотатство! Это насмешка над памятью Завоевателей! Дейнора поднялась с колен. Она чувствовала, как горят щёки, как слёзы подступают к глазам. Она подняла глаза — не на мейстера, не на лордов. Она посмотрела в толпу, туда, где стояла мать. Беатрис Баратеон была бледна как смерть. Её голубые глаза, такие же, как у дочери, смотрели прямо на Дейнору, и в них не было страха. Только ярость — холодная, сдержанная, та самая, которой она научилась за годы в Красном замке. Мать едва заметно качнула головой — влево, вправо. Один короткий жест, который значил больше, чем сотня слов: «Держи лицо. Не смей показывать слабость. Ты — моя дочь, принцесса крови, и не смей сомневаться». Дейнора сглотнула ком в горле и выпрямила спину. «Запомни, – прозвучал в голове голос матери. — Запомни каждое лицо. Каждую усмешку. Каждого, кто посмел. Придёт время, и ты им напомнишь». Она запомнила. А потом всё случилось слишком быстро. Отец сорвался с места. Эймонд Таргариен двигался быстрее, чем кто-либо ожидал. Один миг — и он уже стоял перед старым мейстером, и в его единственном глазу горел тот самый огонь, который Дейнора видела только раз в жизни — когда отец рассказывал ей о битве у Грачиного приюта. Огонь, не предвещавший ничего, кроме смерти. Рука принца метнулась к поясу. Кинжал — простой, без украшений, с рукоятью из тёмной кости — блеснул в свете факелов. Удар был коротким, точным, безжалостным. Эймонд схватил клеветника за волосы и вонзил кинжал ему в горло. Слышно было эхом, как хрустела его ломающаяся глотка. Мейстер не смог даже прохрипеть последние слова - этого принц и добивался.  Голова старика отделилась от тела и покатилась по каменным плитам, оставляя за собой алый след. Тело рухнуло на колени, потом завалилось на бок, и кровь — тёмная, почти чёрная в полумраке зала — растеклась лужей у ног лордов, стоявших поблизости. Кто-то закричал. Кто-то отшатнулся. Кто-то, кажется, упал в обморок. Эймонд наклонился, поднял голову мейстера за седые волосы и швырнул её через весь зал. Она пролетела несколько ярдов и остановилась у самых ног Дейноры, всё ещё стоявшей перед троном. Глаза старика были открыты, рот — искривлён в последнем, так и не произнесённом слове. — Кто-нибудь ещё желает высказать сомнения в законорожденности моей дочери? – голос Эймонда прозвучал негромко, но в мёртвой тишине зала его услышали все. Никто не ответил. Дейнора смотрела на голову у своих ног. На кровь, которая всё ещё капала с перерубленной шеи, впитываясь в подол её чёрного платья. На мёртвые глаза, которые, казалось, всё ещё смотрели на неё с ненавистью. Она не отвела взгляда. Лишь подняла голову и посмотрела на великого мейстера — тот стоял ни жив ни мёртв, сжимая корону побелевшими пальцами. — Продолжайте, – сказала Дейнора. Голос её прозвучал ровно, даже холодно. Словно ничего не произошло. Словно у её ног не лежала отрубленная голова. Великий мейстер сглотнул. Его руки дрожали, но он справился — корона опустилась на чёрные кудри Дейноры Таргариен и легла точно, будто её делали именно для этой маленькой девичей головы. Валирийская сталь вспыхнула в свете факелов. — Да здравствует королева-консорт, Дейнора Таргариен! – выкрикнул кто-то из толпы, и зал взорвался криками. Она поднялась с колен. Повернулась к лордам и леди, к тем, кто минуту назад шептался за её спиной, кто называл её бастардом, кто сомневался в её крови. Она смотрела на них — и они отводили глаза. Один за другим. Все до единого. А потом она нашла взглядом мать. Беатрис стояла на том же месте, у колонны, и смотрела на дочь. Её глаза блестели, но губы были плотно сжаты, а подбородок — вздёрнут. Она не улыбалась. Не плакала. Просто смотрела. И Дейнора поняла. Это была гордость. Та самая, которую мать прятала годами, которую не позволяла себе показывать, чтобы не выдать слабость. Гордость за дочь, которая не сломалась. Которая выдержала. Которая стала королевой. Дейнора чуть заметно кивнула ей. И отвернулась. Коронация продолжалась. Лорды приносили клятвы верности — сначала новому королю, потом его юной жене. Эйгон, всё это время стоявший у трона, наконец поднял глаза и посмотрел на неё. В его взгляде было что-то новое — не усталость, не покорность. Интерес. Словно он впервые увидел её по-настоящему. Дейнора встретила его взгляд и не отвела глаз. «Ты думаешь, я сломлена? – говорил её взгляд. — Ты думаешь, я слаба? Ты ошибаешься. Я дочь своего отца. Я дочь своей матери. И я ещё покажу вам всем, что значит быть драконом». Эйгон первым опустил глаза. А где-то глубоко под замком, в драконьем логове, Караксесс Кровавый Змей поднял голову и издал низкий, утробный рык. Словно почувствовал: что-то изменилось. Что-то надвигается. Или кто-то.