Глава 2. Порченка

      Городок Сен-Сфета стоял на границе владений двух земельных господинов — Сфета и Хаелион. За его южной стеной был пологий спуск к обмельчавшей, местами заболоченной, но все еще широкой реке. То ли из уважения к былому величию, то ли ради шутки ее изредка все же называли «Великая». Сен-Сфета стоял на осколке Каменного плато, поэтому не сползал в русло, не рассыпался и оставался недвижим, словно на самом деле был каким-то древним исполином, а не простым городишкой. Когда-то это был порт, но доки и причалы давным-давно снесли. Только грандиозный каменный мост остался, под которым когда-то ходили небольшие корабли до Сабоны, прямо мимо степи Зеленого моря и обратно.       Гарнизон города никогда не распускали полностью. Он состоял из нескольких хакано́в. Первый, «Шавки», следил за порядком в городе. Второй хакан — «Лысые собаки», они тушили пожары. А третий назывался и вовсе чрезмерно иронично — «Трусливые паскуды». В него входили те, кто готов был в любой момент защищать город. Остальные распустили за ненадобностью. Градоправитель пытался уменьшить численность оставшихся трех и сэкономить, но господин Сфета настрого запретил.       Кроме «паскудиков», как их ласково называли горожане, никто сильно не боялся нападения, ведь жизнь была размеренной, небогатой и даже немного скучной. Как ушла вода, местные жители стали разводить собак. Город и раньше занимался боевыми породами, сторожами и охотничьими гончими — это доказывали названия хаканов, — но без кораблей собаководство стало единственным прибыльным занятием. В Сен-Сфета можно было найти пса на любой вкус в прямом и переносном смысле. Город не бедствовал, но его благополучие крылось в аккуратности, а не в достатке жителей. Во многом его на плаву держало эхо благополучия сорокалетней давности.       Жизнь в провинции, как всегда бывало, оказалась небогата на события. В городе был дефицит шокирующих слухов. Самое доступное людям развлечение — перебирание сплетен — постоянно задыхалось от нехватки новостей. Всяких мелочей хватило, чтобы пересудами занять следующий вечер, но не больше. Поэтому любой незначительный проступок превращался в событие, а действительно невероятные вещи вызывали целое помешательство. И если «события» забывались через день или, в худшем случае, неделю, то второе так впечатляло горожан, что источник новости мог подвергнуться последствиям истерии куда большей, чем заслуживал.

***

      Одиннадцать лет назад       Барсиф       Стояло приятное летнее утро, по небу вдали растянулись тощие тучи. Солнышко, в последнее время ставшее особенно жестоким, еще не начало кусать за макушку. При такой погоде ни одному ребенку не могло прийти в голову оставаться дома, и две маленькие фигурки неслись вниз по улице Пыльной к Старым псарням за заброшенными домами. Дети обогнули очередную полуразрушенную громаду, пролетели одичавший сад по короткому пути и оказались прямо перед линией плоских построек-коробушек. Зданий было меньше десяти, они жались друг к другу боками. Накрывала их крыша из старых почерневших досок и соломы. Под общим покровом, как под одной линией, различия невзрачных построек выделялись еще более явно. Использовали эти сараи в основном летом для содержания собак, однако сейчас их заняли только наполовину.       Дети подошли к коробушке в середине. За толстой дверью не было слышно ни шороха, ни лая. Они подтащили старую чурку, вдвоем залезли на нее, поставив каждый по одной ноге. Дотянувшись до смотрового окошка, увидели, что в дальнем отсеке на соломе копошатся маленькие белые комочки.       — Я же говорил, что их еще не забрали!       На негромкий восторженный возглас тут же ответили из соседней коробушки. Какие-то псины истошно, до хрипа, разлаялись, стали бодать лобастыми бо́шками хлипкие перегородки и бить когтистыми лапами по замку на железной решетке. Казалось, они вот-вот сорвут его и выскочат на улицу.       Мальчишка вздрогнул и нелепо дернулся, то ли закрывая руками грудь, то ли пытаясь ухватить ладонями воздух. Он свалился с чурки и больно ударился коленом. Девочка тоже не смогла удержать равновесие, но вовремя вцепилась в раму смотрового окошка и повисла, как котенок.       Никто не выскочил. Псы успокоились и затихли, но им все еще отвечали с Пыльной улицы, передавая злобные собачьи слова все дальше и дальше по городу.       — Сынка снова испугался собачек! — гнусно хихикнула девчонка, склонившись над Ба́рсифом.       Она была на год или полтора младше его и постоянно дразнилась. И мальчишка рад бы навешать ей, но отец явно дал понять, что так просто он Барсифу этого не спустит. Грязнуля-оборванка была дочерью земельного господина, и как бы к ней ни относились, а отвечать за ее сохранность приходилось всей семье. Мать Радис — Олхина — была сестрой мачехи Барсифа, она понесла, пока работала прислугой. Господин Сфета не соглашался принимать в дом любовницу, а та в отместку не позволяла ему забрать Радис. И неясно, когда и чем это все закончится. Вот и перебивалась девочка здесь, в Сен-Сфета, в доме людей не чужих, но и родными назвать их было сложно. Олхина же пропадала в поисках будущего состоятельного мужа. Как раз это для Барсифа было непонятней всего, но вопросы на эту тему страшно злили домашних.       Радис всем досаждала. Ей не сиделось на месте — носилась повсюду, а когда дома не ладилось, уходила спать к Лохмачу в будку. Если бы так поступил Барсиф, то мачеха тут же нацепила бы на него ошейник и не выпустила от собаки. Он бы просидел там до вечера и насквозь пропах бы псиной, а отец этого сильно не любил и точно отлупил бы сына. Радис могла красть яблоки у соседей, портить корзины, но вместо хорошего прута не получала даже упрека. Глава семейства только коротко рявкал и уходил из дома к своему другу, живущему по соседству, к младшему писарю Солхе. И даже сейчас, если бы упала и ушиблась девчонка, а не Барсиф, ее бы не наказали.       Злорадный тон Радис сильно раздул обиду, и Барсиф решил ответить настолько бойко, насколько был способен:       — А это и не простые собаки! Это специальные. Их так дядька вос-пи-тал! Да ты сама испугалась, только виду не подала.       — Какой из тебя псарь, если ты собак боишься?       — Зато я больше всех про них знаю!       Радис вернула чурку на место и пошла к левому краю коробушек. Там она взобралась на низенькую покосившуюся будку, давно пустующую и заросшую, а оттуда подпрыгнула и вскарабкалась наверх, на крышу псарен. Барсиф залез следом.       «Всё равно делать нечего. С ней пошатаюсь», — думал он.       Пока дети шли по краю крыши, скрип досок будил собак. Некоторые лаяли тихо, некоторые чуть громче. Но в этом для них не было особого интереса — они привыкли, что псари иногда там ходят.       — А вот знаешь? Знаешь, как сделать, чтобы щенки тех, которые с коричневой мордой, куцые такие, были длиннолапыми?       — Не знаю, — равнодушно ответила она.       — Так вот. Надо скрестить их с нашими ящерками.       Радис уставилась на него и едва слышно спросила:       — Как так? У одних короткие, у других — длинные, должны выйти средние. Ты врешь.       Барсиф улыбнулся — он смог удивить неугомонную девчонку, не уделяющую его знаниям должного внимания.       — А вот так! Ноги у них короткие, но это потому, что специально так сделали, чтобы… длинноногость убрать. А когда они получили короткие ноги, то всех размножили. И вот куцые — это наоборот. Из-за этого короткие ноги. Вот! Половина половины щенков будут длиннолапыми, а вот остальные…       Барсиф без остановки объяснял, как получить нужную длину ног. То, что девчонка снова потеряла интерес, заставляло мальчика говорить громче и делать более занимательные, на его взгляд, предположения. Но и это никак не помогало ему вернуть внимание Радис.       — А, понятно. А откуда тут такие красивые собаки? Ну те, белые.       — Батя сказал, что это Ухач договорился с каким-то господином. Тот дал заказ не в Белые псарни, а ему. Вот он и пытается. Надеется выгодно продать.       — А, понятно, — с той же интонацией ответила девочка.       Они продолжили лазить по крышам псарен. Барсиф не понимал, что в этом веселого и интересного, но Радис нравилось проводить время здесь. А больше ему ни с кем гулять не хотелось. С другими детьми у него ладилось еще хуже, чем с ней. Мальчишке во многих играх было скучно, а ровесники не упускали случая слегка поиздеваться над ним: попадало и за внешность, и за одежду, и любое неаккуратное слово. Чудачка Радис никогда не перегибала палку в своих дразнилках и не делала подлянок, хотя он и знал, что «дружит» она с ним тоже от безысходности.       Девочка пошла дальше по крыше псарни. Что-то под ее ногой звонко хрустнуло, и она провалилась. Послышался грохот досок и прутьев клеток. Радис не закричала и даже не заплакала. Барсифа испугало ее молчание. Он подбежал к краю дыры: Радис сидела на сене среди обломков ящиков и досок. Она оказалась цела, голову держала ровно и даже крови не было видно. Напротив, оскалившись, стояла маститая сука, шерсть дыбом. Они смотрели друг на друга, пока собаке наконец не надоело, и та легла на пол.       Барсиф засунул голову в дыру и оглянулся. Возле стен лежали псы. Им почти не было дела до нарушителей спокойствия. И мальчик знал почему — они не бросались на тех, кто ведет себя тихо.       Этих собак полгода назад заказывали для королевской пыточной. Они должны по команде кидаться и грызть все, что может издавать малейший звук. У животных был мутный глуповатый взгляд, словно в башке остались сплошное раздражение и бестолковая покорность. Нижняя челюсть уродливая, из пасти вечно текли мерзко пахнущие слюни. Шкура зверей только выглядела благородной, на самом деле с нее постоянно валилась шерсть. А еще псари что-то делали с ними, из-за чего те кидались молча. И целились всегда в лицо, а не в горло.       Одна из собак заметила кудрявую голову и заинтересованно уставилась на мальчика. Барсиф отодвинулся от дыры, соображая, что делать. Никакой веревки рядом не было, лестницы тоже, а значит, самому ему точно не удастся вытащить девочку. Барсиф начал паниковать. Он слез с крыши и побежал вверх по улице.       «Кого попросить помочь и кто не пожалуется отцу?!»       «Кого попросить?»       «Если отец узнает, что я там был, он меня убьет!»       «Кого попросить?»       Одни мысли гремели в голове Барсифа громким набатом, а другие злобно шептали. Казалось, он слышит их наяву.       — Кого попросить?       Усна Дырявая Щека. Женщина, которая приходит к мачехе в конце недели. Тетка Хихта с яблоневым садом. Старый задира Гхи. Все они знали отца. Все до одного. Маленькая Лях, Солха, Карась. Все знали.       Он шел по улице и осторожно заглядывал в лица, пытаясь угадать, кто промолчит, когда воевода хакана У́снат, отец мальчишки, спросит. Никто из них не станет держать рот закрытым. Кто в воспитательных целях, кто не понимая, чем это грозит Барсифу, кто просто чтобы сказать гадость. А кто-то, наверное, еще и приукрасит.       Зачем? Знать бы.       Он остановился и оглянулся. Несколько секунд колебался. А потом засунул руки в карманы и спокойно пошел вперед. Через два дома, в переулке, ведущем на Кривую улицу, мальчику попались соседские ребята.       — А где Радис?       Барсиф Сынка пожал плечами.       — Убежала куда-то.       Мальчишка пробыл с новой компанией недолго. Через несколько часов Пыльная улица оживилась. Сынка был в самом начале Кривой, у старой липы, где никогда не ходило много народа. Дети сидели у дерева, на пригорке, и отлично видели, что делают горожане. В какой-то момент на улицу выбежал некто, и все, кто мог, побросали свои дела и поспешили к Пыльной. Ребята, заметив такое оживление, не остались в стороне.       Когда дети бежали к ближайшему переулку, мимо них промчались шавки с алебардами. Они так торопились, что едва не затоптали Барсифа.       — Расступись! Расступись! В сторону! — орал десятник.       Дети бежали прямо за ними скозь небольшую толпу, пока могли и успевали. А когда Барсиф на секунду остановился, то понял, что оказался близко к своему дому. Он почувствовал неладное.       — Какой ужас. Дочку господина Сфета…       — А уже нашли ее?       Барсиф споткнулся и второй раз за день ударился коленом.       Задрали собаки? Покусали? Покалечили? Сынка поздно понял, что натворил.       Толпа сомкнулась за шавками окончательно. Забыв о приличиях и про осуждение взрослых, он прорывался вперед с невероятным для ребенка усердием. Проскальзывал под локтями, наступал на ноги, больно отпихивал маленькими руками наваливающихся со всех сторон великанов, а они шипели, ойкали и на секунду давали сделать ему еще один шаг.       Как-то неожиданно он выпал вперед и повис на перекладине заборчика его сада. Барсиф хотел было пролезть под ним, но кто-то ловко схватил его за локоть.       — Стой, стой, пацан. Не торопись! Не лезь!       Усна Дырявая Щека, десятник отца Барсифа, вцепился в его шиворот и дернул на себя, как собаку за поводок. Мальчишка лягнул мужчину в коленку, а тот отвесил ему подзатыльник, схватил за шею и прижал к низкому забору. Сынка не успел рассмотреть, что происходит. Единственное, что он теперь мог видеть, так это невысокий куст барбариса и край крыльца, и то загороженный спинами шавок. Отец пропустил кого-то в дом, а сам остался и жестом просил собравшихся за забором людей успокоиться.       — Господина бы позвать… — роптала толпа.       Уснат, потрясая кулаками, стал говорить что-то. Это было настолько громко, что Барсиф от страха отшатнулся, но не смог скинуть крепкую руку Усны. Отец кричал толпе, а та отвечала разнобойным слабым голосом: они все боялись гнева земельного господина, отца девочки. Услышав гомон пререканий, Сынка решил, что Радис погибла. Но все оказалось куда сложнее.       — А если она не порченка, а? — вдруг кринкул кто-то громко и четко. — Он решит, что мы его проверкой оскорбили. Он и тебя скинет, и нам напихает.       Порченками называли усмеров. Барсиф не видел сам, но ему рассказывали, что такой маг опасен. Его боялись животные, от него можно было заболеть, умереть и еще невесть что. Местные списывали на порченок и трещины на пятках, и любую драку, и глистов. Бредни, конечно. Но убить для такого мага десяток собак — точно не проблема. Как и людей. Сынка уже даже не был уверен, так ли хорошо, что Радис выжила, если всем станет известно, что она такой плохой человек.       — Так сначала позовем господина! Пусть он присутствует!       — Господин Ифатха ни меня, ни вас слушать не будет. Он послушает только ее, — рявкнул мужчина. — Если сейчас не узнаем, то от порченки все тут передохнем, ясно вам?       Сынка понимал — чтобы переубедить отца, нужны не аргументы и доказательства, а напор. Мальчик и сам думал, что раз дело касается Радис, то следовало все-таки позвать господина Ифатху или хотя бы Олхину. Но как он мог сказать это родителю, если тот его не послушает, как не послушал и десяток других людей? А после такой выходки мальчишка однозначно получит нагоняй за то, что посмел перечить главе семьи, да еще и на глазах у всех. Подзатыльник десятника был ласковым поглаживанием по макушке в сравнении с тем, что может получить Сынка от отца.       Хватка Усны ослабла. Барсиф оглянулся на мужчину и увидел, насколько он встревожен. Мужчина, подумав с десяток секунд, устало потер глаза и встретился взглядом с Барсифом.       — Твоему отцу, как всегда, пришла навязчивая идея.       Он развернулся и ушел, с трудом пробиваясь через замерших зевак. Мальчишка перебрался через знакомую дырку в заборчике и тихонько подкрался к дому. Заглянул в окна на первом этаже, залез по лестнице на косую крышу, осмотрел уже второй этаж. В одной из комнат он и увидел гостью.       Капальщица стояла к Сынке боком, говорила с хозяином дома. Немолодая женщина, сухая и тонкая, похожая на палку, которую Радис недавно нашла для игрушечного меча. На шее старухи висели толстые бусы, похожие на нанизанные на веревку перезрелые помидоры. Казалось, они тянули ее к полу, заставляли сутулиться и некрасиво вытягиваться. Их звали лечить болезни, гнойники после укусов собак и принимать роды. Считалось, что увидеть капальщицу по делу — примета крайне хорошая, а вот просто так — наоборот.       Радис сидела в комнате на голом полу. Она вся была измазана не то в крови, не то в грязи. Даже издали Сынка видел, что на ней не было укусов.       «Тогда зачем капальщица?» — удивился Барсиф про себя.       Какой-то мальчишка повзрослее принес старухе живого ворона, получил свою монетку и ушел. Капальщица сунула неспокойную птицу в руки Усната, подошла к Радис, наклонилась. За ее юбками Сынка больше не видел, что происходит с девочкой.       — Скажи, принадлежит ли она Матерям?       Ворон гаркнул. Барсиф вздрогнул всем телом и спрятался за откос. Его отец пытался выснять у старухи, что это значит, но та не ответила. Уснат начинал требовать, но вопрос капальщицы заглушил его.       — Скажи, гиблая ли сила в ее руках?       Ворон гаркнул пуще прежнего. Уснат замолчал, оглянулся, и Сынка спрятался за откос.       — Скажи, помнят ли о ней Матери?       Ворон промолчал. Даже из-за откоса Барсиф слышал, что капальщица вздохнула с облегчением. Мальчишка на свой страх и риск заглянул внутрь. Старуха не без труда разогнулась, подошла к его отцу и вырвала замеревшую птицу из рук.       — Да, она усмерка. Идите, рассказываете господину, и пусть он решает, что с дочкой делать.       — Она в моем доме не останется. У меня сын, у меня жена и скотина! Забирай ее, уводи к себе, учить начинай.       Капальщица одной рукой прижала к груди ворона. Пальцем она тыкнула в лицо Усната, заставив его дернуться назад. Он с глухим стуком коснулся затылком стены.       — Ты мне еще поуказывай! «Учить начинай». Себя поучи! Зовите господина и сами с ним разбирайтесь.       Радис уехала в поместье в тот же день. Не сказать, что она, обличенная порченка, выглядела при этом несчастной. Барсифу было даже завидно — он-то остался, в глухом местечке, одинокий мальчишка, который вырастет в такого же одиного взрослого. Некоторое время он верил, что Радис ждет прекрасная судьба земельной госпожи — казалось, у нее должно получиться блестяще.