Глава 3. Талант к управлению

      Весна 674 года       Радис Сфета       Все пытались меня обмануть в самом пошлом смысле. Как только пошел слушок, что осиротевшая земля Сфета снова встает на ноги, да еще и с деньгами, какие только ублюдки ни пошли ко мне со своими предложениями. А как отступила первая волна, так появилась вторая.       Были и безобидные дилетанты, и настоящие кровососы. Прачка хотела зарплату мелкого чиновника. Деревенские пытались втюхать мне еду втридорога. Шантажисты обещали сдать меня мужу в Анулейн, если не откуплюсь. Тщеславные идиоты выдавали себя за усмеров, напрашивались в ученики. С моей собственной лесопилки мне привезли трухлявые бревна и доски, закрытые нормальными. А еще налог, и без того крохотный, до меня просто не доходил. Я, дурында, пару раз поверила в отговорки: «Ой, госпожа, трудно нам!» и «Ой, госпожа, ивенам пятки лижем — соли не едим». Потом уже поняла, что старосты и управители так обнаглели, что в открытую складывали все себе в карман.       Я скрипя зубами попросила у Мануиля помощи с налогами. Он буквально хохотал, наблюдая за моими бухгалтерскими потугами. Запрокидывал голову, ржал как конь, смотрел на листочек и снова ржал. У него даже слезы из глаз текли. Его совет был в том, чтобы нанять столичных сборщиков налогов, раз своих я еще не завела. Подумала, Мануиль шутит. Тоже посмеялась. Один такой чиновник стоил больше, чем собрал бы с моих деревень. Секретарь, однако, был серьезен, и я окончательно испугалась его «профессионализма». Поблагодарила мужчину со всей мощью напускной доброжелательности, пообещала подумать и выпроводила его.       Единственным способом, кажется, получить хоть какие-средства было лично стоять над душой с суровым выражением лица.

***

      Сен-Сфета встретил меня как обычный небольшой городок. Люди занимались своими делами, переговаривались. Кто-то позвал половину соседей, чтобы поставить новую крышу, кто-то громко скандалил. Телеги скрипели, работяги мычали песенки под нос. Старики плели циновки и корзины, дети носились в разные стороны. Меня и не заметили — в лицо ведь не знали.       Набрала полную грудь воздуха, и тоска по прошлому встала поперек горла. Улицы помнила плохо, людей тем более, да и местный говор звучал чуждо. Я неуверенно шла вперед в наивной надежде, что окунусь во все это и почувствую с местом, где провела часть жизни, какое-то родство. В памяти остались только детские впечатления и условности, которые заменили карту.       Я подошла к городским воротам. Забыла на секунду, когда мне поворачивать: до или после стен? Перебирала в памяти обрывки слухов, разговоров и все еще неуверенно свернула с главной дороги. Скоро я оказалась на далекой улочке, тихой и уютной. Лес там подступал вплотную к небольшим огородам и садам. Сразу увидела и нужный мне дом — старше остальных, поставленный немного неровно, с кривоватым забором.       Перед лавочками у входа, где по вечерам обычно собирались люди на разговор, все заросло. Тропинка, по которой я шла к двери, вела меня мимо каменной кладки и была настолько узкой, что мои штанины путались в лопухах. Я постучала. Не ответили. Заглянула в окно, приложив к стеклу ладони козырьком. На пыльном подоконнике лежали несобранные на нить огромные красные бусины, окорки и вороньи перья. Пожелтевшая кружевная занавеска не давала мне рассмотреть детали, только темные силуэты стола, лавок и печи.       Подумала, может, спит? Или возится где-нибудь в подполье с заготовками на зиму. Я начала дубасить ладонью по двери.       — Бабка! Эй, бабка! Капальщица, выйди поговорить. Ты там? Бабка!       Залаяли собаки. Соседки высовывались в окна посмотреть, кто спугнул тишину на их мирной улочке. Я продолжила звать и барабанить, пока ко мне не подошел здоровый мужик.       — Слыш, бабку не трогай, — пробасил он. — Нет ее, ушла куда-то по делам. И ты бы шла.       Я показала ладони в мирном жесте, пожала плечами, прислушалась к совету и проскользнула мимо бдительного бабкиного соседа. Даже радостно немного было: наш неминуемый разговор точно вышел бы тяжелым, так что отложить его по весомой причине было приятно.       До центра города я добралась сильно раньше, чем планировала. Купила себе кусок пирога и молока и встала у высокой бочки, возле парочки местных стражей — шавок, вставших на перерыв. Выглядели они больше как наемники — куртки кожаные с металлическим вставками, сабли в ножнах и повязки невнятного цвета на плечах. Мужчины быстро смекнули, что я не местная, и начали рассказывать мне все сплетни. Про меня же.       — Тут неспокойно будет теперь.       — У-у-у, да-да, точно.       Я жевала поджаристое тесто, хмурила брови и кивала.       — У меня в поместье Сфета брат свата двоюродной сестры работает. Говорит, баба резкая. Что не так, так руки сразу отрывает.       — Гневливая она. Дед ее был такой, батя тоже. Так хорошо же правили.       — Так она же магичка. Господин Ифатха хоть не сам бил и наказывал. А она сможет.       — Да-да, точно сможет, — буркнула я в кружку, допивая остатки молока.       — Но если честно, то я бы глянул, чего она такого еще умеет.       Мужчины сально посмеялись и посмотрели на меня, мол, как отнесется к шутке новая знакомая: смутится, захочет заигрывать или упрекнет за пошлость? Улыбка одного из них была неровной, будто он специально опускал уголок рта. Я посмотрела на шавок по очереди и покачала головой. «Вот вы тормоза», — подумала я, не прощаясь отнесла кружку из-под молока к торговке и отправилась за своими деньгами.       На одной из центральных улиц я зашла в район особняков. Тут было крайне ухоженно: никаких огородов на задних дворах, никаких страшных пристроек, никакого бардака. Меня интересовал двухэтажный дом, который левым и правым боком жался к другим таким же солидным соседям. На входе меня никто не ждал и, разумеется, открывать не торопился. А ведь я не в гости шла, а по делу, и предупреждала о своем прибытии заранее. Солха, местный мелкий чиновник, должен был передать мне выручку, которую получил город за то, что позволял толпам торгашей проходить через мост и Сен-Сфета.       — Да что за день-то такой сегодня.       Краем глаза я заметила, как колыхнулась штора на втором этаже — дома кто-то был. Оглянувшись, я перемахнула через невысокий забор, через кусты барбариса, выбралась на задний двор и пошла под окнами, минуя декоративные клумбы и цветники. Нахватала репья на штанины, в глаза лезла мошкара. Нога зацепилась за что-то, и я потеряла равновесие, завалилась на стену, но неуклюже упала задницей прямо в кусты пионов. Вскочила и со всей дури пнула дырявое ведро. Оно, махнув мне на последок огрызком веревки, улетело к колодку.       Я зверела от раздражения. Не дошла до задней двери — через первое попавшееся окно заползла на кухонный подоконник. На пол полетели ковши, сотейники и подохшая рассада. Повар с помощниками даже не отвлеклись и продолжили стругать овощи, как будто к ним в окна каждый день замызганная земельная госпожа за своими налогами лазает.       Солха нашелся быстро. Сидел у себя в кабинете, больше напоминающем гостиную, укутал ноги в плед, очки на нос нацепил. Залысина, животик, отечные руки — полный набор подступающей старости. Он старательно делал вид, что его ни пугает, ни удивляет мое присутствие. Но ведь любой человек, забывший о важной встрече или обнаруживший дома нежданного гостя, так спокойно себя не ведет, верно?       — Извините, госпожа, не слышал, как вы стучали.       Ага. Как иначе-то? Случайная потеря слуха и у него, и у всех слуг в доме разом накануне передачи денег.       Вместо приветствия я молча села в кресло напротив. Мужчина, словно признав унылость своих оправданий, начал открывать мелкие тайники по всей комнате. В полу под ковром, за камином, в крышке стола, в вазах, книгах и нишах. Собирал по несколько тяжелых золотых монет, пересчитывал у меня на глазах и складывал все в плотный мешок.       Чем больше он возился с мелкими суммами, тем ярче на моем лице проявлялось раздражение. Почему не подготовил заранее? Чтобы специально при мне пересчитывать крохи, будто намекая, что я, бесстыжая, как грабитель, забираю последние деньги?       — При вашем отце дела велись ровно, госпожа Радис. Он был требователен, тверд, но справедлив. Я всегда был в дружеских отношениях с ним. У него проявлялся бесспорный талант к управлению, даже в каком-то роде изящный и лаконичный, — приговаривал он, но, не заметив на моем лице теплых эмоций, перешел на совсем уж приторную лесть: — Думаю, вы управитесь даже лучше. Вы точно воплотили в себе самые завидные качества семьи Сфета! Я горд… Семь, восемь, так, и еще два… Я горд видеть начало вашего пути и…       Положил новый десяток монет в мешок. Глянул на меня. Решил не продолжать оды.       — Но со сборщиками вашего отца было удобнее. Их учет всегда был ровный, бумаги имели вес. Жалко, что всех их переманил ваш сосед, господин Хаелион.       Солху начало смущать мое вечно суровое выражение лица — просто меня и на каплю не трогало его хвалебное чириканье. Положив последний десяток, чиновник добавил следом какую-то записную книжку и еще небольшой кошель.       — В качестве дополнительных извинений, госпожа.       Я взяла со стола деньги, взвесила их в руке на весу, будто так могла определить точную сумму.       — Мы очень благодарны, что вы не стали взымать с нас средства за прошедшие года после смерти вашего отца. По закону, конечно, вы не имели права, но мы очень благодарны, не выразить словами. Ведь у нас нет таких денег.       — А куда они делись-то? — усмехнулась я.       — Так… Так после смерти вашего отца к нам продолжал ходить старые сборщики. Это потом мы узнали, что они уже не вашей семье служили, а как бы…       Дернулись сразу оба глаза. Я вопросительно наклонила голову и исподлобья сверлила чиновника взглядом. Мне хотелось его испепелить на месте. Решила бы, что Солха опять врет, но одно дело свалить все на грабеж или расточительство подчиненных, а другое — оклеветать господина, пусть и соседнего. Но как? Как?! Как кто-то убедил людей платить после новости о смерти моего отца. Какими идиотами нужно быть, в какие сказки поверить?       Даже злиться толком не получалось. Эта «прекрасная» новость загнала меня на грань ироничного смирения. Я отметила про себя, что нужно проверить, правду ли он мне сказал, и на этом все.       — Я там во дворе вам пионы задницей подавила. До свидания.       Из особняка меня выпустили проще, чем впустили. Закинув на плечо небольшой, но увесистый мешок, я побрела домой.

***

      На следующий день я встала еще до рассвета. Все перебирала бумажки, расчеты, журналы и переписи, а мыслями возвращалась к услышанным словам. Насколько люди хвалили отца, настолько ущербной я себя чувствовала. Подумать только, какая я «хорошая» госпожа — меня не почитают, не боятся. Сколько же неуважения я получила за раз? А в итоге не наорала, не пригрозила, не вынесла предупреждения.       Что бы сказал мне отец? Отругал бы за мягкотелость.       Хотелось ли мне перенять его манеру управления с карой, криками и решительными жесткими мерами? В том-то и дело, что нет.       Когда я шла сюда, то надеялась, что мне поможет мое образование. Когда-то я училась в Академии Анулейна, хоть и на самой низкой ступени для усмеров. Вопреки, а не благодаря чему-то, к сожалению. Все знания добывала сама, собрала целую коллекцию поражений и правил, как учить «сильных» и «слабых». Пережила столько нападок, что вспомнить страшно. Не каждый наследник земельных господ проходил такой путь, и мне казалось, что мне это хоть как-то поможет, но я делала такие шаги, будто у меня ноги росли в другую сторону.       От разочарования тяжело дышалось. Я распахнула окно, глянула на серое небо и вдохнула свежесть поздней весны. Со второго этажа мне виднелись и верхушки деревьев, и дым вдалеке, и задающийся рассвет. Сняла домашние туфли и кинула их вниз. Подсобрала подол ночного платья-рубашки, перемахнула через подоконник и спустилась по выносным и опорным балкам. Как оказалась на земле, обулась обратно. Это было намного быстрее, чем идти до выхода.       Я обошла дом и грузно села под злосчастным буком.       — Может, ты уже тогда видел, что на роль управленца я не гожусь, а?       Как сейчас помню, что было почти восемь лет назад. Мне тринадцать. Прошло два года после того, как все узнали, что я порченка. В городе видеть меня не хотели, да и в родном доме я чувствовала себя приблудой. Было много правил — не шалить, не говорить об усмерах, не пытаться колдовать. В пол не смотреть, когда отец обращается, но и прямо в глаза не нужно — это он принимал то ли за личное оскорбление, то ли за скрытое недовольство. Не грустить при матери и улыбаться правдоподобно, ведь моя фальшь ее раздражала. Я тогда повзрослела, и мне больше не прощалось озорство.       Чтобы всем угодить, проще было не существовать. Не понимаю, как я умудрялась в то время радоваться жизни.       Дочка-усмерка сильно вредила репутации отца. Создатели, самые важные в стране союзники, начали разрывать с ним сделки. И без того хромая торговля стала совсем уж плохой. Меня пытались отдать в ученицы старой капальщице, но та твердила, что из-за каких-то там правил и угроз этого делать нельзя. Хотели было отправить жить в дом тетки, уже во второй раз, но порченку боялись. В итоге меня придумали отослать тому, кто не знал о моем недостатке.       Господин из далекого-далекого Анулейна обещал, что оплатит мне пару лет учебы жизни в пансионе и уже потом возьмет в жены не бесприданницу, а молодую образованную женщину. Нормальная сделка, многие так делали. Но даже тогда я понимала, что, скорее всего, обещания не сдержат.       В день отбытия я стояла у поместья. Раннее утро, зябко. В руках у меня был крошечный чемоданчик с новыми красивыми нарядами для пансиона. Пыль в глаза и бред — мы не были настолько богаты, какими отец хотел нас показать. Я бы с радостью поставила чемодан на землю, но боялась, что если отец решит, будто пренебрегаю его даром, то взбесится.       Он стоял рядом. Смотрел, как слуги открывают кованые ворота для экипажа. Господин Сфета выглядел недовольным и зыркал на меня, словно утро выдалось прохладным по моей вине. Как только экипаж остановился, отец вымученно выдохнул и радушно оскалился. Первые мгновения маска с приветливым выражением никак не хотела смотреться естественно, из-за чего лицо вблизи выглядело пугающе ненатурально.       — Господин Сфета, рад вас снова видеть! К сожалению, господин Унъён не смог приехать — ему нездоровится. Он распорядился, чтобы все вопросы уладил я, его первый помощник. Меня зовут Аун Ёоклё.       Они пожали друг другу руки. Отец распорядился, чтобы им принесли небольшой стол, на котором они поспешно подписали бумаги. Я не знала, почему отец не позвал гостя в дом.       — Хм-м, а это, я так понимаю, ваша дочь?       Он приветливо протянул мне ладонь. Я крепко ее пожала с искренним желанием понравиться такому галантному мужчине. Он удивленно усмехнулся.       — Вы должны были вложить свою руку в мою. Я бы накрыл ее другой своей рукой — так знакомятся в Анулейне с благородными девушками.       Его спокойный тон и внимательный мягкий взгляд застали меня врасплох.       — Я запомню, — смущенно заверила его.       — Господин Сфета, — обратился он к отцу, — мне представлялось, что ваша дочь несколько старше. Что ей хотя бы шестнадцать.       Я оглянулась на поместье, тогда еще опрятное и живое. Слуги стояли у входа и старательно изображали грусть. Некоторые женщины прикладывали к глазам платочки, а мужчины смотрели вперед, словно великие мыслители, погруженные в мрачные раздумья. Среди всей этой своры я не нашла того, кого ждала увидеть, — мое матери не было. Уж не знаю почему. Мне хотелось думать, что она не пришла, потому что не смогла встать с постели в такую рань, а не из-за безразличия. Хотя оба варианта нельзя было назвать хорошими.       — А что это за документ? — спросила я, заметив, как внимательно оба мужчины вчитываются в строки.       — Это бумага, — мягко объяснял Ёоклё, — согласно которой вы переходите в семью моего господина. Он обязуется дать вам образование и взять в жены, когда вам исполнится шестнадцать.       — То есть я больше никак не связана ни с отцом, ни с матерью?       Ауну показалось, что это меня расстраивает, и тон его стал успокаивающим:       — Да, с точки зрения закона, вы чужие люди. Звучит как-то дико, не находите? Но таковы принятые формулировки. Всю ответственность за вас теперь несет мой господин. И все его подчиненные должны беречь и охранять вас… — он задумался на секунду и добавил: — Вас, Унъён Радис.       Ёоклё произнес мое имя с непривычным певучим ударением. Улыбка сама по себе появилась у меня на лице. В ту пору я просто еще не понимала сути рабства Анулейна, вот и радовалась.       Отец поставил поспись, и все быстро закончилось. Я ожидала большего. Не было особенного волнения или боли в груди от потяжелевшего сердца, душевной бури, спертого дыхания от осознания. Все вышло проще. Казалось, что произошло что-то обычное, а не то, что полностью разделило мою жизнь на до и после. В глубине души проснулась яркая злоба, близкая к остервенению. Руки чесались что-то сделать, только бы на душе перестало быть так тоскливо. Но я держалась, стараясь не посрамить честь семьи в наши последние общие минуты.       «Эта семья ни во что тебя не ставит!» — пронеслась в голове яростная мысль.       «И наконец-то я из нее ухожу, — убаюкивала я пробудившуюся злобу. — И должна радоваться и быть благодарна, ведь отец так и не сказал, что я порченая усмерка».       Я замерла, до белых костяшек сжимая ручку. Слуга уже отнес мои вещи в экипаж и вернулся за последним чемоданом в моих руках, однако не смог забрать его даже после вежливого напоминания. Аун Ёоклё осторожно приобнял меня за плечи, помогая сделать крохотный первый шаг. От этого прикосновения оцепенение спало, и я оглянулась. Отец смотрел на поместье — пристально следил, чтобы все слуги грустили о моем отбытии.       Шагнула назад. Мягкие ладони Ауна соскользнули. Чемоданчик пролетел по широкой дуге и разбился о плечо отца. Раскрылся. Панталоны и сорочки разлетелись во все стороны вместе с кружевными платками, чулками и перчатками. Коварный удар не сбил отца с ног. В его взгляде плескалось такое бешенство, какого еще не видела. Я хрипло хохотнула.       Повисла по-настоящему жуткая тишина. В ней я почувствовала, как комок ярости, созревший где-то под сердцем, раскрывается, словно бутон тюльпана. Это не доставило мне стыда и не принесло сожаления. Я наслаждалась мыслями, мол, теперь отец еще неделю будет беситься, а мать сетовать, что не застала такое яркое событие. Мне тогда мое поведение казалось просто великолепным, дерзким. Не девчонка, а настоящий боец!       Ёоклё словно ожидал подобной выходки и прикрыл меня от взбешенного отца. Его рука однозначно легла на рукоять кинжала, скрываемого под плащом.       — Как же это непривычно, отец, — прямо смотреть вам в глаза.       У господина Сфета заиграли желваки, и, прежде чем он придумал ответ, я решила сказать то, для чего набиралась смелости:       — Братья никогда не вернутся! А я вернусь. И тогда ты будешь прятать глаза от меня!       Ёоклё наверняка был готов под землю провалиться оттого, как накалялась ситуация. Но ничего не произошло. Я развернулась и резким шагом, свойственным городскому беспризорнику, а не дочери земельного господина, направилась к карете и залезла в нее, забыв воспользоваться поданой рукой. Ёоклё без промедления последовал за мной. Как только дверь за ним захлопнулась, мы тронулись.       — Ну давай же! Быстрее, пока он не пришел в себя, — подгонял возницу мужчина, с безумной искоркой в глазах оглядываясь на удаляющееся поместье семейства Сфета. Он ни разу не упрекнул меня за мой проступок, и это крошечное одобрение бунта надолго запало мне в душу, как и мимолетный знакомый. У меня тогда был какой-то буйный возраст, все уходило в крайности. Сейчас я вспоминала свою выходку с долей стыда.       — Вот я и вернулась, ага.       Бук, к счастью, мне не ответил. Я запустила руки в сочный клевер. Стебли скользнули между пальцев. Я так и не стала аун Унъён Радис. Обещание, разумеется, нарушили — учили на дому, никакого пансиона. Пожилой «супруг» не успел добраться до меня, и в итоге Ёоклё, сам отец трех девочек, сжалился надо мной, помог сбежать и устроиться на учебу в Академию Анулейна.       — Надеялась, что ты будешь жив, когда я вернусь, — проговорила я, рассматривая свои руки. — Жалко, что не успела тебя этим пристыдить. С сыном твои старшим все хорошо, вот только он возвращаться-то отказался. Может, оно и к лучшему? У него характер еще хуже, чем у тебя. Хорошо, что я на него не похожа, правда ведь?       Какой-то мелкий гад заполз мне на шею. Я хлопнула по нему и стряхнула с себя то, что осталось.       — Как ты со всем справлялся, ума не приложу. Ох, как бы мне пригодился твой совет! Хотя, может, я просто слишком требовательна к себе, а?       Когда Мануиль спросил меня про мои цели, я сказала ему про ивенов, чтобы он отвязался. Мол, верну им должок за упадок. Какой же бред! Секретарь получил от меня в ответ то, что сам и ожидал услышать. Настоящие причины в другом, и одна из них закопана под ковром клевера. Мне хотелось доказать безразличному мертвецу, что когда-то он был неправ. И вот я хвалилась перед пустотой своей самостоятельностью, делилась переживаниями, а легче мне стало лишь на мгновение.       Прислуга по углам шутила, что я приберегла дерево на случай, если Мануиль доконает меня неожиданными визитами. Мол, вот тогда я приведу Секретаря на полянку и перекручу ствол в труху. На самом же деле у меня на дерево просто рука не поднималась: ни обустроить место, ни спилить окончательно. Так ветками он лез в окна второго этажа.       Мои размышления прервал истошный крик. Кто-то прискакал к воротам, соскочил с лошади и бросился прямо на двери. Он бил руками, ногами и орал. Эхом повсюду гулял его вопль.       На Сен-Сфета напали.