Глава 12: Понятие

***

Он волочил свой потрепанный, полупустой рюкзак по полу, не обращая внимания на то, как грязная ткань шаркает по идеально чистому линолеуму, оставляя за собой едва заметные серые полосы. Коридоры академии гудели от спешащих учеников, которые, словно муравьи в растревоженном муравейнике, сновали туда-сюда, забегая в классы и вылетая из них. Мелькали таблички с номерами аудиторий, названиями предметов, пока Изуку, погруженный в свои невеселые мысли, наконец не оказался около двери, на которой аккуратными иероглифами было выведено «1-А». Дверь была приоткрыта — в щели между косяком и массивным деревянным полотном виднелись суетящиеся, размытые силуэты его одноклассников, слышался приглушенный гул голосов. «Вести себя как обычный студент», — мысленно повторил Изуку, закрепляя эту главную, данную Айзавой директиву где-то в самой глубине своего уставшего сознания. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух с легким свистом проходит через суженные от напряжения бронхи, а затем медленно, нарочито спокойно выдохнул, пытаясь сбросить с плеч груз тревоги, давивший на него с самого утра. Собравшись с силами, он расправил плечи, надел на лицо маску безразличного спокойствия и с полной, хоть и показной, уверенностью перешагнул порог, войдя в кабинет, наполненный шумом и жизнью. Мидорию никто не замечал до тех пор, пока он не прошел мимо парты старосты класса. Иида стоял в своей привычной, неестественно прямой, как аршин проглотил, стойке, время от времени энергично, почти механически взмахивая рукой, когда увлеченно вел разговор с кем-то из одноклассников. Его синие волосы блестели под светом ламп, а очки поблескивали, когда он поворачивал голову. Однако его увлеченность беседой ничуть не помешала его цепкому взгляду заметить появившегося на пороге Изуку. — Мидория, постой-ка, — голос Ииды прозвучал неожиданно громко, с отчетливо слышной ноткой негодования, перекрыв общий гул. Мидория заметил, как несколько голов повернулись в его сторону после этого оклика — любопытные, оценивающие, равнодушные взгляды скользнули по его фигуре. Он послушно остановился, не сделав больше ни шагу, и медленно, с каменным выражением лица, обернулся к председателю класса. — Мидория, — начал Иида, подходя ближе и сверкая стеклами очков, — по какой причине ты отсутствовал на первом уроке? Мы будущие герои Японии. И как будущие герои мы просто обязаны соблюдать дисциплину неукоснительно. Пропускать занятия без уважительной причины — значит подрывать самые основы нашей профессии, проявлять неуважение к учителям и одноклассникам! — Двигатель на ножках разглагольствовал без перерывов на вдохи, его голос становился все более пафосным, а жесты — размашистыми. Он смотрел прямо в глаза молчаливому собеседнику, требуя ответа. От Изуку исходила аура полного, глухого недовольства. Ему никогда не нравились долгие нравоучительные беседы Ииды, с которыми он сталкивался всего пару раз, но каждый раз они оставляли неприятный осадок. Всегда этот щенок находил причину ткнуть кого-то носом в малейшую оплошность, словно котенка в обоссанный угол, пытаясь приучить всех к своему идеальному порядку. Однако сейчас Изуку понимал, что спорить или огрызаться было бы верхом глупости. — Я отсутствовал по уважительной причине, — перебил Изуку разливающегося соловьем старосту, желая поскорее прекратить этот поток слов о важности дисциплины для будущих героев страны. Его голос прозвучал ровно, но твердо. — Я был... у директора. Нужно было решить кое-какие вопросы. — Он немного замялся, произнося последние слова, и отвел взгляд в сторону. Ведь он не собирался рассказывать ни о допросе, ни о каких-либо подробностях того, что именно нужно было «решать» с директором Незу. Никто не должен был узнать о его тайне, верно? По крайней мере, сейчас. Иида на мгновение замолк, его челюсть слегка отвисла, а брови поползли вверх. Затем он поспешно, почти судорожно кивнул и, спустя несколько секунд раздумий, нашелся с ответом: — Пребывание в кабинете директора, безусловно, является уважительной причиной для отсутствия на уроке. Мидория, приношу свои извинения за то, что не узнал всей картины полностью. Но, — он поднял указательный палец, — тебе следовало бы предупредить об этом кого-нибудь из класса или хотя бы меня. Мы могли бы передать учителю. — Айзава знает об этом, — четко, отрезая всякую возможность для дальнейших расспросов, произнес Изуку, подняв голову и на мгновение заглянув в глаза смущенного Ииды. Очкарику не нужны были более подробные объяснения — это стало понятно по его отведенным в сторону глазам и тому, как он слегка ссутулился. — Раз Айзава-сенсей осведомлен, — заключил Иида, делая шаг назад и давая Изуку дорогу, — то у меня нет причин задерживать тебя дальнейшими вопросами. Проходи. Развернувшись и сделав первый шаг, Изуку не спускал взгляда со спины старосты, пока не оказался рядом со своей партой, расположенной недалеко от окна. Он с глухим стуком кинул свой потрепанный рюкзак на пол около стула, небрежно, как мешок с мусором. И когда он уже собирался занять свое место и рухнуть на сиденье, рядом, с правой стороны, раздался знакомый, немного хрипловатый голос. — Ты типа хулиган, что ли? — Обладатель голоса, Хитоши Шинсо, сидел за соседней партой, лениво скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. Его пурпурные волосы были, как всегда, в художественном беспорядке, а под глазами залегли глубокие тени. Он смотрел на Изуку с легким, едва заметным любопытством, слегка приподняв одну бровь. От него исходил ленивый интерес — ему было любопытно, но он не ждал развернутого ответа, как если бы ему было действительно что-то нужно. Изуку небрежно пожал плечами, чувствуя, как уголки его губ непроизвольно дергаются в попытке усмехнуться. — Ну, что-то вроде того? — с легкой неловкостью в голосе промычал он в ответ, отводя взгляд в сторону двери, где в этот момент показалась массивная фигура учителя математики Эктоплазма. Клонированный герой в своем привычном темном костюме и противогазе медленно, но уверенно вошел в класс, неся под мышкой стопку бумаг. Уголки губ Шинсо едва заметно приподнялись — не улыбка, скорее тень насмешки. — Дебютируешь на более высоком уровне, чем Бакуго? — спросил он, и в его голосе промелькнула ироничная нотка. Юноша поднял брови, хмыкнул и, не дожидаясь ответа, повернулся лицом к учительскому столу, давая понять, что разговор окончен. Мидория усмехнулся, опускаясь на свое место. — «Высший пилотаж», — пронеслось у него в голове. Парень не мог точно сказать, почему его так заинтересовал Шинсо. Возможно, из-за его необычной, почти зловещей причуды, связанной с контролем сознания, а может, из-за его нестандартного, отстраненного характера, или даже из-за смутного, трудноуловимого чувства схожести между ними. С той самой секунды, когда Изуку только увидел Хитоши на экране в каморке для наблюдений, его не покидало ощущение: они похожи. Не внешностью, не манерой речи, не причудами — нет. А чем-то другим, глубинным, спрятанным глубоко под кожей. Но дать определение тому «чему-то» он не мог. Это чувство оставалось смутным, как отражение в мутной воде, и от этого становилось лишь более интригующим. Прозвучал звонок — громкий, пронзительный, заставивший всех вздрогнуть. Ученики, как по команде, встали со своих мест, приветствуя учителя. Эктоплазм оторвался от доски, на которой сверху уже была аккуратно выведена тема урока, и повернулся лицом к классу. Несколько студентов, в чьем числе был и Изуку, только сейчас лихорадочно доставали из рюкзаков тетради, учебники и пеналы, раскладывая все это на партах. Не прошло и полуминуты, как учитель математики, человек-клоун в самом прямом смысле, начал урок своим спокойным, размеренным голосом. — Можете присаживаться, — успел произнести Эктоплазм, делая приглашающий жест рукой, и в кабинете тут же раздался шум — заскрипели стулья, зашуршали открываемые тетради, послышались короткие, сдавленные перешептывания. — Сначала я раздам вам ваши проверочные тесты, — продолжил он, беря в руки стопку листов, — вы посмотрите на свои результаты, а затем мы вместе разберем наиболее частые ошибки, чтобы в следующий раз их не повторять. — Эктоплазм говорил спокойно, без привычной для некоторых учителей спешки или излишнего энтузиазма. В его интонациях чувствовалась усталая, но добрая основательность. Изуку наблюдал краем глаза, как учитель неторопливо проходит между рядами парт, раздавая каждому ученику заветный листок с результатами. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, заглядывал на чужие результаты. У зеленоволосой девушки, сидевшей впереди — кажется, ее звали Цую Асуи, — на листке красовалось «73 балла». У Шинсо справа — «57 баллов», что, учитывая его постоянную сонливость на уроках, было даже неплохо. У какого-то Коджи со странной горной головой — «65 баллов». Когда Эктоплазм прошел дальше, к другим рядам, Изуку наконец перевел взгляд на свой собственный листок, который учитель положил перед ним, даже не взглянув. В верхнем правом углу, рядом с его фамилией, написанной печатными буквами, красной пастой были выведены цифры: «39/100». Изуку моргнул. Это было... ожидаемо. Более того, ему даже показалось, что это завышенная оценка. Мидория с трудом верил, что смог самостоятельно наскрести на тридцать девять баллов. Тест был, по идее, на уровне третьего класса средней школы, но он забросил систематическую учебу еще на первом году своего вольного странствия по крышам города. Знания выветрились, стерлись, заменились практическими навыками выживания. Эктоплазм закончил раздавать листки и вернулся к своему месту около доски, положив оставшиеся бумаги на учительский стол. — Надеюсь, все уже успели бегло ознакомиться со своими ошибками, — сказал он, беря в руки кусок мела. — Поэтому давайте не будем терять время и перейдем к их подробному разбору. — Мужчина начал выписывать на доску первый пример, комментируя каждое свое действие. Изуку же перестал обращать внимание на слова Эктоплазма. Его взгляд был прикован к собственной фамилии и стоящим рядом с ней двум цифрам. В голове зашевелились тревожные мысли. «Он же не задумался над тем, почему у меня такой низкий балл? Не спросил себя, как я вообще прошел вступительный экзамен, который я, по сути, не проходил?» Эти вопросы, пришедшие ему в голову, были холодными и липкими, как болотная тина. Надежда на то, что другие просто решат, что он туповат, отстает по программе, казалась странной и унизительной, но это было все же лучше, чем если бы его в чем-то заподозрили, начали копать глубже. Мидория, стараясь не привлекать внимания, перевернул листок лицевой стороной вниз, пряча позорный результат от любопытных глаз соседей. Затем он поднял голову и перевел взгляд на доску, которая уже была наполовину исписана меловыми символами и формулами. Эктоплазм стоял сбоку от нее, указкой обводя ключевые моменты и монотонно объясняя решение квадратного уравнения. Некоторые прилежные ученики уже вовсю строчили в тетрадях, конспектируя материал. Изуку, вздохнув, последовал их примеру — взял в руки ручку и, стараясь копировать с доски, начал выводить кривые, неуверенные иероглифы в чистом листе тетради.

***

Урок математики закончился так же быстро, как и начался — прозвенел звонок, и Эктоплазм, не задерживая никого ни на секунду, отпустил студентов на перемену. Ученики класса 1-А, словно стайка вспугнутых воробьев, мигом сбросили тетради, учебники и пеналы с парт в свои сумки и рюкзаки. Они суетились, толкались, перекрикивались, торопясь поскорее выбежать из класса. Их буквально трясло от предвкушения следующего урока — геройской практики, на которой можно было вволю помахать кулаками и применить свои причуды в полную силу. Мидория заметил эту странную, почти нездоровую тягу к физическим нагрузкам. Ему было не понять, почему эти щенки не могут дождаться тренировки, с которой потом уходят либо сильно уставшими, либо полностью истощенными, едва волоча ноги. Он провел параллель с уроком физкультуры в своей старой средней школе. Правда, тот урок все очень ждали только до того момента, как в школу пришел новый, очень строгий учитель физры. Тогда при виде ее наименовании в расписании ученики заливались слезами, а кто-то даже симулировал болезни. Сейчас же Изуку, глядя на воодушевленные лица одноклассников, сам хотел рыдать от одной мысли о предстоящих спаррингах и бесконечных кругах бега. Он неспешно, исподтишка наблюдая за всеми, кто мельтешил вокруг, неряшливо сгреб свою тетрадь и ручку в раскрытый рюкзак, даже не удосужившись застегнуть молнию после. Перемена перед третьим уроком, по его смутным воспоминаниям, была дольше обычной, на то, чтобы успеть переодеться и дойти до спортплощадки. Поэтому Изуку не торопился собираться и тем более бежать в раздевалку. Ему, в общем-то, туда и не хотелось. Хоть эти тренировки и шли на пользу его планам по поддержанию формы и совершенствованию боевых навыков, тренироваться с этими щенками было сомнительным удовольствием. Слишком шумно, слишком по-детски, слишком наивно. Быстро выдохнув, выплескивая остатки раздражения, Изуку за местами протертую до дыр лямку закинул рюкзак себе на плечо. Он рывком, резко оторвался от места рядом со своей партой и, не оглядываясь, развернулся к выходу из класса. Переступив порог, отделяющий почти опустевший кабинет от шумного, заполненного снующими туда-сюда учениками коридора, парень ненароком осмотрелся по сторонам. Рядом, на удивление, никого не оказалось — поток схлынул, устремившись к лестницам, столовой и раздевалкам. Набрав полную грудь воздуха, Изуку продолжил свой неспешный путь в сторону мужской раздевалки. В горле застрял противный, сухой ком, а грудь сжимало от неясной тревоги. Слова Айзавы о том, что ему нужно вести себя «как обычный студент», заевшей пластинкой крутились в голове, не желая замолкать. Мидории казалось, что он сам себя перегружает, что чересчур сильно концентрируется на одной единственной, в общем-то простой мысли, делая из мухи слона. Однако время — странная субстанция: оно течет равномерно, как вода в спокойной реке, и в то же время поддается людским переживаниям, сжимаясь и растягиваясь, словно резиновое. Те коридоры, метры которых он обычно отмерял шагами и пересекал за считанные секунды, сейчас будто были покрыты густым, тягучим суперклеем — ноги двигались медленно, с трудом, еле-еле отрываясь от пола. И чем сильнее он задумывался о словах героя, о том, что значит быть «нормальным», тем медленнее переставлялись его конечности, тем длиннее казался путь. Изуку оторвал усталый взгляд от своей обуви — старых, заношенных красных кед — и повернул направо, в сторону, где находился нужный ему коридор. Он шел шаг в шаг с бетонной стеной, почти касаясь ее плечом. И в тот же самый миг, на выходе из-за угла, он встал в короткий ступор, практически нос к носу столкнувшись с незнакомым парнем, который выскочил буквально из ниоткуда. — А, прошу прощения, — отдаленно, не сразу, произнес тот, сделав несколько быстрых шагов назад, чтобы восстановить дистанцию. — И за рубашку тоже прости, — добавил он, виновато косясь на пятно. Черноволосый парень, чьи волосы торчали в разные стороны, напоминая иглы дикобраза — такие же длинные, жесткие и иссиня-черные, машинально указал пальцем на испачканное место на груди Мидории и затем неловко почесал затылок, отводя взгляд. Изуку моргнул, приходя в себя. Он слегка оттянул край своей белой рубашки и увидел расплывчатое, маслянистое черное пятно, которое уже начало впитываться в ткань, оставляя некрасивый, жирный след. Он догадался, что пятно было оставлено именно этим парнем при столкновении — взглянув на его руки, запачканные чем-то черным и густым. Маслом? Смазкой? Быстрым, профессиональным взглядом, привыкшим замечать детали, Изуку изучил внешний вид незнакомца: грязный, темно-зеленый комбинезон, испачканный в каких-то технических жидкостях, такая же грязная, бывшая белой майка, выглядывающая из-под расстегнутой молнии, и эти волосы, напоминающие иголки. Изуку поинтересовался, скорее из вежливости, чем из настоящего любопытства: — Ты... с курса поддержки, да? — Это было очевидно, но вопрос сам сорвался с языка. Дикобразный парень поднял наконец взгляд на Мидорию, но смотрел как-то странно — будто сквозь него, в какую-то свою, невидимую точку. Он кратко, почти незаметно кивнул, снова отводя глаза в сторону, явно испытывая неловкость. — А это, — он снова мотнул пальцем в сторону черного пятна на рубашке Изуку, — это машинное масло. Я только что из мастерской, не успел оттереться. Извини еще раз. Изуку скривился — не столько от того, насколько это масло казалось ему противным на ощупь и по запаху, сколько от осознания, что теперь ему придется потратить в разы больше сил и времени, чтобы попытаться отстирать это жирное пятно. Или, скорее всего, просто выбросить рубашку. — В общем, еще раз извини, — засуетился парень, явно желая поскорее ретироваться. — Я как-нибудь потом отплачу. Честное слово, — бросил он напоследок, вильнул в сторону и быстрым, почти бегом, скрылся за поворотом коридора, оставив Изуку одного. Мидория проследил взглядом за теперь уже знакомым незнакомцем, пока тот не исчез из виду. Затем он медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение, сковавшее его плечи, постепенно отпускает. Эта случайная, нелепая встреча, этот неловкий диалог разбили его тревожное состояние вдребезги, словно молоток по хрупкой вазе, заменив его на смутное, но вполне ощутимое спокойствие. Он был не один в своей неуклюжести, в своих проблемах — вокруг были другие такие же, пусть и не герои, но такие же люди, пачкающие рубашки и извиняющиеся на бегу. Изуку продолжил свой путь уже более расслабленно, не сжимая челюсть до скрежета. Его шаги стали быстрее, но он все еще шел неспеша, без лишней спешки. Мидория брел к месту назначения почти не глядя вперед — этот путь был отпечатан в его мозгу с точностью до мышечной памяти. Прожив жизнью линчевателя несколько лет, запоминать местность вокруг за считанные минуты стало его лучшим, отточенным до автоматизма навыком. Сначала прямо, потом повернуть налево, затем снова прямо, пройти по лестнице вниз на один пролет, сделать несколько шагов вправо — и он наконец уставился в массивные деревянные двери мужской раздевалки. Дверь была не до конца закрыта, из-за коричневого дерева доносился приглушенный шум голосов, крики, смех и топот ног — щенки активно готовились к тренировке. Мидория поднял руку, коснулся ладонью прохладной металлической ручки и, нажав, открыл дверь. Он мигом прошмыгнул внутрь, в душное, пропахшее потом и дезодорантом помещение, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

***

Тренировка с щенками была до ужаса однообразной, с ее вечными парными боями, разминкой и бесконечными кругами бега. На этом уроке Изуку, к своему собственному удивлению, удалось одолеть всех поставленных к нему противников. Хвостатый парень в белом халате, предназначенном для какого-то специфического вида борьбы, оказался на удивление легкой добычей. Быстрые, точные удары, скользящие движения и склоненный к скрытному, почти подлому стилю боя Изуку позволили ему разделаться с соперником меньше чем за пару минут. Спарринг с мутантным щенком, парнем в странной маске, закрывающей нижнюю половину лица, и дополнительными глазами оказался более трудным. Его движения были быстрыми и непредсказуемыми, и, казалось, он каким-то шестым чувством улавливал движение нитей Изуку, уворачиваясь в последнюю секунду. К тому же сам он был крупнее линчевателя, что давало ему преимущество в весе и силе. Однако его боевые навыки, как ни крути, не могли сравниться с уличным, отточенным годами драк на выживание опытом Изуку. Мидория одержал победу спустя ровно четыре минуты напряженного боя — времени, которое ему потребовалось, чтобы изучить манеру соперника, найти его слабые места и составить выигрышную стратегию. Бой против розовокожей с желтыми рожками закончился и вовсе быстро. Изуку, чья специализация всегда была на уклонении и быстрых контратаках, достаточно умело уходил от ее вязкой, разъедающей ткани кислоты, которую она выплескивала во все стороны. Ни одна капля не достигла цели. Он оперативно, парой резких движений, связал ее руки и ноги тонкими, но прочными нитями и, не прилагая особых усилий, вытянул за пределы тренировочной площадки, засчитав победу. Однако Мидория, увлекшись, уделил слишком малое количество времени на контроль над силой захвата. По неосторожности, в спешке, он оставил на нежной розовой коже девушки протяжные, но довольно глубокие красные полосы — следы от слишком тугого плетения. Она поморщилась, но ничего не сказала, лишь потерла запястья. Изуку нечасто осматривался вокруг, стараясь не обращать внимания на поведение других, сражающихся рядом. Но во время своих боев, в короткие секунды передышки между атаками, он замечал странные, оценивающие взгляды Айзавы. Нет, Сотриголова смотрел на других учеников, оценивал их технику, отмечал ошибки, но на Изуку он смотрел как-то иначе. Странный, чуть прищуренный взгляд, пристальное, почти гипнотическое изучение каждого его движения, особое внимание к его пальцам в момент активации причуды — все это заставляло линчевателя внутренне напрягаться и настораживаться. Ему казалось, что герой видит нечто большее, чем просто спарринг.

***

Урок геройской практики наконец закончился. Звонок прозвенел, и ученики, уставшие, потные, но довольные, потянулись в раздевалки. Когда Изуку вышел оттуда, уже переодевшись в свою обычную, пусть и не совсем школьную форму, раздевалка была почти пуста. В ней оставались лишь несколько человек, которые задержались, болтая о прошедших боях. Мидория, единственный, кто только завершил переодевание, застегнул молнию на своей кофте. Он подтянул за лямку свой не до конца застегнутый желтый рюкзак, из которого нелепо торчал рукав той самой грязной рубашки, и, бросив последний взгляд на почти опустевшие скамейки, покинул душное помещение. Выйдя в коридор, его взгляд сразу же зацепили две знакомые фигуры, стоявшие в небольшой нише у стены. Шинсо, который, видимо, вышел из раздевалки раньше всех, вел тихий, но явно напряженный разговор с Айзавой. Мужчина что-то говорил быстро, отрывисто, его губы двигались с непривычной для его обычной ленивой манеры скоростью. Затем он вдруг замолк и обратил быстрый, цепкий взгляд на появившегося Изуку. Сотриголова коротко, но властно подозвал его рукой, жестом приказывая подойти, и одновременно кивком отпустил Шинсо. Пока Изуку преодолевал расстояние до Айзавы — каких-то жалких шесть метров, которые показались ему бесконечными, — он встретился взглядом с Хитоши. Парни обменялись быстрыми, ничего не значащими взглядами — уставшими, недовольными, каждый по-своему. Шинсо чуть заметно кивнул, развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь, растворившись в полумраке коридора. Стоило пурпурноволосому скрыться из виду, как Айзава тут же начал говорить, не тратя время на приветствия. — Мидория, от директора Незу, — подпольный герой при этих словах слегка скривился, словно съел что-то кислое, — поступил указ. Начиная с завтрашнего дня ты начинаешь регулярные работы со школьным психологом, героем Гончим псом. Сеансы будут проходить через каждые два дня, не считая выходных. Сотриголова сделал паузу, глубоко вздохнул и, наконец, поднял глаза на молчащего, ошеломленного собеседника. Он разглядывал лицо Изуку, на котором, словно в открытой книге, читались сотни вопросов, непонимание и легкая, едва сдерживаемая паника. Изуку склонил голову набок, в замешательстве. Чем этот Гончий пес, с его репутацией грубого, не слишком разговорчивого героя, специализирующегося на патрулировании и задержаниях, мог ему помочь? Он же умеет только гавкать и кусать преступников, а не разговаривать по душам. — На первую встречу прибудешь к половине пятого вечера, в его кабинет на третьем этаже. Время следующих встреч обсудишь уже непосредственно с Гончим псом, — закончил Айзава, выпрямляясь. Он поглядел на задумавшегося, погруженного в свои мысли Изуку, затем, не торопясь, полез в свой желтый спальный мешок, видимо, готовясь к традиционному послеобеденному сну где-нибудь в углу. — Эм... Айзава? — голос Изуку прозвучал неуверенно, почти робко. Казалось, ему потребовалось собрать всю свою смелость, чтобы задать этот вопрос. Сотриголова обратил на него короткий, быстрый взгляд, даже не поворачивая головы, и тут же вернул его обратно к своему мешку, продолжая возиться с молнией. Он слегка выгнул одну бровь, давая понять, что готов выслушать, но не более того. Помолчав еще несколько секунд, собираясь с мыслями, Изуку наконец задал вопрос, который не давал ему покоя с самого утра, который тревожил его где-то глубоко внутри, мешая сосредоточиться на учебе и боях: — Как именно... мне нужно себя вести, чтобы быть обычным студентом? — спросил он, и в его голосе послышалась искренняя, почти детская растерянность. — Хм, — Айзава на секунду задумался, — а как ты вел себя в средней школе? — ответный вопрос последовал сразу, без раздумий, словно герой уже ожидал чего-то подобного и заранее заготовил ответ. Создавалось впечатление, что ему уже не раз задавали подобные вопросы другие проблемные студенты. Этот простой, но неожиданный вопрос заставил Изуку замереть, его мысли понеслись в обратном направлении, пробиваясь сквозь слои пыльных воспоминаний. В средней школе... До того, как он окончательно забросил учебу и ушел в тень, Изуку вел себя... неприметно. Он отсиживался на последней парте у окна, стараясь быть как можно меньше, молчал, ни с кем не общался, не вступал в конфликты, не привлекал к себе внимания. Он просто... существовал, пытаясь справиться с глухой, всепоглощающей болью потери, которая разъедала его изнутри. — Я... я вел себя как тихоня, наверное, — ответил он, и его собственные слова прозвучали скорее как вопрос, обращенный к самому себе. — Если так можно выразиться, то был незаметной, серой мышкой, которую никто не трогал и не замечал. Изуку заметил, как Айзава снова выгнул бровь, на этот раз чуть выше, но по-прежнему не поднимал на него взгляда, полностью сосредоточившись на своем спальном мешке, который никак не хотел расстегиваться. — И ты, когда вел себя так, чувствовал себя обычным учеником? Или ты чувствовал себя белой вороной, изгоем? — снова задал вопрос мужчина, и в его голосе, лишенном эмоций, Изуку почувствовал странную, почти отеческую нотку. Кажется, Мидория начинал понимать, к чему ведет герой. — Я... я вел себя как обычный ученик, — ответил он после короткой паузы. — Для того времени и того места... это было нормально. — Тогда веди себя и сейчас так же, как вел себя тогда. Веди себя как обычный ученик, — заключил Айзава, наконец справившись с молнией и начиная забираться в желтый кокон. Мидория поднял взгляд на Айзаву. Тот уже полностью завернулся в спальный мешок, став похожим на большую, безликую гусеницу, и прижался к бледной стене в том месте, куда не проникали лучи заходящего солнца. С этим коротким, но таким емким заключением героя у линчевателя будто бы открылось второе дыхание. Его словно озарило, он наконец понял, что все это время искал какой-то тяжелый, скрытый смысл в простой, почти легкомысленной фразе «будь собой». Ему не нужно было притворяться кем-то другим — нужно было просто оставаться тем, кто он есть, не пытаясь казаться лучше или хуже. Изуку благодарно кивнул, хотя Айзава его уже не видел. Он развернулся и направился к лестнице, ведущей на первый этаж, к выходу из академии. Он почти достиг цели, уже ступил на верхнюю ступеньку, когда сзади, из-за спины, снова раздался этот хриплый, усталый голос: — И запомни еще кое-что, Мидория. Все люди разные. У каждого свой характер, свои привычки, своя манера поведения. И если ты будешь вести себя как та самая «серая мышка», будешь просто самим собой, не пытаясь никому угодить и не ломая себя, — то ты и будешь выглядеть как обычный, нормальный студент. Потому что в этом и есть норма — быть разными. Изуку замер на мгновение, впитывая эти слова, а затем, не оборачиваясь, продолжил спускаться по лестнице, чувствуя, как на душе становится чуть спокойнее, а грудь больше не сдавливает ледяными тисками.