Мастер: и в этом вечно прекрасном молчании она родилась.

— Иногда, чтобы стать чем-то настоящим, нужно сначала умереть. Много раз. — нечто, что она сказала сама себе в тишине Пустоты. Всё мертво. Галлифрей молчит. Раненые солнца висят над обломками, вытекающими из петли времени, как засохшая кровь из вспоротой вены. Нет больше грома битвы. Нет больше повелителей времени. Только эхо шагов в пепле. И в этом вечно прекрасном молчании она родилась. Когда он — последний из прежних Мастеров — сгорел в кукольной комнате Игрушечника, он чувствовал, как его сущность выворачивается. Пульс становился стеклянным. Кости — тенью. А сознание… растворялось, как дым. Игрушечник не просто одержал победу — он разобрал его, как очередную игрушку. Выкрутил винтики. Заглянул под кожицу души. Обратил в золото. А потом — оставил. Мастер умер. Почти. — Я не был тем, кто достоин финала. Но я стал тем, кто пережил его. Она скажет это позже. Спокойно. Но с голосом, в котором от сущего страха дрожит пустота. В моменты между временем, когда Игрушечник был уничтожен Доктором, в его останках осталась щепоть, осколок, данные. Как кибер-нерв, как чёрная жилка, впившаяся в разложение. И она — остаток Мастера, полупрожжённый, полубезумный — поползла сквозь эту щель реальности, в ядро гибнущего мира, туда, где Галлифрей сам себе уже не верил. Там произошла регенерация. Не от света. Не от любви. От отчаяния, которое стало формой. Она очнулась. С телом нового века. С кожей, на которой трещинами отпечаталась структура выжженных Хроник. С глазами, где были видны три слоя — Мастер, Игрушечник и… Кибериум. Он тоже не ушёл до конца. Он просто ждал новую плоть, форму. Осталось что-то и от Доктора. Это странно. Ощущение какого-то привкуса морального выбора на кончике языка. Жутко бесит. Она — нечто новое. Не женщина. Не бог. Не монстр. Она — Артефакт Времени, отравленный и уничтоженный огнём. У неё больше нет имени. Только тишина между нотами. Её голос звучит, как сломанная музыкальная шкатулка — красиво, но что-то внутри режет ухо. Голос с эхом чужого разума. С налётом безвременья. Её тело — живое, но чуждое. Кожа — гладкая, но в глубине пор — холод металла. Там, где бьётся пульс, ощущается микроскопическая вибрация — отголоски Кибериума, вплавленного в неё, как грех в клятву. Иногда, когда она замирает — можно услышать, как внутри щёлкают механизмы. Игрушечник оставил её неполной, как свою последнюю игрушку. Она — незавершённая программа. Живая загадка. И в этом её сила. Она не грустит. Слёзы теперь — острые, хрустальные мысли, проходящие по черепу, как осколки. Раскаленное золото текущее в венах. Так она это ощущает. Любая эмоция — как резь по внутренностям. Радость? Тонкая боль в сердце. Грусть? Лёгкий спазм в лёгких. А гнев? Гнев — это очаровательная симфония. Точнее, как она называет его: последняя музыка. Иногда она смеётся. Этот смех, словно падающее зеркало. Он отражает тебя — но не ты на том конце. Он оскверняет само понятие радости. От Игрушечника она унаследовала манипуляцию восприятием — теперь она способна сгибать реальность, превращать улицы в лабиринты, стены — в двери, слова — в ловушки. От Кибериума — холодную эволюцию, вычислительную точность, способность видеть временные слабости — как трещины в льду. От самой себя — одержимость Доктором. Теперь очищенная, отфильтрованная от жалости, любви и ревности. Осталась только цель: Убить не тело. Убить саму идею Доктора. От Доктора — сомнения, которые указывают на моральный выбор. Совсем крупица, но она селит в ней что-то иное, то, чего давно не ощущалось. Оно дает больше силы, но куда их направить? В разрушения или...? — Я стану тем, что Доктор не сможет забыть. Его новым страхом. Его зеркалом. Говорит она, глядя на отражение себя в чём-то, что осталось от Озёр Совета.