Глава 2. Первые шаги Америки.

Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Она была физической субстанцией, густой, давящей, вязкой, как смола. Она впитывала в себя каждый шорох, каждый прерывистый вздох, каждый стук собственного сердца, который отдавался в ушах Джона оглушительным, неприличным грохотом. Он стоял на коленях в зарослях гигантского папоротника, его изможденное тело сотрясала мелкая дрожь. Пальцы, давно отвыкшие от чего-либо, кроме каменной неподвижности, судорожно впивались в влажную, покрытую мхом землю. Он смеялся. Звук получался хриплым, надрывным, больше похожим на предсмертный хрип, чем на проявление радости. Он смеялся над абсурдом, над чудом, над тысячами лет одиночества, которые закончились вот этим — падением в колючие заросли под безразличным взглядом чужого солнца. Свет. Он был повсюду. Слепящий, пронзительный, невыносимо яркий. После вечной, абсолютной тьмы его глаза, даже прищуренные, резало как стеклом. Воздух обжигал легкие — влажный, тяжелый, густой от запахов гниения, цветущих лиан и чего-то незнакомого, дикого, первозданного. «Год 5738. День 302. Секунда 59», — прошептал он своим первым за тысячелетия настоящим, живым голосом. Он звучал чужим, скрипучим, разбитым. Его внутренний хронометр, верный тиран и единственный друг, замер на этой отметке. Необходимость в нем отпала. Теперь время текло вокруг него, а не в нем. Он заставил себя подняться. Мышцы, веками не знавшие движения, кричали от боли и непривычной нагрузки. Он оперся о ствол древовидного растения, его взгляд упал на то, что осталось от его каменной темницы — на груду светло-серой, пористой крошки. И рядом — на другую статую. Саймон Солус. Его верный помощник, его щит, его единственный союзник в тот последний миг. Он застыл в идеальной, трагической позе, навеки вмуровав Джона в свои каменные объятия. Как же взгляду Джону не хватало его изысканного костюма, когда-то безупречно розового, однако тело его помощника теперь был покрыт толстым слоем грязи, мха и лишайников. Но даже сквозь наслоения времени и природы угадывались безупречные линии тела, с трудом заработанные в условиях вечной работы. Джон подошел ближе, его шаги были неуверенными, пьяными. Он протянул руку, коснулся холодной, шершавой поверхности лица Саймона. Не чувства — чистый, холодный расчет руководил им сейчас. — Азотная кислота... Слабый раствор... Просочился сквозь породу... Вступил в реакцию с минеральной матрицей... — его разум, даже в этот шоковый момент, автоматически анализировал произошедшее. — Каталитическое расщепление... Структурный коллапс... Но сознание... Ключевой фактор... Оставаться в сознании... Он вспомнил исследования Ксено, его слова о ласточке, чей мозг подавал сигналы. Теория оказалась верной. Разум был тем якорем, который удерживал личность от полного растворения в камне. И он, Джон Дейви Харрис, своим безумным, отчаянным счетом, своим железным упрямством, обеспечил себе билет обратно. Но Саймон... Саймон не был ученым. Его последний поступок был порывом, актом преданности, а не холодного расчета. Сохранил ли он сознание? Смог ли его разум, не подготовленный к тысячелетнему заточению, выдержать это испытание? Джон сглотнул комок в горле. Его пальцы, все еще дрожащие, начали счищать грязь и мох с каменной груди Саймона, ища малейшую трещину, признак начала реакции. Он не знал, сколько прошло времени с его пробуждения — минуты? часы? Но он знал, что должен действовать. Он нуждался в нем. В этом диком мире он был совершенно один, ни единого союзника не было подле него, и Саймон был единственным, кто мог его понять. — Держись — прошептал он, и его голос прозвучал чуть увереннее. — Я здесь. Я вытащу тебя. Я... я найду способ. Его первый шаг в новом мире был не шагом к свободе, а шагом к другому пленнику — пленнику, которым он сам был пару мгновений назад. Его научный ум уже лихорадочно работал, прокручивая возможные варианты, источники азотной кислоты или ее производных в этой новой, одичавшей среде. Одиночество сменилось новой целью — навязчивой, всепоглощающей. Он не был свободен. Он просто сменил одну тюрьму — каменную и безмолвную — на другую, бесконечно большую и пугающе неизвестную. И его первым заданием в ней было спасти своего со-тюремщика. Но в этот момент сверху, со скалистого уступа, донеслись голоса. Резкие, знакомые до боли, даже спустя тысячелетия. — … ск…ко вре…ни про…ло с т…о дня? — разговор был неразборчив, однако было явно слышно, что это говорил военный по имени Стэн. Обмотавшись первой попавшейся лозой с дерева, что была явно не ядовита, так как была частично поедена кем-то из насекомых и тчательно проверена на их же наличие. — Как минимум несколько тысячелетий… Вокруг нет ни малейшего намека даже на здания… Чтобы разрушить арматуру, кислотность бетона должна… — Но не успев договорить, Стен прерывает того. — Хорошо, я понял. Джон медленно поднял голову. На уступе скалы, примерно в двадцати метрах выше него, стояли две фигуры. Такие же голые, такие же изможденные, как и он. Их лица были испещрены паутиной темных трещин — шрамов от окаменения, расходившихся от точек первоначального воздействия. У одного — высокий, невероятно выпуклый лоб, пересеченный шрамом в форме буквы «X», и белые волосы, слипшиеся от грязи, но все еще пытающиеся сохранить форму помпадура. Доктор Ксено Хьюстон Вингфилд. Рядом с ним, сидя на одном колене, держа в руке колос незнакомого растения стоял мускулистый, только пару мгновений назад снявший с себя окаменения — Мистер Стэнли Снайдер. Пропустив часть их диалога, Джон, пытался забраться к ним, всячески огибая острые уступы. Оклеветав всеми возможными некультурными словами на всех 7 языках, что тот знал, различных богов и всю ситуацию в целом, тот наконец оказался на их уровне. — Много лет назад один человек сказал так: «Чего бы с человечеством не приключилось, найдется хотя бы один жадюга, который захочет познать мир вокруг.»… По этому нас ждет гонка. Я бы даже сказал, что исключительно элегантная война. Победит в ней тот, кто первый поднимет науку. Именно он станет единовластным тираном каменного мира. На этом моменте, прямо из кустов, пред этим пальцами уложив непослушные волосы назад, выходит Джон, слегка раскинув руки. Взгляды двух оголенных мужчин тут же на него упали. Ксено прищурился, его огромные, похожие на енотовьи, глаза сверкнули интересом. — Доктор Ксено! Вот никак не ожидал от вас столь философских речей! Ну прям настоящий правитель! — О! А вот и наш молчаливый гений решил присоединиться к обществу! Мистер Харрис, я полагаю? Или вам все еще привычнее «Джон Дейви»? — его английский, которым он владел с рождения, звучал насмешливо по отношению к иностранцу. — Я всегда знал, что ваш педантичный, структурированный ум идеально подойдет для сохранения сознания. Моя теория полностью подтвердилась! Вы стали третьим. После меня и нашего дорогого Стэна. — Вингфилд — его голос скрипел, как ржавая дверь. — Ваша теория была построена на догадках, как и все ваши гипотезы. Вы угадали. Поздравляю. — Ах, прямолинейность! Никаких социальных условностей! — Ксено раскинул руками, и звук был неестественно громким в тишине. — Как я скучал по этому! Мы с Стэном, будучи ближе всех к источнику подземных вод, богатых нитратами, получили... гм, ускоренный курс реабилитации. — Как и я. Моя статуя оказалась внизу по течению горного ручья. Взгляд Стэна скользнул по голому, худому телу Джона с откровенным презрением, отличным, от взгляда на тело его умного беловолосого друга. — Надеюсь, твои мозги хоть как-то помогут найти еду. А то ты выглядишь как первый же завтрак для местной фауны. Джон проигнорировал его. Его разум, уже оправившись от первоначального шока, работал на предельной скорости. Нитраты. Вода. Источник. Саймон. Не говоря ни слова, тот ехидно улыбнулся, развернулся и пошел вдоль скалы, в сторону источника. Он нашел небольшой ручей, сочившийся из расщелины в камне, находившийся в пещере. Вода была мутной, пахла железом и минералами. Идеально. Было видно, что кто-то уже рылся в этой земле. Рядом валялась отмершая кора странного дерева, свернутая природой в почти идеальное подобие чаши. Он подобрал ее, зачерпнул воды, раскрошил туда из вырытой Ксено ямки минеральный слой, не обращая внимания на удивленные взгляды Ксено и настороженный взгляд Стэнли, пошел обратно к своей каменной гробнице. — О-о, куда это мы? — прокомментировал Ксено. — Нашли себе занятие получше? Джон не ответил. Спустившись, он опустился на колени перед статуей Саймона. Пальцами он осторожно начал счищать вековую грязь с области груди и шеи, ища малейшие трещинки, поры, куда могла бы просочиться влага. — Саймон — произнес он тихо, но четко. — Капитуляция не вариант. Ты слышишь меня? Я знаю, ты там. Твое обещание — это не конец. Это начало долга. А долги нужно отдавать. Он поднес импровизиционную чашу к каменным трещинам в области груди, где когда-то была прислонена голова самого Джона, от чего там образовалась впадина и начал медленно, капля за каплей, поливать его минеральной водой. Вода стекала по шершавой поверхности, впитываясь в мельчайшие трещинки, унося с собой частички растворенных нитратов — слабый, но потенциальный катализатор. Ксено, наблюдая за этим, присвистнул. — Романтично, мистер Харрис! Очень трогательно! Вы пытаетесь воскресить вашего... помощника? Любопытная попытка применения разбавленных нитратов! Но, боюсь, шансы ничтожны без... — Заткнитесь, Вингфилд — оборвал его Джон, не отрываясь от своего занятия. — Или идите и найдите что-нибудь полезное. Ваша болтовня лишь ускоряет энтропию вселенной. Стэнли фыркнул, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Он повернулся к Ксено. — Он прав. Перестаньте нести чушь. Идемте. Нам нужно осмотреть местность, пока светло. И найти хоть что-то, чтобы разжечь огонь. Тут влажный климат, боюсь мы с трудом сможем найти сухие ветви. Ксено покачал головой с видом оскорбленного гения, но последовал за солдатом. Джон остался один на один с каменным изваянием человека, который когда-то дал ему новое имя и новую жизнь. Он продолжал поливать холодный камень водой небольшой струей, шепча сквозь стиснутые зубы заклинание, смесь науки и отчаянной надежды: — Держись, Саймон. Я вытащу тебя. Мы выжили в том аду. Мы выживем и в этом. Это всего лишь еще одна задача. А задачи... задачи существуют для того, чтобы их решать. И в его голосе, впервые за долгие тысячелетия, снова послышались стальные нотки Джона Дейви Харриса. Ученого. Бойца. Выжившего. _____ Прошел день. А может, два. Время текло иначе. Уже многие пробудили свои глаза. Как-то утром Джон, как обычно, склонился над статуей Саймона. Он уже почти не надеялся, действуя на автомате, движимый лишь упрямством. Он провел рукой по груди статуи, что уже стояла в куче других, таких же не проснувшихся, счищая ночную росу с нее, он вдруг замер. Его пальцы нащупали не просто шероховатость. Они нащупали линию. Глубокую, отчетливую трещину, которой там вчера еще не было. Сердце его бешено заколотилось. Он принялся тщательно поливать ту раствором. И вот, в лучах восходящего солнца, он увидел это. Прямо на левой стороне каменной груди Саймона, точно на месте сердца, разошлась паутинка трещин. Но это была не хаотичная сеть, как у них у всех. Нет. Трещины складывались в почти идеальный, реалистичный силуэт человеческого сердца. Оно будто бы было вырезано невидимым резцом, подчеркивая анатомические детали — желудочки, предсердия, даже сосуды, отходящие от верхушки. Джон отшатнулся, не в силах поверить своим глазам. Это было невозможно. Статистически невероятно. Это было... чудо. Или страшная насмешка судьбы. В этот момент раздался тихий, едва слышный щелчок, похожий на лопнувший леденец. И затем — оглушительный, сокрушительный хруст. Каменная скорлупа на груди Саймона лопнула именно по контуру этого сердца. Из трещины посыпалась мелкая крошка. Джон бросился вперед, помогая руками, отламывая куски окаменевшей плоти. И из-под нее показалась бледная, почти фарфоровая кожа. Она дышала. — Саймон! — крикнул Джон, его голос сорвался от нахлынувших чувств. Тело Саймона дрогнуло. Его веки, все еще частично покрытые каменной пленкой, затрепетали. Он сделал первый, судорожный, жадный вдох. Воздух со свистом прошел через его сжатые кашлем легкие. Джон схватил его за плечи, поддерживая, не давая упасть. Он смотрел, как жизнь возвращается в эти утонченные черты, как шевелятся губы, пытаясь издать звук. Саймон медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, неосознающим. Он скользнул по лицу Джона, по дикому лесу вокруг, по небу. В нем читался ужас и полное непонимание. — Мистер... Харрис? — его голос был тихим, хриплым шепотом. — Это... ад? Или... я все еще сплю? — Это реальность, Саймон — сказал Джон, и в его собственном голосе прозвучала несвойственная ему мягкость. — Добро пожаловать в год 5738 от Рождества Христова. Или около того… К сожалению даже мои расчеты могут быть неточными. Саймон попытался пошевелиться, но его тело не слушалось. Его взгляд упал на его собственную грудь, на ту самую трещину в форме сердца, которая теперь была шрамом, проступившим на бледной коже. Он тронул его дрожащими пальцами. — Что... это? Джон не смог сдержать улыбку. Горькой, усталой, но улыбки. — Это, дорогой Саймон — сказал он — по иронии судьбы, самое явное доказательство того, что у тебя все-таки есть сердце. И оно, кажется, вырвалось наружу. Бессердечный вы наш. Саймон медленно перевел взгляд на Джона, и в его глазах, сквозь боль и дезориентацию, мелькнул проблеск старой, язвительной искорки. — Я... всегда старался... соответствовать... вашему образу, сэр — выдохнул он, и уголки его губ дрогнули. — Если вы — рациональный разум... то мне... полагается быть... метафорическим сердцем... похоже, метафора... стала буквальной. В этот момент к ним подбежали Ксено и Стэнли, привлеченные шумом. Увидежившего Саймона, Ксено всплеснул руками. — Невероятно! Вы все же добились своего, доктор! Я уж думал, мы вас тут так и оставим! И какой символичный шрам! Просто поэзия! Стэнли молча оценил ситуацию. Он кивнул Джону — коротко, по-солдатски. Проблема стала на одного человека больше. Но и силы их отряда возросли. Следующие недели были посвящены восстановлению команды. Разум многих, к счастью, оказался не сломлен. Память Саймона была ясна. И что важнее всего — его практический ум и умение организовывать проснулись мгновенно. Пока его тело крепло, он уже составлял планы, давал советы по обустройству быта, мысленно каталогизировал ресурсы. Именно Саймон, едва окрепнув, предложил двигаться к «железному плато» — месту, огромного выхода на поверхность металлической руды. «Металл — это кровь цивилизации, сэр, — сказал он Джону. — Без него мы останемся в каменном веке. В буквальном смысле». Их, на удивление, сплоченный отряд из людей разных мастей, двинулся в путь. Дорога заняла несколько дней. Они шли молча, экономя силы, обходя опасные места. Наконец, они вышли к краю плато. Это была огромная территория, покрытая скальными породами и непроходимым лесом. Это было идеальное место. Защищенное, с доступом к воде и, главное, к одному из самых важных ресурсов. _____ Их лагерь у подножия железного плато быстро перестал быть просто укрытием. Под неусыпным руководством Саймона, чье «сердце» на груди теперь служило ему не только метафорическим, но и вполне реальным талисманом, он превращался в опорный пункт. Доктор Броди, используя найденные на плато куски плотной, почти металлической руды, выковал на примитивном каменном наковальне первые настоящие инструменты: тяжелый молот, несколько прочных скребков и подобие топора. Это был колоссальный скачок. Каменный век официально капитулировал под натиском человеческой воли и доступного ресурса. Стэнли с Ксено, в свою очередь, пропадали в окрестных лесах. Они вернулись однажды с торжествующим видом, неся в руках несколько початков дикой кукурузы с крупными и многочисленными зернами, и корзинку, сплетенную из лиан, полную странных клубней. — Питательные вещества! Углеводы! — провозгласил он, словно открыл новую планету. — Почва здесь плодородна. При должной селекции и культивации мы сможем обеспечить себя пропитанием. Пока что — примитивная варка и обжаривание на раскаленных камнях. Но главным событием тех дней стала охота. Стэнли выследил старого, одинокого оленя. Охота была жестокой и молчаливой — без ружей, лишь с копьями с железным наконечниками, к сожалению почти все железо уходило на кирки и другие не мало важные инструменты для создания научных изобретений, по этому приходилось обходиться копьем из остатков. Но не смотря на все это, охота увенчалась успехом. И вот, вечером, когда туша уже была разделана, а мясо коптилось над костром, Саймон подошел к груде шкур. Он выбрал самую большую и прочную — шкуру того самого оленя. Взяв в руки один из новых скребков, он принялся за работу. Его движения были лишены спешки, наполнены той же изнуряющей точностью, с которой он когда-то поправлял галстук перед важной встречей. Джон наблюдал, прислонившись к входу в хибарку, наспех сооруженную из небольшой секвойи. Он видел, как острый край скользит по внутренней стороне шкуры, отделяя остатки плоти и жира. Видел, как Саймон, не моргнув глазом, растягивает сырую кожу на раме из ветвей, как обрабатывает ее дымом и золой для дубления. Это был не просто бытовой процесс. Это был ритуал. Акт созидания в мире, полном разрушения. Через два дня Саймон подошел к Джону. В его руках были две накидки. Простые, грубые, но прочные и удивительно мягкие после обработки. Одну, чуть большую, он протянул Джону. — Базовая защита от непогоды и насекомых, сэр. Функциональность пока преобладает над эстетикой, но это поправимо. Джон взял накидку. Тяжелая, пахнущая дымом и кожей, она лежала в его руках с весом обещания. Он набросил ее на плечи. Грубая ткань кожи прикоснулась к его голому телу, и это прикосновение было не просто физическим. Оно было тактильным подтверждением их прогресса. Они были больше не голыми дикарями, дрожащими у костра. Они были людьми, которые начали подчинять себе мир. — Благодарю, Саймон — сказал Джон, и его голос был ровным, но в нем слышалось глубокое, немое признание. — Ваша метафорическая роль «сердца» обретает весьма практическое воплощение. Саймон надел свою накидку, поправил ее складки с привычной аккуратностью. — Стараюсь не отставать, сэр. В конце концов, что за разум без надежной оболочки? Они стояли рядом на самом побережье, глядя на бескрайнее озеро, утопающее в багряных красках заката. Ветер трепал полы их кожаных плащей. Поодаль, у костра, Ксено что-то горячо доказывал Стэнли, размахивая кукурузным початком. Была слышна размеренная работа молота — кто-то из недавно разбуженных, бывший инженер или рабочий, пробовал свои силы в кузнечном деле под руководством того самого громилы - Броди. Одиночество кончилось. На смену ему пришла общая цель. Хрупкая, едва зародившаяся цивилизация делала свои первые, неуверенные шаги. У них не было ничего, кроме своих умов и воли. Но у них было железо под ногами, огонь в очаге и шкуры на плечах. Джон Дейви Харрис сделал глубокий вдох. Воздух больше не обжигал легкие. Он пах дымом, землей и возможностью. _____ Железное плато стало колыбелью новой американской колонии. Под началом Ксено и Стэнли кипела работа: возводились укрепления, расширялись посевы, дым кузнечных горнов постоянно висел в воздухе. Это был оплот прагматизма и выживания, место, где сила и практическая польза ставились во главу угла. Джон и Саймон наблюдали за этим с холодной отстраненностью. Их цели лежали в иной плоскости. В то время как Ксено мечтал о возрождении империи, Джон видел перед собой единственную, всепоглощающую научную проблему: обращение вспять процесса окаменения. — Их деятельность напоминает возню муравьев — холодно заметил как-то Джон, наблюдая в самодельный зрительной трубы за суетой у главного карьера. — Шум, грязь, бессмысленная трата энергии. Нам нужна тишина. Их симбиоз с основной группой длился ровно до тех пор, пока они зависели от общей кузницы. Как только Саймон наладил автономное производство инструментов из руды, добытой на дальних рубежах плато, необходимость в постоянной координации отпала. — Наш дальнейший симбиоз с Вингфилдом контрпродуктивен — констатировал Джон. — Его интересует власть. Меня — знание. Нам требуется, хоть и частичная, изоляция. Выбор пал на внешнюю сторону плато. Место было идеальным с научной точки зрения: обнажения редких минералов, выходы кварцевых жил, но абсолютно непригодным для масштабного строительства — скалистый, труднодоступный уступ. И, что было главным для Джона — здесь почти не доносился шум от лагеря Ксено. Их было всего пятеро: Джон, Саймон, двое бывших инженеров-химиков (прозванные «Реактор» и «Дистиллятор») и молодая ученая-геохимик по имени Молли. Именно она, с своим знанием минералогии, и предложила это место. И именно с нее началась новая проблема. Молли, хрупкая девушка с умными глазами и титанической силой воли, позволившей ей сохранить рассудок за тысячелетия окаменения, с первого взгляда попала под холодный, гипнотический магнетизм Джона. Она видела в нем воплощение интеллекта, которого так жаждала ее собственная душа. Но Джон был абсолютно глух к ее попыткам сблизиться. Их лабораторию, встроенную в скалу, он превратил в личный ад для Молли. Ее энтузиазм он называл «дилетантским восторгом». Ее идеи — «незрелыми и нестоящими обсуждения». Если она предлагала нетривиальный способ очистки реагента, он выслушивал ее с ледяным презрением, а затем поручал ту же задачу Реактору, как будто не слышал ее. Ее успехи игнорировались, малейшие ошибки раздувались до катастрофы. — Мисс Молли — его голос резал как стекло — если ваш следующий опыт будет столь же «творческим», как и этот, я буду вынужден поручить вам мытье пробирок. Постоянно. Надеюсь, ваш интеллект справится и с этой задачей. Молли сжимала кулаки, губы ее дрожали, но она молча кивала и возвращалась к работе. Она надеялась, что своей компетентностью завоюет его уважение. Она засиживалась допоздна, проверяя и перепроверяя данные, стараясь предугадать его требования. Все напрасно. Саймон наблюдал за этим с нарастающим беспокойством. Он видел, как талантливая исследовательница медленно гаснет под кислотным дождем токсичности Джона. Как-то раз, когда Джон в очередной раз унизил Молли за мелкий промах, Саймон осмелился вмешаться. — Сэр, возможно, стоит проявить некоторую снисходительность. Мисс Молли проявляет незаурядные способности. Джон холодно посмотрел на него. — Снисходительность? Мы не в детском саду, Саймон. Здесь каждый должен соответствовать стандарту. Или быть отброшенным за ненадобностью. Ее сентиментальность и инфантильные вздохи, как минимум, мешают работе. _____ Единственной нитью, связывавшей их с лагерем Ксено, было радио. Его собрал Дистиллятор, чудом сохранивший в памяти принципы работы простейших детекторных приемников. Радиус действия был крошечным, но его хватало, чтобы поддерживать связь между двумя берегами плато. Раз в несколько дней раздавались хриплые, наполненные помехами голоса: «...Ксено... испытание... паровая помпа... удалось...» «...Джон... статус... азотная...» «...усиливаем... частоту...» Эти короткие сеансы связи были лишены всякого человеческого тепла. Обмен сухими отчетами. Джон использовал их лишь для того, чтобы запрашивать конкретные ресурсы, которые не мог добыть на своей стороне, или чтобы сухо сообщать о теоретических находках, не раскрывая сути. Однажды ночью Молли, не в силах сдержать отчаяние, попыталась заговорить с Джоном наедине. Он стоял у перил, глядя на темное небо. — Джон... Доктор Харрис — поправилась она. — Я... я понимаю, что нам нужно сосредоточиться. Но мы же люди. Не машины. Неужели вы ничего не чувствуете ко мне...? Он медленно повернулся. Его лицо в лунном свете было похоже на маску. — Чувства, Молли — это биохимический шум. Помеха, которая затуманивает разум. Вы позволили этому шуму стать своим управляющим центром. И пока это так, вы бесполезны для науки. И для меня. Он развернулся и ушел, оставив ее одну с комом боли в горле и жгучими слезами на глазах. Саймон, ставший невольным свидетелем этой сцены, подошел к ней и молча положил на плечо кусок мягкой кожи. — Он не всегда был таким, мисс Молли — тихо сказал он. — Камень... он не только тело сковал. Не принимайте это близко к сердцу. — Но почему? — прошептала Молли. — Почему он так жесток? — Прошу прощения, на это я не могу дать вам ответ — как отрезал Саймон — Как тогда, в прошлой жизни. Его разум — это крепость, и он выставил на стены все свои шипы. _____ Тишина в их скальной лаборатории была иной, чем в диком лесу. Она была насыщенной, целенаправленной, наполненной едва слышным шуршанием перетираемых в каменной ступке минералов, шипением самодельных тиглей и мерным, гипнотизирующим капаньем дистиллированной жидкости в глиняные чаши. Воздух пах серой, окислами металлов и человеческим упорством. Джон и Саймон работали в полном симбиозе, почти без слов. Их отдаленная лаборатория, вырубленная в скале на внешнем склоне плато, стала храмом их одержимости. Джон — мозг, генерирующий гипотезы, строящий умозрительные модели молекулярных взаимодействий. Саймон — руки, воплощающие эти модели в реальность с ювелирной точностью, несмотря на примитивность инструментов. Их целью была не просто кислота. Их целью был катализатор. Вещество, которое могло бы не просто растворить камень, а запустить обратный процесс — реверсирование окаменения на биологическом уровне. Теория Джона, выстраданная за тысячелетия заточения, была проста и гениальна: если окаменение — это мгновенное замещение органики минеральной матрицей при сохранении нейронной активности, то обратный процесс должен быть столь же мгновенным, но направленным в противоположную сторону. Нужен был ключ, который перезапустил бы «программу жизни», законсервированную в камне. Молли и другие помощники были отстранены от этой работы под предлогом ее «чрезмерной опасности». На самом деле, Джон не доверял никому, кроме Саймона. Он видел в глазах Молли не только обиду, но и растущее любопытство, граничащее с одержимостью, а это могло привести к неосторожности. Их «лаборатория» представляла собой несколько каменных столов, заставленных сосудами из обожженной глины, трубками из твердых колосьев, примитивными дистилляторами, собранными Саймоном из найденных на свалке нового мира металлических деталей, что выкинули во время работы у Ксено, и плоскими восковыми плитами, испещренными формулами, которые Джон выцарапывал острым прутиком, обернутым в кусок кожи. — Платина... — бормотал Джон, в очередной раз изучая крошечную, похожую на серебряный самородок, крупицу, позаимствованную с кольца, что чудом уцелело. — Она химически инертна. Но ее поверхность может служить идеальным катализатором для определенных реакций. В сочетании с сильным окислителем... — Азотная кислота, сэр — тут же отозвался Саймон, уже поднося к столу глиняный сосуд с мутной, дымящейся жидкостью. — Концентрация, по моим оценкам, приближается к шестидесяти процентам. Дальнейшая очистка требует более стойкой посуды, чем эта. — Шестидесяти... достаточно для начала… — Джон взял сосуд, его пальцы, покрытые свежими ожогами и шрамами, уверенно обхватили грубую глину. — Но одной кислоты мало. Нужен проводник. Нечто, что доставит катализатор к самой структуре... к «душе» камня. Он посмотрел на Саймона. Их взгляды встретились, и в них вспыхнула одна и та же мысль. Спирт. Этиловый спирт. Универсальный растворитель, способный проникать в мельчайшие поры, несущий в себе другие вещества. Получить его было сложнее. Но не для них. Используя забродившие фрукты, собранные в лесу, и усовершенствованный Саймоном дистиллятор, они за несколько дней гонок получили первую партию мутного, пахнущего маслами, но крепкого дистиллята. — Чистота оставляет желать лучшего — констатировал Саймон, нюхая полученную жидкость. — Но крепость, я полагаю, не менее восьмидесяти процентов. — Достаточно — отрезал Джон. — Мы не создаем алкогольный напиток. Мы создаем реагент. А для начала такого вполне достаточно. Наступил решающий этап. Смешение. Пропорции. Они работали в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием масляной лампы. Джон, склонившись над каменной плитой, делал расчеты. Саймон, с точностью автомата, отмерял капли концентрированной кислоты и отфильтрованного через уголь спирта в небольшой флакон из темного стекла, созданного в качестве первой партии. Они пробовали разные соотношения. Каждую новую смесь они наносили на мелкие осколки каменных статуй, которые тайком собирали вокруг плато. Результат был всегда один и тот же: камень шипел, покрывался пузырями и разрушался, превращаясь в кашицу. Они растворяли камень, но не возвращали жизнь. Отчаяние начало подкрадываться. Прошли недели. Джон замер. Его взгляд стал остекленевшим, он смотрел в пустоту, мысленно проигрывая все известные ему данные. Он резко повернулся к столу, схватил флакон с самой концентрированной кислотой и почти полный сосуд их лучшего, 96% спирта. — Новое соотношение. Тридцать к семидесяти. Тридцать процентов кислоты, активированной платиной. Семьдесят — спирта. Взрывная смесь. Саймон, не задавая вопросов, с ювелирной точностью выполнил приказ. В маленьком флаконе из темного стекла соединились две жидкости. Оба концентрата смешались в мутноватую, но однородную жидкость. Она не шипела, не дымилась. Она просто была. Пассивная и таинственная. Там, куда попала жидкость, камень не шипел и не разрушался. Он... таял. Но не как лед, а как темная завеса, уступающая место тому, что скрыто под ней. На поверхности камня, в месте попадания капель, проступила плоть. Свежая, розовая, живая человеческая плоть. Она была влажной, на ней выступили крошечные капельки крови. Плоть, лишенная поддержки организма и не зная, что ей делать дальше, тут же начала темнеть. Но факт был налицо. Они добились не растворения. Они добились возвращения жизни. Джон и Саймон застыли, не дыша, уставившись на крошечный участок живой ткани. В лаборатории стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь их собственным учащенным дыханием. — Ни слова — первым нарушил молчание Джон. Его голос был низким, властным и обжигающе тихим. — Никому. Ни единого слова, Саймон. — Разумеется, сэр — Саймон вытер лоб тыльной стороной ладони. Его лицо было бледным. — Последствия... Если Ксено или Стэнли узнают... — Это не оружие… не должно им стать… — перебил его Джон. — Это... билет. Возможность. И она слишком опасна, чтобы делиться ею. Они увидят в этом лишь средство власти. Средство запугивания и контроля. — Мы на правильном пути — сказал Джон, и в его глазах горел холодный, почти безумный огонь. — Мы нашли ключ к снятию окаменения. Он посмотрел на Саймона, и в его взгляде была не просто научная одержимость. Была та самая, давно забытая цель. Спасти Ло. — Мы сбежим — тихо произнес Джон. — Как только выдастся возможность… Мы найдем его, Саймон. Мы найдем Байконур. И мы вытащим его оттуда. Любой ценой. Саймон молча кивнул. Он видел не ученого NASA и не надменного аристократа. Он видел мальчика, который тысячелетия назад дал обещание брату, и который теперь был готов пройти через ад, чтобы его сдержать. Они убрали все следы эксперимента. Кусок зажившей плоти был надежно утилизирован. Флакон с драгоценной жидкостью Джон зашил в подкладку своей кожаной накидки. Их тайна была похоронена в скальной лаборатории. Их цель обрела новую, осязаемую форму. Путь вперед был освещен зловещим зеленым светом надежды, которая была опаснее любого отчаяния. Они сделали первый шаг. И этот шаг мог изменить все. Или привести к окончательной гибели. _____ Пыль. Она кружилась в лучах заходящего солнца, золотистыми вихрями танцуя на ветру, который гулял по давно забытым людьми местам. Воздух был густым и сладким от запаха цветущих лиан, оплетших каменные скелеты. Девушка стояла на коленях, ее тонкие и изящные, но сильные пальцы счищали вековую грязь и мох с бледного, как лунный камень, изваяния. Статуя была почти неотличима от скалы, на которую опиралась — лишь угадывались черты лица, складка на лбу, застывшая в вечном удивлении. — Почти... почти... — шептала она, и ее голос был единственным звуком в этом безмолвном мире. С последним усилием она отломила кусок породы мешавший сдвинуть камень с места. Девушка отшатнулась, широко раскрыв глаза. Она прильнула к высокому парню с серьезным лицом, который молча наблюдал за ней из каменных пут. — Кэл... — ее голос дрогнул. Она посмотрел на лицо статуи, на застывшие черты, которые начинали медленно, мучительно оживать. Веко дрогнуло. Губы попытались сложиться в беззвучный вопрос. — Как ты? — тихо спросила она, и ее вопрос повис в воздухе, обращенный не только к этому незнакомцу, но и ко всему спящему миру, ко всем, кто ждал своего часа в каменных саркофагах. Ответом была лишь тишина, полная надежды и новых, еще не заданных вопросов.