Глава 1. Всемирная тишина.

Дисклеймер! Хоть в тексте и упоминаются имена Ло и Джон при повествовании, однако настоящие имена персонажей: Ло - Ложкин Алексей Джон- Ложкин Евгений Однако после главы «Предыстория» у Ло появляется кличка «Ло» и «Лошка» от фамилии «Ложкин», а Джон сменил имя во время жизни за границей, благодаря Саймону Солусу, на «Джона Дейви Харриса». ———•———•———•——— Байконур плавился в мареве полуденного зноя. Гул «Союза» уже сменился оглушительной тишиной, но воздух все еще трепетал от только что случившегося чуда. Ло стоял, запрокинув голову, хотя ракета давно исчезла в лазурной прорези неба, унося в безвоздушное пространство частицу его жизни, его труда. Его рука машинально потянулась к карману, где лежал телефон – позвонить маме, Саше… Жене. Но Женя был здесь. Он обернулся. Джон стоял в тени обслуживающей мачты, его идеальный костюм выглядел инородным телом на этой пропитанной машинным маслом и пылью земле. Их мимолетная встреча, тот короткий, колкий разговор после многолетней разлуки, висел между ними незавершенным заряженным разрядом. — Похоже, твои американцы в надежных руках – голос Ло прозвучал хрипло, он сглотнул комок пыли и чего-то еще. — Наши, во всяком случае, постарались. Джон не ответил сразу. Он смотрел на брата, на его широкие плечи, вмятину от наушников на его коротко стриженных волосах, на спокойную, уверенную усталость в его глазах. Он видел не ведущего инженера Роскосмоса, а мальчика с перебинтованными руками, который стоял спиной к кирпичной стене, заслоняя его от мира. — Они всегда в надежных руках, если ты где-то рядом — наконец произнес Джон. Его голос, обычно отточенный и холодный, дал небольшую трещину. — Всегда так было. Ло фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то теплое. — Да ладно. Перестань. Ты же теперь Джон Дейви Харрис. У тебя даже акцент другой. Ты, наверное, уже забыл, как по-русски-то ругаться. — «Идиот» я помню — парировал Джон, и уголки его губ дрогнули. — Проверено. Актуально. Они снова замолчали. Шум Байконура постепенно возвращался к своему обычному ритму, но вокруг них возник свой, особый кокон тишины. — Жень… — Ло первым нарушил молчание, его голос стал тише, серьезнее. — Почему? Почему так получилось? Мы же… Мы же команда. Джон отвел взгляд, наблюдая, как вдали кран складывает свою стрелу. — Команда… — он повторил это слово, как будто пробуя его на вкус. — Команда выживала. Мы выжили. А потом… потом нужно было жить. Каждый – своей жизнью. — Одному? — в голосе Ло прозвучала неподдельная боль. — Так получилось. — Джон посмотрел на него прямо. — Ты выбрал свой космос. Я – свой. Ты остался хранить очаг. Я… я полетел искать новые. Чтобы было куда вернуться. Или куда позвать вас. — Ты ни разу не позвал. Ни разу не попросил о помощи. — Просить? — Джон усмехнулся, и в его усмешке снова зазвучал тот самый, знакомый Ло язвительный оттенок. — Я же тебя учил всему. Считать, думать, драться… Просить — не учил. Не входило в программу. — Я бы приехал — просто сказал Ло. — Бросил бы все и приехал. Если бы тебе было плохо. Их взгляды снова встретились, и на этот раз Джон не отводил глаз. Маска Джона Дейви Харриса окончательно треснула, и сквозь нее проглянул изможденный, усталый Евгений Ложкин. — Я знаю — тихо признался он. — Поэтому и не звал. В его словах не было высокомерия. Была страшная, леденящая откровенность. Он не мог позволить брату, который наконец-то начал жить своей, нормальной жизнью, снова бросить все ради него. Не мог быть его вечной обузой. Ло понял. Понял без слов. Он видел ту же самую жертвенность, что была и в нем самом, только вывернутую наизнанку, обернутую в колючую проволоку гордости и отчуждения. — В этой ситуации идиот уже ты … — прошептал Ло, и в его голосе не было упрека. Только большая, взрослая, братская нежность. — Мы же навсегда команда. Даже если ты на Марсе, а я – в этом пыльном аду. Понимаешь? Джон сжал губы и кивнул. Слов больше не было. Они сказали все, что могли сказать за эти несколько минут, стоя под казахстанским солнцем. Вдали засигналил служебный автомобиль – черный, с затемненными стеклами. Время Джона здесь истекло. — Мне пора — он поправил манжету, снова возвращаясь к своей роли. — Вечернее собрание, меня ждут... — Про окаменевших ласточек? — Ло хмыкнул. — Про глобальную палеонтологическую аномалию — поправил его Джон с прежней учёной серьёзностью, но уже без прежней холодности. — Массовое и мгновенное окаменение целого вида по всей планете – это не частный случай, а вызов всей современной науке. И поскольку событие относительно недавнее, мой отдел в NASA причастен к изучению и поиску причин. Он сделал шаг к машине, потом обернулся. — Лёша… — он редко называл его так. — Ты… молодец. Очень. Береги себя. Ло хмыкнул от того, что его брат стал звучать как глупая версия Гугл переводчика, а после просто кивнул в ответ, сжав кулаки в карманах рабочей робы. — Взаимно, профессор. Больше они не прощались. Не было ни объятий, ни рукопожатий. Джон сел в машину, и она плавно тронулась, поднимая за собой облако рыжей пыли. Ло стоял и смотрел, как оно медленно оседает на землю. Он не видел, как Джон в салоне автомобиля снял очки и на несколько секунд закрыл глаза, сгорбившись и постарев на десять лет. Он не слышал, как тот тихо, по-русски, выдохнул: « Черт… ». ____ Воздух в Национальном парке Пиннаклс был сухим и неподвижным, словно сама природа затаила дыхаешь в ожидании неизбежного. Длинные тени от причудливых скальных шпилей ложились на землю, превращаясь в острые, чёрные кинжалы. Среди этого древнего, почти марсианского пейзажа, неестественно ярко выделялась группа людей. Здесь, в самом сердце Калифорнии, под предлогом «выставки технологий» DARPA, собралась вся мощь американской научной и военной элиты. Повод был более чем серьёзным: по всему миру находили странные артефакты — идеально окаменевших ласточек. Их внутренние органы оставались нетронутыми, словно застывшими в мгновении ока, а материал, в который они превратились, не поддавался анализу. Он был гидрофобным, в основном состоял из железа со следами золота, не реагировал ни на какие вещества, кроме азотной кислоты, вызывавшей незначительный выброс ионов. Но главной сенсацией, которую доктор Ксено выложил перед изумлённой аудиторией, были результаты исследования мозговой активности одной из таких ласточек. — Слабый электрический сигнал… — его голос разносился по вечернему воздуху — … исходящий от ментальной активности. И больше ничего. Большинство изученных особей в состоянии «сна», их мозговая активность затухает. Но конкретно эта ласточка… она до сих пор в полном сознании. В толпе пробежал возбуждённый шёпот. Ксено, довольный эффектом, продолжил: — Да, джентльмены. Эта каменная статуэтка на самом деле жива. Она осознаёт себя. Она просто… заточена в камне. Стоя чуть поодаль от основного круга слушателей, Джон Дейви Харрис с холодным, почти скучающим видом наблюдал за реакцией собравшихся из-под своих неуместных солнцезащитных очков. Его тонкие пальцы с идеально подстриженными ногтями теребили уголок платка, торчащего из кармана его безупречно сидящего костюма. Платок был оранжевым в чёрную клетку — единственная вызывающая деталь в его строгом образе. — «Заточена в камне» — тихо, выдохнув, проговорил он, обращаясь к мужчине, стоявшему рядом. — Мелодраматично. И научно не корректно. Она не «заточена». Она инкапсулирована. Её биологическая структура замещена на молекулярном уровне, при этом когнитивные функции каким-то чудом сохраняются. Это не тюрьма, Саймон. Это феномен. Саймон Солус, его личный помощник, одетый в идеально отутюженный костюм нежного розового оттенка, едва заметно кивнул. Его борода, подстриженная с математической точностью, шевельнулась в тени наступающих сумерек. — Безусловно, мистер Харрис. Но позвольте заметить, «заточена» звучит куда более эффектно для этой… пестрой публики Он легким движением руки очертил пространство, где рядом с грубыми военными в камуфляже стояли учёные в белых халатах. — Они мыслят категориями захвата и освобождения. А не молекулярного замещения. — Они мыслят примитивно — отрезал Джон, его взгляд скользнул по генералам, чьи лица выражали скорее желание превратить это явление в оружие, чем понять его. — Ксено играет на их поле. Он говорит о «шансе выжить, если оставаться в сознании», если кто-то попадёт под действие этого «оружия». Он разжигает их самый примитивный страх. — А вы? — мягко спросил Саймон, поправляя розовый платочек в нагрудном кармане. — Что вы думаете об этом, сэр? Джон на мгновение замолчал, его пронзительный взгляд уставился на каменную фигурку ласточки, что держал его беловолосый коллега. — Я думаю, что мы имеем дело с фундаментальным переосмыслением законов физики и биологии, а может заодно и химии. Не уверен, что это какое-то оружие. Это… возможно, послание. Или приговор. И тот, кто его отправил, обладает технологиями, для которых мы — дикари с дубинами. Бороться с этим — идиотизм. Его нужно понять. В это время к ним подошёл Ксено, сияющий от внимания. Его глаза горели фанатичным огнём. — Джон! Саймон! Как всё элегантно, не правда ли?! Всё свидельствует о том, что мы имеем дело с настоящими окаменевшими ласточками! — он хлопнул Джона по плечу с фамильярностью, которую тот терпел лишь потому, что Ксено был его коллегой в NASA. — Всё сходится, кроме самого главного — механизма трансформации — холодно парировал Джон, не меняя выражения лица. — Ваши изучения не вызвали видимого обращения окаменения. Вы пробовали воздействовать ультрафиолетом? — Пробовали! Никакого эффекта! — Ксено развёл руками. — Как такое возможно? Мы никогда не видели такого минерала! Если это, конечно, вообще минерал… — Внутренние органы ласточки по-прежнему на месте — добавил Джон, глядя на Ксено поверх очков. — Такое изваять никому не под силу. Это просто невозможно. Вывод: это не подделка. Это реальный, необъяснимый феномен. И ваши спекуляции на тему оружия лишь отвлекают от настоящего исследования. Ксено на мгновение смутился, но тут же заулыбался. — Всегда практичен, Джон! Но иногда нужно думать и о финансировании. Пентагону нужны ответы, а не философские трактаты! — он понизил голос. — Кстати, насчёт того проекта по системам жизнеобеспечения… Ваши расчеты безупречны. Мы используем их в новой миссии. Джон лишь кивнул, мысленно уже вернувшись к данным по ласточке. Он ненавидел эти светские рауты под открытым небом. Он ненавидел, когда науку превращали в нелепое комедийное шоу. Внезапно его взгляд упал на мужчину в форме — мистер Стэн, известный снайпер, которого он видел в досье. Он с раздражительностью смотрел на лицо беловолосого ученого, словно мысленно уже готов был заткнуть его силой. «Глупость — подумал Джон. — Твоя раздражительность ничего не изменит, если этот начал что-то говорить». Он отвернулся, его глаза встретились с взглядом Саймона. В глазах помощника читалось полное понимание и лёгкая ирония. — Кажется, нас ждёт долгая ночь, мистер Харрис — тихо произнёс Саймон. — Похоже, что так — буркнул Джон. — Проследите, чтобы все образцы были надёжно упакованы и отправлены в мою лабораторию. Я хочу провести собственные тесты с азотной кислотой. Если есть хоть малейший выброс ионов… Он не договорил. Воздух вдруг изменился. Не стало тише — шум толпы никуда не делся. Он стал… гуще. Звуки как будто стали удаляться, замедляться, теряя свои высокие частоты. Давление в ушах резко возросло. Джон моргнул, и мир перед ним изменился. Всё вокруг — люди, машины, скалы — было пронизано ослепительным, салатово-зеленым, неестественным светом, который шёл словно ниоткуда и сразу отовсюду. Он был нестерпимо ярок, от чего слепил глаза даже через оправу очков. — Джон! — это крикнул Саймон, но его голос прозвучал громко, чётко и… одиноко, словно все остальные звуки мира уже умерли. Джон увидел, как тело Ксено, что опрокинул тот самый вояка - Стэн, в позе эмбриона, начало терять цвет и текстуру, превращаясь в идеальную статую из бледного, почти белого камня. Ужас, несовместимый с его рациональным умом, сдавил горло. Он попытался сделать шаг, но его ноги стали невероятно тяжёлыми. Лишь звук с той стороны проскочил до него: — … ОСТАВАЙТЕСЬ В СОЗНАНИИ!… — Разум Джона, всегда его главное оружие, взбунтовался. Он понял. Он всё понял. Это было оно. Мгновенное, тотальное, неизбирательное. Это был конец. — Саймон! — его собственный голос показался ему чужим. — НЕ СМЕЙ ЗАСЫПАТЬ! Ты меня понял?! Из под земли достану…— Он чувствовал, как холодная тяжесть поднимается от пяток к коленям, сковывая мышцы, вытесняя жизнь. Он повернул голову — единственное, что ещё мог слушаться. Саймон Солус, его надменный, ироничный, безупречный Саймон, смотрел на него. В его глазах не было страха. Была лишь ясная, холодная решимость. И абсолютная преданность. — Мистер Харрис! — Саймон сделал последний, порывистый шаг вперёд и накрыл собой Джона, прижимая его к груди, словно пытаясь защитить от невидимой угрозы своим телом, своим идеальным розоватым пиджаком. — Обещаю… это не конец… Джон почувствовал, как тело Саймона на его глазах становится твёрдым и холодным. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его зрение, был розовый платочек в кармане окаменевшего пиджака, прижатого к его лицу. Его последняя мысль была не о науке. Она была о далёком детстве, о брате, который всегда закрывал его собой от ударов. «Прости, мама… Прости, Саша… И прости, Ло… Я совсем забыл о самом важном… О вас, о тех, ком должен был дорожить…» Разум, величайший инструмент познания вселенной, застыл. Джон Дейви Харрис превратился в идеальную статую, заточённую в каменных объятиях своего самого верного помощника. ____ В это же время, на другом конце Земли, на космодроме Байконур, Ло стоял на раскалённом песке, задирая голову к безоблачному небу. «Союз» с международным экипажем уже несколько дней как был на орбите. Работа была сделана безупречно. Он улыбался, вспоминая недавнюю встречу с братом. Джон. Все такой же надменный и холодный. Но в его глазах, в последнем «береги себя», Ло увидел того самого мальчишку, который ночами сидел с ним над учебниками. Внезапно его рация взорвалась криками — сначала удивлёнными, потом переходящими в откровенную панику. Он обернулся, увидев зеленый свет, приближающийся к ним с молниеносной скоростью из-за горизонта. Переведя взгляд к командно-диспетчерскому пункту, тот увидел, как люди внутри начинают застывать на местах, превращаясь в бледные, неподвижные изваяния. Ужас, древний и всепоглощающий, ударил ему в грудь. Он отшатнулся, его «золотые руки», способные починить что угодно, беспомощно задрожали. — Нет… — прошептал он. — Женя… Он посмотрел на запад, туда, где за горизонтом была Америка, где был его брат. И всё его мужество, вся его сила, выкованная в гараже и закалённая в армии, разом покинули его. Ноги подкосились. Он рухнул на горячий песок Байконура. Он не плакал. Он не кричал. Он просто смотрел в пустоту широко открытыми, полными неподдельного ужаса глазами, чувствуя, как по его телу разливается леденящий холод, сковывая каждый мускул, каждую связку. Тяжёлое, могучее тело застыло в немой позе отчаяния. Его пальцы, всё ещё покрытые свежими мозолями от работы, впились в песок, который уже начинал превращаться в его вечную, каменную могилу. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина воцарилась на планете Земля. Прервался лишь шепот братьев, разделённых континентами, но навсегда объединённых одной и той же участью. _____ Момент, когда зеленый свет окатил планету, стал точкой отсчета новой эры — Эпохи Великой Тишины. Человечество, застигнутое врасплох в своих домах, машинах, на улицах и в полях, превратилось в безмолвные каменные изваяния. Их позы, выражения лиц — от ужаса до недоумения — навсегда застыли в мгновении, которое разделило историю на «до» и «после». Города, еще несколько мгновений назад кипевшие жизнью, затихли. На автострадах образовались вечные пробки из окаменевших автомобилей, их водители и пассажиры превратились в часть нового ландшафта. Самолеты, застигнутые светом в небе, рухнули на землю, оставив после себя лишь груды обломков, медленно поглощаемые природой. Вокзалы, аэропорты, торговые центры — везде царила зловещая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в пустых проходах и шелестом первых растений, уже пробивавшихся сквозь асфальт. С исчезновением человека-хозяина природа начала свое мгновенное и неумолимое наступление. Без ежедневного ухода улицы и парки быстро покрылись слоем пыли, грязи и прорастающими семенами. Неделя. Пыль и опавшие листья начинают покрывать статуи людей и машин. Первые травянистые побеги пробиваются сквозь трещины в тротуарах. Месяц. Сорняки и мелкие кустарники оплетают колеса автомобилей и ноги каменных фигур. Без электричества гаснут огни мегаполисов, и ночное небо впервые за сотни лет становится ясно видимым, усеянным бесчисленными звездами. Год. Вьющиеся растения и лианы карабкаются по стенам небоскребов, оплетая их зеленым ковром. Деревья прорастают сквозь крыши домов и бетонные плиты. Животные, осмелев, выходят из лесов и парков на улицы городов. Стаи птиц вьют гнезда на карнизах зданий и в салонах окаменевших автобусов. Десятилетие. Асфальт и бетон окончательно сдаются под натиском корней деревьев. Реки и ручьи, больше не сдерживаемые дренажными системами, разливаются, меняя свои русла и затапливая низко расположенные районы городов. Металлические конструкции начинают ржаветь и рушиться. Столетие. Леса полностью поглотили пригороды и наступают на центры городов. Дикие звери — олени, волки, медведи — свободно бродят по бывшим проспектам. Каменные изваяния людей покрыты толстым слоем мха, лишайника и почвы, многие уже почти неразличимы под зеленым покровом. От большинства деревянных построек остались лишь фундаменты. Без постоянного обслуживания творения цивилизации начали стремительно разрушаться. АЭС и ТЭЦ, оставленные без контроля, отключились или пережили катастрофы, но без людей последствия этих аварий остались локальными и быстро были поглощены природой. Плотины постепенно разрушались, вызывая мощные наводнения, которые смывали целые районы. Бетонные здания, несмотря на прочность, начали трескаться от перепадов температур и разрастания корней. Стеклянные небоскребы лишились стекол, и их скелеты стали огромными вертикальными садами. Старые каменные постройки — замки, соборы, пирамиды — продержались дольше всего, медленно превращаясь в руины, похожие на творения древних цивилизаций. Бумажные книги и документы в подавляющем большинстве сгнили, съеденные плесенью и насекомыми. Цифровые носители информации — серверы, жесткие диски, флешки — оказались бесполезными грудами пластика и металла без электричества и устройств для их считывания. Знания человечества, не высеченные в камне или не записанные на особо стойких материалах, были утрачены навсегда. Земля вернулась в свое доиндустриальное состояние, но с причудливыми артефактами ушедшей эпохи, вплетенными в новый ландшафт. Планета жила своей жизнью. Климат продолжал меняться, рельеф — трансформироваться из-за эрозии и тектонической активности. Исчезновение промышленности и резкое сокращение выбросов парниковых газов привело к постепенному изменению климата, но для мира, лишенного наблюдателей, это не имело значения. Единственными «свидетелями» этой титанической трансформации оставались бесчисленные каменные статуи, молчаливо взиравшие на торжество природы. Они стояли в полях, в лесах, на дне зарождающихся озер, на улицах исчезнувших городов — вечное напоминание о цивилизации, которая в один миг обратилась в камень и была стерта с лица Земли. Мир стал диким, прекрасным и безжалостным. Наступила настоящая эпоха Каменного мира. _____ Первое, что осознал Джон — это тиканье. Не звук, а его идеальная, математическая модель, отстукиваемая в чистом сознании, лишенном ушей, голоса, тела. Тик. Так. Тик. Так. Один удар — одна секунда. Механизм, запущенный в момент окаменения, работал безупречно. Его разум, величайший инструмент, который он так лелеял, стал его единственной реальностью и его вечной тюрьмой. Секунда 1. Секунда 2. Секунда 3... Мысли налетели вихрем, хаотичные и панические, пытаясь осмыслить произошедшее. Ксено. Свет. Саймон. Его тело, застывшее в последнем порыве. Розовый платок. Ткань, превращенная в минерал. Я инкапсулирован. Молекулярное замещение. Но сознание... сознание сохранилось. Как? Почему? Каков принцип? Секунда 47. Секунда 48... Он пытался пошевелиться, послать команду несуществующим нервам, мышцам, которых больше не было. Была только бесконечная, давящая тяжесть. Абсолютная темнота за веками, которые нельзя открыть. Абсолютная тишина, которую нарушал только бесконечный, безумный счет в его голове. Минута 1. Секунда 04... Паника начала кристаллизоваться в леденящий, всепоглощающий ужас. Вечность. Это навсегда. Я останусь здесь навсегда. Один. В темноте. В тишине. С одним лишь счетом. Мысленный вопль, который не мог найти выхода, echoed в замкнутом пространстве его разума, усиливаясь с каждой секундой. Минута 5. Секунда 12... Он заставил себя дышать — мысленно, по памяти, чтобы не сойти с ума. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Счет продолжался. Минута 6. Минута 7... Он начал анализировать. Это было единственное, что он умел. Единственное спасение. Гипотеза: процесс окаменения тотален, но не затрагивает электрическую активность нейронов, если она достаточно устойчива и структурирована. Мой мозг был в состоянии высочайшей концентрации. Он сохранился. Я — программа, запущенная на камне. Условия: отсутствие внешних стимулов, сенсорная депривация на уровне 100%. Риск: полная деградация личности, распад сознания, сумашествие... Час 1. Минута 03. Секунда 51... Счет стал якорем. Единственной константой в абсолютном ничто. Он считал секунды, минуты, часы. Потом дни. Он вел хронологию Апокалипсиса. День 1. День 2... Он представлял, что происходит снаружи. Дожди. Ветра. Солнце. Луна. Природа, отвоевывающая свое. Его научный ум строил модели эрозии, разрастания флоры, коллапса инфраструктуры. День 37... Мысли о семье врывались в его выстроенный мысленный бастион, как тараны. Мама. Ее усталое, испуганное лицо в последнем звонке. Она думает, я забыл о ней. Я не звонил... Я был слишком занят своим величием. Джон Дейви Харрис. Какой идиот... День 109... Саша. Ее смех. Ее рисунки. Он представил ее, застывшую в их старой комнате, с карандашом в руке. Прости, малышка. Я должен был быть рядом. Я должен был защитить тебя. Чувство вины было острее любой физической боли. Оно разъедало его изнутри, ведь он не мог от него убежать, не мог отвлечься. Он был прикован к самому себе. День 500... Примерно... Ло. Лёша. Алексей. Его брат. Сильный, добрый, упрямый дурак. Он выжил. Он всегда выживал. Он должен был выжить и в этот раз. Джон цеплялся за эту мысль, как за спасительную соломинку. Он на Байконуре. Он в своей стихии. Он... он тоже стал камнем. Эта мысль обожгла его, как раскаленное железо. Нет. Нет. Не он. Только не он. Он пытался представить его живым, но картина не складывалась. Зеленый свет был везде. Тотально. Год 3. День 14... Безумие подкрадывалось тихо, на цыпочках. Оно шептало на краю его сознания. Перестань считать. Нечего считать. Времени нет. Есть только вечность. Сдайся. Он сжимался — мысленно, духовно — в комок. Нет. Я не сдамся. Я выживал в детстве. Я выживу здесь и сейчас. А когда это «сейчас»?... Счет — это жизнь. Пока я считаю — я существую. Год 5... Год 10... Он начал терять ход времени. Счет превратился в механический, фоновый процесс. Основное пространство его разума занимали монологи. Диалоги с самим собой. С Ло. С Саймоном. С матерью. Он проигрывал все их разговоры заново, ища в них скрытые смыслы, ошибки, возможности, которые упустил. — Ты идиот, Жень! — Сам идиот, Ло. Я все просчитал. Все, кроме самого главного. Год 50... Год 100... Он составлял планы. Если чудо случится. Если камень рухнет. Первые секунды, минуты, часы свободы. Двигательная активность будет нарушена. Атрофия? Нет, не атрофия, замещение. Нужно понять принцип реверсирования. Нужен катализатор. Азотная кислота? Серная? Органические соединения? Нужно найти Ло. Нужно найти маму. Сашу. Нужно крикнуть им, что я здесь. Что я помню. Что я считал секунды для них. Год 500... Год 1000... Его «я» начало расползаться. Границы между прошлым и настоящим, между реальным и вымышленным, стерлись. Он был мальчиком в библиотеке, он был ученым в Оксфорде, он был статуей в пустыне. Он разговаривал с Саймоном, который отвечал ему цитатами из Шекспира и сухими научными сводками. Он спорил с Ксено о природе явления. Он просил прощения у матери на чистом, забытом русском языке, на котором уже почти не думал. Год 3718. День 214. Секунда 08... Счет продолжался. Это был долг. Обет. Молитва. Единственное, что связывало его с тем, кем он был. С Евгением Ложкиным. С Джоном Дейви Харрисом. С братом Алексея. Сыном Ольги. Я здесь. Я помню. Я жду. Тик. Я не забыл. Так. Я не простил себя. Тик. Но я буду бороться. Так. Пока я считаю — я есть. Тик. Пока я есть — есть надежда. Так. И в кромешной тьме каменной темницы, под грузом тысячелетий, его разум, давно уже перешедший грань безумия, но не сдавшийся, продолжал свой бесконечный, одинокий отсчет. Секунда за секундой. Мысль за мыслью. В надежде на то, что однажды этот счет прервется. И первым, что он услышит, будет не тиканье часов, а голос брата. Сознание Джона, некогда самый острый и отточенный инструмент во вселенной, было заточено в каменную тюрьму без дверей и окон. Оно стало и палачом, и жертвой, и единственным часовым в этой вечной ночи. Он считал. Это был его якорь, его единственная мантра, его способ не сойти с ума. Секунда. Еще одна. Еще. Он вел хронологию Апокалипсиса, мысленный календарь, испещренный виртуальными пометками о смене времен года, которые он не видел, о бурях, которых не слышал. Год 3718. День 302. Секунда 11... 12... 13... Его мир был сужен до математической абстракции времени и давящей, недвижимой тяжести, что сковала каждую частицу его бытия. Он был памятником самому себе, замурованным в собственное тело. Но затем в безупречную механику его внутренних часов вкралась аномалия. Год 3718. День 302. Секунда 47... 48... Не звук. Не чувство. Изменение состояния. Едва уловимое, на уровне квантовой физики его каменного естества. Слабый, едва различимый импульс, пробежавший по кристаллической решетке, что заменила ему плоть и кровь. Что-то чужеродное. Влажное. Химически активное. Секунда 49... 50... Его мысленный взор, десятилетиями блуждавший в пустоте, резко сфокусировался. Он анализировал, как сверхчувствительный спектрометр, пытаясь идентифицировать вторжение. Вода. Растворенные соли. Следы... азота. Азотная кислота? Слабая, разбавленная, но... но она была. Секунда 51... 52... Она сочилась сквозь песок и породу, пропитывая основание его каменной формы, в которую он был превращен. Та самая азотная кислота, на которую он указывал Ксено! Та, что вызывала незначительный выброс ионов у окаменевших ласточек! Она здесь. Она достигла его. Надежда, острая и болезненная, как удар ножа, пронзила ледяную броню его отчаяния. Он мысленно ухватился за нее, как тонущий за соломинку. Но разум, закаленный в тысячелетнем одиночестве, тут же подал голос скепсиса. Слишком слабая концентрация. Ничтожное количество. Она ничего не изменит. Она лишь еще один жестокий эксперимент судьбы. Однако импульсы не прекращались. Они усиливались. Микроскопические капли кислоты, просочившиеся из какого-то подземного ручья, измененного временем и геологией, продолжали свою невидимую работу. Они вступали в реакцию с минеральной структурой его «тела», вызывая крошечные, но необратимые изменения на молекулярном уровне. И тогда он почувствовал это. Небольшое напряжение где-то в области спины, где камень руки Саймона прижимался к его собственному. Микротрещина. Не слышимый хруст, а его идеальная мысленная модель. За ней — еще одна. И еще. Это был мгновенный коллапс, неумолимый процесс распада. Эффект домино, запущенный каплей химии в бескрайнем море камня. Его каменная оболочка, непроницаемая на протяжении тысячелетий, начала терять структурную целостность. Трещина... еще одна... сеть трещин... Он чувствовал, как его сознание, столько лет сжатое в идеально герметичной точке, вдруг получило крошечный, микроскопический выход. И это было прекрасно. Весь его разум, вся его воля, вся ярость, копившаяся веками, сконцентрировалась в одной точке — в точке разрушения. Он не пытался остановить процесс. Он мысленно подталкивал его, направлял, как раскалывающийся лед направляет течение воды. Камень вокруг него не просто трескался. Он шелушился, осыпался мелкой, сухой коркой, словно старая, обуглившаяся кожа. Тысячелетние наслоения пыли, почвы и минералов отслаивались, обнажая более глубокие, еще не тронутые слои его каменной тюрьмы. И в этот момент его внутренний счетчик, верный спутник на протяжении всей вечности, замер на отметке Год 3718. День 302. Секунда 59. Тиканье прекратилось. Вместо него в абсолютной тишине прозвучал новый, невероятный, невозможный звук. Хруст. Реальный. Физический. Громоподобный в своей тишине. Это лопнула каменная скорлупа у его глаза. И сквозь образовавшуюся щель хлынул свет. Слепящий, режущий, невыносимо яркий после вечной тьмы. И... воздух. Влажный, прохладный, пахнущий гниющими листьями, сырой землей и чем-то еще, неизвестным, диким. Его веко — настоящее, плотьное, мускульное — дёрнулось. Пыль, вековая пыль, осыпалась с его ресниц. Он был третьим. После Ксено, чей камень треснул от внутреннего напряжения воли, и Стэна, разбившего свою темницу почти силой. Джон освободился благодаря холодному, безжалостному расчету — даже здесь, в самом акте освобождения, была его неизменная логика. И он был не один. В мире, который он вновь видел, вновь чувствовал каждой оживающей клеткой своего тела — мире диком, чуждом и бесконечно одиноком. Ло, его брат, его опора, его вечный спаситель, не очнулся рядом. Его статуя, сброшенная ударной волной или просто засыпанная песком, покоилась где-то в глубинах бескрайних песков Байконура, все еще ожидая своего часа. Ожидая, что брат придет и на этот раз спасет его. Но Джон пока мог спасти лишь себя. И первый его шаг в новом мире был судорожный, неуклюжий рывок, падение с каменного постамента в колючие заросли папоротника, и тихий, безумный хохот, смешанный с нервными движениями тела, под аккомпанемент бесконечного шелеста листьев на ветру. ———•———•———•——— Спасибо за прочтение главы! Надеюсь вам понравилось! :3 А еще хочу сказать, что у меня есть тг канал где выходят новости по аушке https://t.me/ewe_lution