Католический ад

      Автор: jullkeller       Саммари:       После падения Гарри Поттера Джинни Уизли и Луна Лавгуд скрываются в маггловской католической общине. Пока Луна ищет утешение в вере, Джинни всё глубже погружается в кошмары, где Волдеморт обретает лицо Тома Реддла — человека, к которому она была сильно привязана в детстве. Но когда сон проникает в реальность, Джинни понимает: он всё ещё ищет её.       

I

      Джинни видела, как Гарри посинел. Не просто увидела — почувствовала. Как будто внутри неё что-то оборвалось, будто сквозь её сердце прошёл разряд, парализующий, опустошающий. Что-то тёмное, неправильное зашевелилось внутри, заставило согнуться, дёрнуться. Это была не просто смерть — это была гибель надежды. Его тело с глухим звуком ударилось о пыльный бетон, и в ту же секунду она закричала.       Её крик утонул в пространстве, не прорвавшись наружу — он застрял в груди, в горле, в сердце. А откуда-то, словно из иного мира, глухо, будто эхом с подземных глубин, донёсся голос Волдеморта:       — Гарри Поттер пал! Война окончена!       Пожиратели Смерти, уже не люди, а тени, расплывшиеся в темноте, закричали в ответ. Их вопли, свист и хохот сплелись в невыносимый гул — он хлестал по ушам, по нервам, словно бешеный рой ос. Джинни казалось, что они вгрызаются прямо в её голову, прокусывая плоть боли и страха.       Кто-то прикоснулся к её руке — крепко, но нежно.       — Ты должна аппарировать. Сейчас же, — голос отца. Едва слышный, срывающийся шёпот, чуждый и родной одновременно. Он почти наклонился к ней, повернул голову совсем слегка, незаметно для других, и взгляд его молил. Он держался, как мог, но в глазах был ужас.       Джинни покачала головой. Слёзы подступили к глазам, но она их не выдала.       — Я не могу, — прошептала она. — Не сейчас…       — Можешь. И должна. Ты знаешь куда, — голос Артура стал надтреснутым, высоким, как будто сам он задыхается. Его губы дрожали, как у человека, который вот-вот упадёт на колени.       И тут другую руку Джинни сжали чьи-то тоненькие, тёплые пальцы. Страх пронзал тело, заставил обернуться. Рядом сияло лицо Луны Лавгуд — бледное, почти светящееся — оно было единственным пятнышком белой краски на тёмно-кровавом полотне поражения. Мир рушился, а она стояла, как будто всё уже знала. Как будто приняла.       — Вы обе. Немедленно, — Артур вновь зазвучал резко, словно отрезал. — Вы несовершеннолетние. Вам нельзя… нельзя видеть, что будет дальше.       — Но я…       — Мы уже потеряли Фреда. Хватай Луну. Сейчас же.       Он отпустил её руку. И в этот момент Джинни поняла — он просит не как отец. Он прощается. Он умоляет. Он не может больше ничего. Не может защитить, не может дать отпор злу, не может даже просто быть рядом.       И Джинни больше не спорила. Рывком скользнула за его спину, схватила Луну и прижала к себе. Тонкие руки обвили её в ответ — и в следующее мгновение всё исчезло. Мир сорвался с оси. Свет, образы, отголоски чужих голосов, треск, крики, смех и смерть — всё завертелось в водовороте, и их не стало.       Они аппарировали.       Литтл Уингинг. Два месяца спустя.       Джинни проснулась в постели Луны. Снова. Белые локоны Лавгуд прилипали к её раскаленному, вспотевшему лицу. Подруга гладила её по волосам — нежно, с осторожностью, будто боясь дотронуться слишком сильно. Тихий голос шептал у самого уха:       — Всё хорошо. Ты в безопасности. Это просто сон. Всего лишь сон…       Но Джинни уже не верила этим словам. Потому что то, что приходило к ней по ночам, было не «просто». Не «всего лишь». Оно было страшнее действительности, ярче прошлого, оно пахло кровью и мраком, как будто сама тьма нашла путь в её разум.       Ей снился Волдеморт. Почти каждую ночь. Его безобразное, искажённое тело змея, залитое кровью. Лицо — без черт, без возраста. Его руки, цепкие и костлявые, сжимали палочку, и каждый её взмах — смерть. Один, десять, сотни — тела с глухим стуком падали в грязь, как куклы с обрезанными нитями.       Со временем сны стали хуже. Образ Волдеморта сменило другое лицо — лицо Тома Реддла. Молодое, благородное, красивое — лицо, которое она помнила с детства. Только теперь оно было старше, хищнее. Глаза — умные, холодные, выжидающие. Злые и холодные. И то, что он делал… было куда страшнее, чем безликий ужас Волдеморта. Он творил страх, сеял смерть, а выглядел при этом как обычный человек.       Джинни видела обрывки.       Гермиона — в клетке, обнажённая, сгорбившаяся на сыром каменном полу. Она прижимала к себе грязную тряпицу, тщетно пытаясь укрыться. Том подходил к прутьям, поднимал палочку — и она начинала корчиться в муках. Беззвучно. Без пощады.       Деннис Криви — крошечный, как тогда, в первом классе — сжимал в объятиях тело брата. Колин был мёртв. Волдеморт проходил мимо, медленно, с наслаждением. Он хотел, чтобы жертва знала, чтобы видела, поэтому наклонялся и шептал:       — Повернись.       И мальчик поднимал глаза — и умирал. Потом тела лежали рядом, словно уснули вместе.       Симус — тот самый, всегда весёлый, шумный, заводной — в её снах едва дышал. Он тоже был в клетке. Его тело содрогалось от боли, пальцы судорожно вгрызались в решётку.       И всё это — как будто её глазами. Словно она сама — наблюдатель, свидетель, не способная ничего изменить. Словно она смотрит на это глазами Волдеморта.       Каждое утро Луна повторяла:       — Это был только кошмар. Он не может тебе навредить. Ты проснулась. Всё прошло.       И Джинни кивала. Да, конечно. Но внутри знала: не прошло. Просто стало тише. И глубже.       Они скрывались в маггловском городке Литтл Уингинг — том самом, где Гарри когда-то провёл своё детство в доме, полном тишины, презрения и замков на дверях. Он оставил Джинни адрес католической общины на окраине пригорода ещё в начале битвы. Будто знал, как всё закончится. Будто чувствовал, что не вернётся живым.       Когда Джинни и Луна наконец нашли этот место, они едва держались на ногах. Измождённые, молчаливые, чужие. Настолько потерянные, что управляющая общиной даже не стала задавать лишних вопросов. Им открыли дверь. Им позволили остаться.       Почти сразу девушек представили отцу Ричарду Бейли — мужчине лет сорока пяти, с усталым, но добрым лицом и руками, вечно пахнущими воском. Он быстро понял, что Джинни и Луна почти ничего не знали о религии. Ни традиций, ни терминов, ни молитв. Но видел и другое: страх. Тот, что стирает грань между чужими и своими. И потому не настаивал, не давил.       Их поселили в небольшой комнатке — скромной, но тёплой. За окном — сад, по утрам наполненный запахом сухих трав и утреннего ветра. В центре общины возвышалась небольшая церквушка, из которой по вечерам доносилось тихое пение органа и запах ладана.       Поначалу всё происходящее казалось им временным. Как будто они просто пережидают бурю. Но дни шли, и страх не отпускал. Он определял их поступки, делал их послушными, смиренными. Они изучали правила, расписание служб, иерархию. Джинни будто выучивала чужой мир с нуля — цеплялась за ритуалы, как за последнюю возможность сохранить в себе что-то человеческое.       Луна всё принимала легче. У неё, казалось, был другой взгляд на происходящее — отстранённый, как будто она уже прошла через боль и теперь просто несла её с собой, не позволяя утопить. Джинни же... просто медленно сходила с ума. Она заучивала молитвы наизусть, будто это могло стереть из памяти то, что она видела. Сначала просто молилась на службах. Потом Луна начала водить её на исповедь.       — Это помогает, Джинни, — говорила она мягко, — Ты не обязана рассказывать им про наш мир. Просто говори о боли. О потере. О вине. О том, что тяготит.       — А что тяготит тебя?       Луна задумалась. Улыбка её поблекла, стала тонкой, печальной.       — То, что мы ушли. Что оставили их там, — она выдержала спокойную паузу, — Хотя я знаю, мы поступили правильно. И всё равно… часть меня — всё ещё там.       Она замолчала, и Джинни почувствовала, как холодно стало в комнате.       В один из дней — в душное августовское воскресенье — Джинни снова оказалась в исповедальне. Она сидела на тёмной скамье, низко опустив голову. Кулаки сжимали складки длинной юбки, словно ткань могла защитить её от всего, что рвалось наружу.       Обычно она говорила здесь о потерях. О брате. О Гарри. О будущем, которое теперь казалось ей всего лишь пустой страницей. Но сегодня что-то изменилось. Что-то внутри подтолкнуло её заговорить о том, о чём она никогда никому не говорила. О том, что годами гноилось под кожей.       Её голос дрожал:       — Я… никогда не делилась этим. Ни с кем, — за решёткой была тишина, — Был человек… тот, кто отнял у меня всё… Он обрезал на корню моё существование. Но я… я любила его когда-то. И он до сих пор посещает мои сны.       В ответ — неожиданно низкий, насыщенный мужской голос, звучащий небрежно, почти с удовольствием:       — Как прелестно.       Джинни замерла.       — Простите… Что вы имеете в виду, отец?       И тут голос снова заговорил — уже совсем не как священник. Слишком живо, слишком хорошо знакомо.       — Что ты, Джиневра Уизли, — в это мгновение свет пробил исповедальню, словно здесь и сейчас использовали магию, — Скучаешь по мне.       Решётка осыпалась прахом, будто она и не существовала вовсе. Пространство содрогнулось — и он появился.       Лицо. То самое лицо. Не безобразная маска змея. Нет. Красивое. Жестокое. Человеческое. Том Реддл. Волдеморт. В его тёмно-синих глазах, которые запомнились Джинни в детстве, теперь горело что-то чужое — что-то красное, кровавое, лишённое всего живого. Он смотрел на неё с надменным, невыносимо близким выражением, от которого под кожей ползали иглы.       — Я искал вас, двух идиоток, слишком долго, — продолжил он. — И теперь пришёл за тем, что по праву принадлежит мне. И оно… у тебя.       Джинни не могла отвести взгляд. Она едва дышала. Её ногти вонзались в кожу бедра под юбкой, царапая до боли, до крови. Почти разрывая.       «Это сон. Это просто сон. Пора проснуться».       Но она… не просыпалась.